Реши это

Я позвонил маме и сказал, что приеду в гости раньше, чем планировал, и привезу с собой друга. – Да, я знаю, дорогой. Как ты думаешь, почему я готовлю твою комнату? Пытаться удивить ее было бесполезно. Когда мы добрались до дома, было уже раннее утро. Я сделал бутерброды, пока он собирал вещи, а потом он убрал за мной, пока я собирал вещи. После этого мы оба вздремнули пару часов и поднялись к семи. Я отправил электронные письма всем, с кем должен был встретиться в понедельник, дал Марисоль выходной, дал выходной телохранителям и рассказал Кэлли, что мне нужно сделать в доме, пока мы с Ником будем в Аризоне. Брент, маленький ублюдок, тоже получил выходной; ему будет гораздо труднее, когда он вернется. Если я позволю ему вернуться. То, что он не поручился за Исая на вечеринке у Фроста Уоррена, и то, что Ник пострадал из-за этого решения, было критической ошибкой, которую я не мог исправить прямо сейчас. Телесные повреждения ему не грозили. Мы поехали в аэропорт Санта-Барбары, оставили Тойоту на долгосрочной стоянке и отправились чартерным рейсом в аэропорт Флагстафф-Пуллиам, расположенный к северу от Седоны. Признаться, мне нравилось быть богатым и с помощью частного самолета избегать пробок и толпы в крупных аэропортах. Я занял место рядом с Ником, и стюардесса сразу же предложила мне что-нибудь выпить. – Только бутылку воды, пожалуйста. Она принесла ее мне и стакан апельсинового сока для Ника. Я взял свою воду и повернулся к нему. –У тебя была отличная ночь вчера, – заверил я его. – Я горжусь тобой за то, что ты не заказал его с рюмкой водки. – Думаю, со временем я смогу с этим справиться, – сказал он мне, – но я хочу, чтобы между мной и моими старыми привычками было побольше времени и пространства. – Хорошо, – ответил я, улыбаясь ему, теперь уже гораздо шире, чем просто от гордости. Он положил руку на мое запястье, его пальцы скользнули по ободку и стеклу моих часов. – Может, тебе стоит купить такие же, а? – Что? – Ролекс, – сказал я, и мой голос сорвался, потому что на меня снова смотрели его великолепные глаза. Я не был невосприимчив к его чарам. Когда он был меньше, хрупче, не подходил для игр, я отмахнулся от него, отнеся его к категории детей, слишком юных для меня, но теперь, внезапно, все было иначе. Он был другим, и то, как он прикасался ко мне, хватался за мой бицепс, когда вел меня от долгосрочной парковки к терминалу, клал руку мне на спину, когда вел меня к самолету, а теперь обхватил мое запястье, нежно и твердо одновременно, - все это, забота и контроль одновременно, сильно заводило. Это было не то, чем я делился с большинством любовников. Мужчины, с которыми я спал, хотели подчиняться мне, умоляли использовать мои размеры и силу, чтобы управлять ими. Я был хорош в постели. Я не хвастался. Я работал над этим и следил за тем, чтобы они были удовлетворены, прежде чем отпустить меня. Меня никогда не обвиняли в эгоизме в постели. В других местах - да, Боже, но не здесь. Дело в том, что мне нравилось, когда меня ласкали и держали. Я получал от этого удовольствие. Вне постели я должен был контролировать почти все, но в постели я предпочитал отдаваться кому-то другому. Так что да, с самого начала я мог сказать, что Ник Мэдисон, безусловно, красив. Я понимал, почему легион фанатов падал в обморок от его великолепных глаз, сочных губ, мускулистых форм и глубокого сексуального вибрирующего голоса, но на меня это никак не влияло. До сих пор. Сейчас, прижавшись к нему, я не мог представить, что оттолкну его. Он физически вел меня в самолет, и я чувствовал, как мое тело реагирует на это, пылая жаром, хотя мой разум посылал всевозможные предупреждающие сигналы. – Мне нравится, как они смотрятся на твоем запястье, – сказал он