Последний враг: Темные метки

      Визжащая Хижина одиноко торчала на холме, из-за гор выполз рассвет. Это была громкая ночь – или должна была быть, − но ночь приходила и уходила, и ни единый крик не тревожил сон деревни.       Жители Хогсмида заметили, что за последний год в доме с привидениями стало тише… но он не безмолвствовал. Хотя в последнее время оттуда доносилось и вправду меньше завываний и криков, чем за прошедшие годы. Но, если прислушаться внимательнее в ранние часы утра, можно было разобрать мелодичные такты фортепиано, тихие, как снегопад. И многим этот звук казался гораздо более тревожным.       Музыка доносилась вместе с ветром аккурат тогда, когда под одеялами пробуждалось тело, а глаза открывались навстречу новому дню. Иногда по утрам музыка была призрачной и траурной – именно такую мелодию ожидаешь от привидения. Но в другие рассветы музыка поражала своим задором, трелями рэгтайма из синкопированных нот и – если ветер дул в нужном направлении – смехом.       Это утро выдалось тихим, холодный ноябрьский ветер дул в окно, пробираясь сквозь щели. Он летел по улице, мимо паба и почтового отделения, и в конце концов проник в заколоченные окна Визжащей Хижины, поднимая вихри пыли и ероша волосы призрака, игравшего на фортепиано.       Разумеется, это был не призрак, а мальчик-подросток, сидевший за инструментом с горделиво распрямленной спиной, будто играл в большом концертном зале, а не в заброшенной лачуге. Его щеки порозовели от холода, но выражение лица было мечтательным и отстранённым, пока пальцы извлекали из клавиш мягкую мелодию. Тихую, успокаивающую, почти колыбельную.       Потому что у его ног спал другой мальчик, свернувшийся калачиком под чьим-то плащом, уложив голову на согнутую руку. Сквозь деревянные доски пробивались золотые лучи рассвета, один из них уже коснулся лица спящего мальчика. Он пошевелился, застонал, недовольно сморщился… и Ремус Люпин открыл глаза.       Он просыпался здесь раз в месяц в течение пяти с половиной лет, и все же каждое полнолуние было как первый раз, когда он озирался в мрачной лачуге: заляпанные кровью дощатые полы, изодранные когтями стены, сломанная мебель, блеск пыли в холодных лучах солнца. А с недавних пор по комнате начали танцевать мягкие переливы музыки.       Он вскинул голову и приподнялся на локте. Музыка умолкла. − Доброе утро, − Сириус развернулся к нему. – Как ты себя чувствуешь? − Отлично, − прохрипел Ремус и почти не соврал, несмотря на севший голос.       После полнолуния он всегда сипел. Наверное, потому что выл всю ночь. Но не было ни зверской боли, ни саднящих ран, которые обычно тревожили его по утрам, хотя притяжение луны все еще ощущалось, он чувствовал легкую тошноту и болезненную слабость. Он несколько раз вздохнул и собрался с духом, чтобы задать вопрос, на который всегда боялся получить неправильный ответ: − Ночью все хорошо прошло? − Конечно, − отозвался Сириус и достал – о чудо! – термос с чаем.       Он протянул его Ремусу, тот удивленно моргнул и с благодарностью отпил. Наверное, Сириус зачаровал термос, чтобы чай оставался горячим. Для пересохшего горла чай был словно мед, теплый и успокаивающий.       Сириус смотрел на него внимательно. − Ты что-нибудь помнишь?       Ремус задумался, прикрыл глаза и нахмурил брови. Без конца сменяли друг друга образы Бродяги и Сохатого… Отблеск лунного света на озере, плеск воды… − Мы были на озере? − Да! – радостно воскликнул Сириус и подался вперед. – Что еще?       Ремус попробовал покопаться в дебрях памяти, чувствуя себя утопающим, цепляющимся за соломинку… Но в голове стоял туман, сплошной туман. − Не знаю, − пробормотал он. – Больше ничего не могу вспомнить. − Все в порядке, − сказал Сириус. – Это больше, чем ты вспоминал так рано прежде. Мне кажется, это важно, Лунатик.       