мне. – Думаю, мне нужно купить тебе что-нибудь для другого, например, бусы или тяжелую цепочку. – Тебе не нужно ничего мне дарить, – заверил я его. – Посмотрим, – сказал он, его глаза перебегали то на мое лицо, то в сторону. Мы приземлились, и, пока мы шли к стойке проката автомобилей, я был ошеломлен тем, что в шляпе с козырьком и очках вайфарер Ник Мэдисон остался совершенно неузнанным. – Как, по-твоему, Кларк Кент делал это все эти годы? – спросил он меня на парковке, когда мы подошли к арендованному им «Ленд Роверу». – Садись в машину, – приказал я ему. Мне было приятно слышать его хихиканье. – Нам действительно не нужно было ничего такого большого, – сказал я ему. – Я люблю ездить в роскоши, – объяснил он. – А так я могу забраться на заднее сиденье и вздремнуть, пока мой водитель делает всю работу. – Твой водитель? Он захлопал ресницами, глядя на меня. Он поддразнивал, был игрив, и по какой-то причине у меня странно защемило в груди. Это было так необычно. Удивительно, но он мог читать в машине. – А ты не можешь? – Нет, меня очень укачивает в машине, – признался я. – Хм... Он немного помолчал, любуясь пустынными пейзажами, пока мы выезжали на автостраду. – Ты собираешься уволить Брента? – спросил он неожиданно. – Я склоняюсь к этому, – ответил я ему. – Если только ты не думаешь что-то другое. – Я думаю, что Брент не рад тому, что помогает, понимаешь? – Нет. Что ты имеешь в виду? – Он хочет быть звездой. – Все хотят быть звездами. – Нет, – поправил он меня. – Подумай о Фаэтоне. Он... – Он назван в честь разновидности кареты. Ты знаешь об этом? – Послушай, – сказал он, усмехаясь, – Фаэтон не хочет быть звездой, не так, как ты думаешь, не так, как Брент. Фаэтон хочет, чтобы люди спрашивали: «Кто одел Ника Мэдисона?», «Кто додумался подобрать ему такую серьгу или такой оттенок помады?», «Он выглядит потрясающе, интересно, может ли тот, кто создал этот образ, создать его для меня?». Он получает удовольствие от этой отраженной славы, от того, что он новатор и эксперт. Фаэтон не хочет быть в центре внимания; Брент хочет быть в центре внимания. – Это не сработает, – сказал я Нику. – Он не позволил Исаю попасть на вечеринку, тем самым подвергнув тебя опасности. Я не понимаю, как я могу оставить его на работе после этого. – Что ж, я подчинюсь твоему мнению, ведь я уже однажды его уволил. – Может, нам стоит прислушаться именно к твоему мнению? – Нет, – мягко сказал он. – Я не хотел, чтобы ты был в моем доме, в моей жизни, и я еще никогда так не ошибался в ситуации или человеке. – Да? – Да, – сказал он, откручивая крышку с бутылки воды и передавая ее мне, после чего вернулся к чтению чего-то на своем телефоне. – Что такого интересного? – Это письмо от Кары. – Ладно, я клюнул. Что она пишет? – Она говорит, что Дерек, это ее бывший, – сообщил он мне, – из него вчера вечером выбили все дерьмо. – Прости, что? – Дерек, – четко произнес он, – сегодня в полном дерьме. – Правда? – Угу. – Думаю, некоторые парни очень быстро испытывают карму. – Карму? – Да, – сказал я, пожав плечами. – Парень пытается ударить свою девушку, но у него ничего не получается только потому, что вмешивается ее друг. Думаю, он получил по заслугам. – В этом есть смысл, – согласился он. – Хотя технически он ее не бил, и друг, я, тоже не сильно пострадал. – Но не из-за отсутствия попыток, а только потому, что ты успел убраться оттуда до того, как он смог сделать что-то похуже, чем немного поцарапать тебя. – Тоже верно. – Так что да, я выбираю карму. – Она также сказала, что когда Фрост и грузчики приехали к ней утром, чтобы забрать вещи, Фрост рассчитывал перекинуться парой слов с Дереком, но он был в больнице, где ему вправляли сломанный нос. – Ради интереса, как ты думаешь, возможно ли, что Фрост не обратил внимания на то, что Дерек пытался ударить его друга и... – Думаю, поскольку Дерек превосходит Фроста примерно на пятьдесят фунтов , шансы на то, что они сойдутся один на один и Фрост останется жив, чтобы рассказать об этом, весьма невелики. – Ах. – И это все? Это все, что ты можешь сказать? – Ага. А что? Он издал мурлыкающий звук, и моему члену очень понравился этот низкий урчащий звук. – Что это было? – вздохнул он, когда мы свернули, на мгновение сменив полосу движения, что было вполне нормально, поскольку мы были единственными на двухполосном шоссе, насколько я мог видеть. – Черепаха, – быстро сказал я, прочистив горло. – Я спасал ей жизнь. – Видимо, да, – согласился он. – Повезло, что у тебя такие быстрые рефлексы. Я промолчал. – Так вот, телохранитель Дерека, Винни... – И кто же такой этот Дерек? – Дерек Коннелли, – сказал он, как будто этого должно было быть достаточно. – Кто? – Он очень известный диджей, а также продюсер звукозаписи. Я хмыкнул. – В любом случае, – сказал он, растягивая слово, – Винни сказал... – Винни? – повторил я. – Да. А что? – У всех, кого ты знаешь, странные имена. Он прищурился на меня. – Как это Винни - странное имя? – Неважно. Продолжай. – Ну, Винни сказал Фросту, что он ничего не видел. – Когда ничего не видел? – Когда Дерека избивали. – Значит, он не очень хороший телохранитель, – подтвердил я, меняя полосу, чтобы объехать медленно движущийся минивэн. – Если бы он выполнял свою работу, он бы вмешался. – Фрост сказал Каре, что, по его мнению, Винни намеренно позволил Дереку получить побои, после того как Дерек попытался ударить ее. Кроме того, Винни попросил Фроста передать его извинения перед Карой за то, что его не было рядом, когда она появилась в доме прошлой ночью. – Похоже, он хороший парень. – Да, это так. Несколько минут мы ехали в молчании. – Тебе больше нечего сказать? – О чем? – О, я не знаю, – размышлял он, и я почти слышала, как работает его мозг. – Может быть, что-то о том, что Дерека вчера избили? – Понятия не имею о чем ты. – Нет? Я покачал головой. – Значит, ты считаешь, что тот, кто ударил меня, в итоге попал в больницу, и это просто карма. – Наверное, – сказал я, пожав плечами. – Что сказал Дерек? – Дерек прячется и ни черта не говорит. Кара рассказывает по всем социальным сетям историю о том, как он пытался ее вырубить, а я вмешался. – Ну, это, конечно, выставляет тебя в хорошем свете. – Да, это так. Но мне интересно, кого боится Дерек. – Ну, я не знаю, так как мы с тобой были на пути домой. – Посмотри на меня. – Я за рулем. – Тогда притормози. – Я хочу добраться до места, – объяснил я. – А ты? Разве ты не голоден? Тяжелый, обиженный вздох. Я взглянул на него и увидел, что он смотрит на меня. – Что? – У тебя устаревшие представления о справедливости, Локрин Барнс. – Иногда, – медленно начал я, – вы должны дать другим людям понять, каковы их пределы, и что если они их превысят, то ничего хорошего из этого не выйдет. – Это так? – Да, – заверил я его. – Возьмем, к примеру, Дерека. Он ошибочно полагал, что может ударить женщину на глазах у ее друга, а когда это действие было прервано, то вместо этого он попытался наложить руки на друга. – Ты просто невероятен. – Нет, послушай. Если ты Дерек, то теперь ты исправил это предположение. Так что в следующий раз, когда он соберется выбить из кого-то дерьмо, он, возможно, вспомнит об этом и подумает: «Интересно, а есть ли у этого человека, которого я собираюсь ударить, кто-то рядом, кому будет не все равно, что я причиняю ему боль?». – Тогда, конечно, повезло, что тот, кто его избил, преподал ему этот жизненный урок. – Конечно, повезло. Некоторое время мы молчали, глядя на покрытые кактусами километры пустоты. – Спасибо, что стал моим защитником. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Пусть будет по-твоему, – сказал он, протянул руку и положил ее мне на бедро. Он не убирал ее до конца поездки.

****

Думаю, он ожидал увидеть дом, похожий на его, скорее, курортный, но когда я свернул на дорогу, а там стояла сторожка для скота и забор с воротами, для открытия которых мне пришлось выходить, отпирать и распахивать, он был потрясен. Как только мы проехали, мне пришлось остановиться, вернуться и запереть ворота, а затем вернуться в машину. – Здесь нет камеры наблюдения? – Нет. – А дальше? Я покачал головой. – Но я погуглил, – сказал он мне. – У твоей матери огромная аудитория, она автор бестселлеров, так как же она здесь без охраны? – Я думаю, что нужно быть как Маргарет Этвуд, Стивен Кинг, Джеймс Паттерсон или гораздо более известной личностью, чтобы иметь ворота и людей, отделяющих тебя от остального мира. А я знаю людей, которые видели Стивена Кинга на заправке, так что я действительно думаю, что твое определение известности и популярность моей матери - это две совершенно разные реальности. – Ха. Через несколько минут он указал на фонарные столбы по обеим сторонам дороги, похожие на рождественские открытки. – Это для безопасности? – Думаю, они в основном декоративные, но ночью освещают участок, – сказал я, а потом уточнил. – Но все равно не очень хорошо, они не похожи на прожекторы, скорее на большие фонари на столбах. Нам пришлось остановиться, чтобы пропустить семейство хавелинов, затем пару койотов, и он восхитился всеми деревьями - не кактусами, а именно деревьями. – Это из-за воды, – сказал я ему. – Там есть вода? – Ручей, и да, ты увидишь, – заверил я его. – С ее заднего дворика видна Соборная скала, ее владения граничат с национальным парком, и это впечатляет, но Оук-Крик - тот факт, что он находится прямо на воде, - это действительно нечто. – Езжай быстрее, – подтолкнул он меня. Когда я остановился перед домом, мы оба вышли из машины, и он замер, глядя на большой фермерский дом с широким крыльцом и буйством растений и цветов, на ванны для птиц, кормушки для птиц, кормушки для пчел, кормушки для колибри и ветряные колокольчики всех мыслимых размеров и форм. Двойные двери из стекла и дерева стояли открытыми, и можно было сразу войти в дом и выйти с другой стороны. Он медленно повернулся ко мне. – Ты должен настоять на том, чтобы твоя мать обеспечила безопасность своего дома. Я хмыкнул. – Дорогой! Повернувшись, я увидел, что она идет к нам из своего розария, широкополая шляпа так же нелепа, как и в первый раз, корзина висит на руке, а рядом бегут ее собаки. – О, – сказал Ник, увидев девять собак, составлявших ее стаю, - все доберманы, некоторые с подрезанными ушами и хвостами, некоторые нет, но все выглядели одинаково устрашающе. Она взяла их всех из службы спасения, очень привязавшись к этой породе, и много раз терпела неудачи, потому что, когда приходило время сдавать собак, она не могла их отпустить. Судя по тому, что с тех пор, как я в последний раз видел ее два месяца назад, ее выводок увеличился всего с восьми до девяти, дела у нее шли лучше. Новое пополнение, Бруха, как сообщила мне мама, немного сдерживалась, поэтому я опустился на одно колено, и когда она приняла это за сигнал поприветствовать меня, они все разом полетели вперед. – Привет, ребята, – поприветствовал я их, когда они набросились на меня, скуля, пытаясь занять место, чтобы их погладили, и виляя хвостами, как сумасшедшие. – Встань на колено, Ник. Он опустился на оба, и они набросились на него, обнюхивая, облизывая, а когда Луи, крупный самец, вожак стаи, опрокинул его, остальные воспользовались этой возможностью, чтобы засунуть носы в уши и глаза, вылизать рот, понюхать волосы и поиздеваться над ним. Бруха осмотрела меня, решила, что я ей нравлюсь, и попыталась сесть ко мне на колени. Мама смеялась, когда дошла до нас, и я встал, чтобы поприветствовать ее, чувствуя, как меня охватывает спокойствие при одном только взгляде на нее. – Почему ты такой серый? – серьезно спросила она, скорчив гримасу. – В видеочате я вообще не могла понять, что ты серый. Я застонал, схватил корзину, поставил ее на капот арендованной машины, а затем поднял ее на руки. Я крепко сжал ее, поднимая над землей, а она обвила руками мою шею и так же крепко обняла меня в ответ. – Я тебя вылечу, – тихо проговорила она, протяжно вздохнув. – Тебе просто нужно поесть и полежать на солнышке, и, не буду врать, есть несколько крошечных вещей, на которые нужно обратить внимание. Список вещей, которые нужно было починить, всегда был длинным. Мне действительно нужно было найти для нее хорошего, надежного, честного мастера, который занимался бы всем этим между моими визитами. Поставив ее на ноги, я повернулся к Нику, который все еще хихикал, спасаясь от натиска собак, которым он подвергся. – Мама, это Ник Мэдисон. Ник, это моя мама, Шерри Барнс. Он радостно смотрел на нее, взъерошенный, немного сонный и растрепанный после того, как его растерзали ее собаки. Мгновенно он протянул ей руку. Она не обратила на это внимания, отмахнулась от него и шагнула в его объятия, приподнявшись на носочках, чтобы обхватить его за шею. Он быстро нагнулся, так как она была ниже ростом, и через мгновение я услышал, как она шепчет ему, но не смог разобрать слов. Он кивал, покусывая нижнюю губу, и, когда он отпустил ее, она сделала то же самое. Моя мама всегда была добра. Она никогда не отпускала первой; она позволяла тому, кто ее обнимал, принимать это решение. – Ну что ж, – сказала она, улыбаясь нам. – Берите свои вещи и заходите в дом. Я приготовила безалкогольный мичеладас, гуакамоле и эмпанадас, и, конечно же, мои знаменитые на весь мир острые куриные тахитос. Она крутанулась на месте и направилась к дому. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на Ника, он выглядел грустным. – Что это за лицо? – Ты сказала маме, что мне нельзя алкоголь? – Милый, – Ник посмотрел туда, где она стояла в дверях. – Я не пью, солнышко. Алкоголь мешает мне интерпретировать мои видения и быть единым целым с богиней. Я не хотела, чтобы ты был разочарован тем, что не можешь выпить, поэтому и объявила, что в них нет алкоголя. – О, – сказал он со вздохом, глядя на меня. – Мне очень жаль. – Нет, все в порядке, – заверил я его. Он хмыкнул и снова посмотрел на мою маму. – Я все время лажаю, когда речь идет о вашем сыне, мэм. – Что ж, главное - прояснить ситуацию, – заявила она. – И пожалуйста, ради всего святого, что тебе дорого, не называй меня мэм. Можешь называть меня любым ласковым словом, кроме «старушка» или «сладкая» - никогда не любила ни того, ни другого, – сказала она, понизив голос. – Но ты можешь называть меня Шерри, Шер, как певица, или мама Лока, хотя это и надоедает; или Селена, потому что, ну, мать-луна; или Гиджет или Гидж, потому что так меня называл мой дедушка; Рианнон, потому что богиня и, конечно, песня Fleetwood Mac; мама Шарлотта, потому что я люблю это имя; Регина, что означает королева, конечно; или Меле, что означает песня или поэма на гавайском языке, потому что, боже мой, разве это не прекрасно? Ник медленно повернулся, чтобы посмотреть на меня. Я пожал плечами, и он снова перевел взгляд на нее, потому что она еще не закончила. – А еще Иона, так хотел назвать меня отец, или... о, знаешь что, я думаю, это то, что нужно. – Я согласен на Шерри. Она скорчила гримасу и хмыкнула. – Немного скучновато, но ничего страшного. Когда я открыл заднюю дверь «Ровера», чтобы взять наш багаж, он был рядом со мной. – Думаю, она разочарована, – сказал он, выглядя расстроенным. – Нет, она просто надеялась на Гиджет или Гидж. Ее дедушке нравился этот фильм, и они не раз смотрели его вместе. Я воспользуюсь им в какой-то момент, пока мы здесь, и это сделает ее счастливой. Он уставился на меня. – Что? – Нет, ничего. – Выкладывай, – потребовал я. – Ладно, но нет способа сказать это и не показаться придурком. Я ухмыльнулся. – Давай угадаю. «Ты кажешься таким нормальным, раз она твоя мать». – Нет, – сказал он, прочистив горло. – Мне было интересно, как это ты такой скучный, если она твоя мать. Отмахнувшись от него, я взял свою сумку и повернулся, чтобы направиться к дому. – Я шучу, – поддразнил он, скользнув ко мне, положив руки мне на бедра и двигая головой, чтобы заставить меня посмотреть на него. – Да ладно, Лок, я шучу. Я зарычал на него. Наклонившись, он обхватил меня за талию и прижался лицом к моей шее. – Я играю с тобой, – пробормотал он, его теплое дыхание на моей коже вызвало непроизвольную дрожь. – С тобой не скучно, даже немного. – Давай, – подтолкнул я его, желая, чтобы он отпустил меня, прежде чем я сделаю то, что хочу, и схвачу его обратно. У меня возникло внезапное желание обхватить его руками. – Я умираю от голода. Он отпустил меня, бросился за своей сумкой, и я запер машину, пока он догонял меня. Собаки вернулись, чтобы убедиться, что мы не заблудились, идя к дому. Широкий ручей и тень пышной рощи деревьев, окружавших дом, немного охлаждали температуру снаружи, но это был конец августа, все еще жарко, поэтому мы вернулись внутрь, в тень и к вентиляторам. Ник был мгновенно впечатлен. – Если тебе станет слишком жарко, – сказала мама Нику, – я могу включить кондиционер, но я предпочитаю этого не делать. Мне не нравится быть отрезанной от природы. – Я тоже, – согласился он. – Я стараюсь держать двери дома открытыми, хотя у меня есть воздушная завеса, – сказал он ей. Она попросила его объяснить, и хотя он сказал ей, что воздух не пропускает жуков, она ужаснулась, что пчела может попасть в него и пострадать. – Мы должны защитить наших медоносных пчел, – настаивала она. – Безусловно, – быстро согласился он, слегка обеспокоенный тем, что она так категорична. – У меня есть друг, который держит пчел, – сказала она, вставая, чтобы принести нам еще воды со льдом, настоянной на ягодах. – Поэтому у меня есть свечи из пчелиного воска и все виды меда, которые только можно придумать. Он собирался помочь перенести вещи из кухни на стол, но она приказала ему сесть и отдохнуть. Я предложил свою помощь, а когда она скрылась, наклонился поближе и шепнул ему, чтобы он не спешил с едой. – Что ты имеешь в виду? Я мрачно посмотрел на него. – У нее тяжелая рука со специями, так что будь осторожен. Он насмешливо хмыкнул. – Я серьезно. Полегче. Он посмотрел на меня так, будто я явно заблуждался, и я покачал головой. Как только мы с ней сели за стол, мы втроем наполнили наши тарелки, и моя мама сразу же начала задавать Нику миллион вопросов, чтобы узнать его получше. Слушать их было приятно, и я обнаружил, что их общение делает меня счастливее, чем следовало бы. Почему меня волновало то, что он явно был влюблен в нее, а она в него, не имело смысла. Я как раз пытался разобраться в этом, когда она отправилась на свою огромную кухню за очередным кувшином воды и приготовлением тоста с авокадо, оставив нас вдвоем. Его вздох привлек мое внимание, и я понял, что он пристально смотрит на меня. – Что с тобой? – Все такое острое, – поспешно ответил он, допивая последнюю порцию воды. – Да, я знаю, – согласился я, ухмыляясь ему. – Я же говорил тебе. – Даже ее мичелада острая, – ныл он. – И она не шутила, когда говорила, что такитос острые. – Да, я знаю, – повторил я, бросив на него взгляд, который, как я надеялся, передавал, каким тупицей он был, не слушая меня. – Думаю, у нее давно сгорел индикатор остроты во рту. И завтра утром ты не должен пить ее кофе. – Что? Почему нет? – Потому что она делает его таким крепким, что однажды у моей бабушки воспалился мочевой пузырь. – Ты шутишь? – Думаю, мы уже выяснили, что я не шучу, когда речь идет о моей матери. – Господи, а чашки от него не пачкаются? – Любой кофе пачкает чашки, если дать ему отстояться, – уточнил я. – Думаю, ты хотел спросить, не отслаивается ли глазурь от внутренней поверхности чашки, и ответ - да. Его глаза широко раскрылись. – Это просто еще одна вещь, которая делает ее ею, – великодушно сказал я. – Ты должен смириться с этим, мой друг, – сказал я, прежде чем вернуться к поеданию сальсы. – А мы? – Что мы? – спросил я, засовывая в рот очередную чипсу. Лучше всего было съесть одну с сальсой, одну без, и чередовать так все время. – Друзья. – Ну, да. Мне кажется, мы к этому идем, не так ли? Он кивнул. – Я хочу, чтобы мы были действительно хорошими друзьями. Я вздрогнул, и его усмешка, а также то, как он потянулся к моему колену и сжал его, согрели меня изнутри, даже когда я продолжал сохранять страдальческое выражение лица. – То есть ты хочешь сказать, что, когда я уеду, мы все равно будем обмениваться рождественскими открытками, разговаривать по телефону и все такое? – спросил я, как будто это было самое худшее, что я мог придумать. Он выглядел испуганным. Я похлопал его по плечу. – В чем дело? Слишком ужасно, чтобы выразить это словами? – Нет, это не так - просто меня осенило, что да, ты собираешься уехать. – Как только ты начнешь работу над альбомом и твоя жизнь наладится, да, мне нужно будет уйти с дороги, чтобы ты мог жить дальше. Его взгляд задержался на мне. – Разве не этого ты хочешь? – Ты упускаешь суть, – сообщил он мне. – Разве я не живу с тех пор, как проснулся в ту первую субботу июня и обнаружил тебя на своей кухне? – О чем ты говоришь? – Думаю, можно утверждать, что я живу сейчас. – Ты хочешь поговорить о семантике? – Нет, – сказал он, и на его лице появились следы улыбки. – Я хочу сказать, что тебе не нужно уходить, чтобы я мог жить дальше. Эти два действия не являются взаимоисключающими. Я нахмурился. – Конечно, это так. Я - ремонтник, и к тому времени, как я выйду за дверь, ты уже будешь в полном порядке. – И почему ты должен уйти? – Ну, для начала, потому что ты не хочешь, чтобы я был там, когда... – Когда что? – Когда ты снова начнешь встречаться, – огрызнулся я. – Ты захочешь уединиться, и чтобы я не дышал тебе в спину... – Ты ошибаешься, – сказал он, и действительно, эти его глаза были просто нечто, золотисто-карие. Меня притянуло и удержало там. – Ты мне нужен. – Не навсегда, – хрипловато ответил я, глядя на сальсу. – Ты молод, Ники. Тебе нужно потратить кучу времени на свидания и знакомство с людьми, и наряду со всеми остальными удивительными переменами в твоей жизни найти подходящего человека тоже будет здорово. – Мне так нравится, что ты принимаешь все мои решения за меня. Я захихикал, поднимая глаза к его лицу. – Видишь, вот о чем я говорю. Я - жужжалка, и ты знаешь, что это правда. – Нет, – ответил он мягко, хрипло. – Я думал, что ты такой. Я много чего о тебе думал, а потом, не знаю, когда это было, но однажды вечером я стоял на террасе и понял, что слышу сверчков. Я усмехнулся, понимая, к чему он клонит, потому что это было вполне логично. – Я никогда раньше не был на улице и не слышал их, ни в новом доме, ни, тем более, в старом. – И это было хорошо? – Да, – сказал он со вздохом, его глаза были теплыми и мягкими, когда он смотрел на меня. – И когда я огляделся, все было там, где и должно было быть, не стерильно, не идеально, но чисто, и у всего есть свое место, и чувствуешь себя как дома. Я кивнул, потому что так оно и было. – Когда ты начнешь приглашать больше людей и позволять оставаться, тогда... – Нет. Теперь это похоже на уединение, – сообщил он мне, – и оно должно оставаться таким, мягким и простым, как убежище, а не как братский дом. – Рад это слышать, – заверил я его. – Думаю, тебе нужно место, где ты сможешь расслабиться, когда снова будешь регулярно выходить в свет. Он кивнул. – Потому что тебе это тоже нужно - путешествовать, ездить на гастроли, делать все, что положено, быть молодым, диким и сумасшедшим, но не потеряться в подводном течении. – То есть отрываться после шоу, но, может быть, заканчивать ночь ромашковым чаем и ложиться спать, а не напиваться до потери сознания и нюхать пару дорожек, когда встает солнце. – О, смотрите, его можно научить. Он рассмеялся, и его улыбка стала широкой. – Я не могу этого сделать, понимаешь? Я наркоман, и я всегда буду им. Но я думаю, что с этого момента мой кайф должен приходить из других мест. Я постарался не скривиться. – Что? Что с лицом? – Теперь я беспокоюсь, что ты превратишься в адреналинового наркомана или что-то в этом роде. Он насмешливо хмыкнул. – Нет, но не думаешь ли ты, что мне понадобится кто-то, кто присмотрит за мной? Я кивнул. – Вот почему мне нужно нанять тебе настоящего помощника. Кого-то, кто знает, что ты - его приоритет, в отличие от Брента. – Я не хочу, чтобы со мной путешествовал помощник, – пробормотал он. – Мне нужно что-то другое. Я покачал головой. – Ты не хочешь, чтобы с тобой путешествовал тот, с кем ты состоишь в отношениях. Тогда ты не сможешь быть самим собой, когда будешь в дороге. – Ты ошибаешься, – категорично заявил он. – На самом деле все наоборот. Я буду больше самим собой, и мне захочется показать себя, быть лучшим человеком, каким я могу быть каждый день. – Так не бывает, – объяснил я ему. – Всем нужно время на отдых. Он вдруг скрестил руки. – И ты знаешь это благодаря своему богатому опыту отношений. – Заткнись, – приказал я ему. – Ты слишком молод, чтобы спорить со мной по этому поводу. – Это вовсе не звучало покровительственно, – заверил он меня, вставая и оставляя меня одного за столом. – И, детка, ты очень ошибаешься. Прошла секунда. – Что, черт возьми, ты только что сказал? – огрызнулся я, поворачиваясь на своем месте. Он высморкался в салфетку, которую взял с собой. – Что... что я сказал? – Ты только что назвал меня деткой. Мгновенное лицо, словно он надкусил лимон. – Я не называл. Это просто выдача желаемого за действительное. – Прости? – сказал я, вставая. – Выдача желаемого за действительное… ты что, совсем с ума сошел? Он насмешливо хмыкнул, ничуть не испугавшись меня, а затем повернулся и пошел на кухню, где моя мама наносила последние штрихи на тост с авокадо. Он попросил у нее молока, и она улыбнулась, наливая ему стакан. Я стоял и смотрел на него, а он полностью игнорировал меня, с ужасом наблюдая за тем, как моя мама высыпает хлопья красного перца на пюре из авокадо. – Что? – спросила она, остановившись на середине тряски. – Ваш тост с авокадо тоже острый? – Острый? – спросила она, прищурившись на него. Он оглянулся на меня, и она тоже. – Что с тобой? – спросила она меня. – Ты выглядишь так, будто проглотил жука. Я вскинул руки и плюхнулся обратно в кресло. – Я получу тост с авокадо или мне придется сделать свой собственный? – Ооо, кто-то сегодня ворчит, – заметила она под нос. – И поскольку я тебя кормила, это не может быть из-за сахара в крови... – она вскинула голову. – Нет, – приказал я ей. – Думай, прежде чем говорить. – Милый, как давно ты этого не делал? Ник чуть не утонул в молоке.