У Сириуса была теория, согласно которой Ремус «сходил с ума» в зверином обличье именно из-за стресса в изоляции. Суть заключалась в том, что, став членом «настоящей стаи» Бродяги, Сохатого и Хвоста, он лучше научится контролировать свои разум и память. Ремус не был уверен в своем отношении к этой гипотезе. Ему не хотелось контролировать разум волка. Да, его тревожила мысль, что внутри него живет паразит, захватывающий власть над его телом раз в месяц. Но это было лучше, чем альтернатива: осознать, что именно Ремус жаждет крови, что насилие – часть его натуры, а не волчьей.       Однако свои опасения он не стал высказывать, зная, что Сириус от них просто отмахнется. Он не понимал, каково это – жить насилием внутри, в крови. Откуда ему знать? Поэтому Ремус отхлебнул чай из термоса и спросил: − Еще что-нибудь мне надо знать?       Сириус подумал. − Нет. Учитывая обстоятельства, происшествий не было. ***       Одни полнолуния бывали тяжелее других. Он всегда это знал, но в прошлом не умел различать разные оттенки боли. Последствия плохого полнолуния могли заключаться в том, что волк разодрал себе грудь когтями, возможно, дело было в лунном притяжении или какой-то астрологической причуде, когда планеты выстраивались в парад, чтобы сказать: «Пошел ты на хуй, Ремус Люпин».       Пусть теперь, благодаря стараниям друзей, физические травмы стали незначительными, Ремусу все еще приходилось бороться с суровыми последствиями своей – за неимением лучшего слова – болезни. В дни, предшествовавшие полнолунию и следовавшие за ним, тело предавало его миллионом способов: ломота в костях, пульсирующая боль, истощение, слабость, иммунитет ни к черту, если по замку ходила какая-нибудь зараза – он её подхватывал. Дела шли лучше, чем прежде – намного, намного лучше, − но он не мог игнорировать тот факт, что борьба никуда не делась. Ему даже нравилась мысль, что это результат борьбы его тела с волком, как с жестокой болезнью. В самом деле, болезнью. Он сразу стал чуточку менее отвратителен себе.       Но лишь чуточку.       Во вторник после полнолуния Ремус все еще неважно себя чувствовал, но все равно отправился патрулировать вместе с Лили. Должно быть, выглядел он паршиво, поскольку, увидев его, она тут же сказала: − Знаешь, тебе не обязательно идти со мной. Я на этой неделе могу и сама справиться. − Нет, − тут же ответил Ремус, ему надоело чувствовать себя бесполезным довеском. – Я в порядке. − Хорошо, − сказала Лили, хотя едва ли ему поверила. – Сегодня на нас четвертый этаж.       На четвертом этаже делать было особо нечего, разве что предупреждать случайных студентов, чтобы они не забывали вернуться в свои общежития до наступления отбоя. Обычно такие вечера были приятными, поскольку у Ремуса с Лили всегда происходили интересные беседы. Однако сегодня она была на редкость притихшей. Весь вечер он чувствовал на себе её взгляд, несколько раз казалось, что она вот-вот заговорит, но она молчала. Он не жалел. Сегодня ему не хотелось лгать. − Даже не верится, что сейчас декабрь, правда? – спросила Лили, когда они свернули в очередной коридор. – Я его совсем не хочу. Ведь еще даже снег не выпал. Странно, да?       Похоже, она над ним сжалилась и решила завести непринужденный разговор. Он с благодарностью принял её подарок. − А мне и так нормально, − ответил Ремус. – Я терпеть не могу снег. − Снег не любишь? Как такое возможно? − Он холодный и мокрый, ходить трудно.       Лили рассмеялась. − Ой, а я его обожаю. Снег – это горячий шоколад, уютные посиделки у камина и Рождество. Хотя я еще не сделала ни одной рождественской покупки. − Я тоже, − признался Ремус. – Хорошо, что скоро выходные в Хогсмиде. − Вот да.       И она снова замолчала.       Задаваясь вопросом, что же такого сказал, Ремус прошел мимо огромного позолоченного зеркала, и в памяти что-то мелькнуло. Наверное, это было то самое зеркало, за которым его друзья нашли туннель. Не сознавая, что делает, Ремус остановился и уставился на богато украшенную раму. Прошлой ночью он ревниво слушал, как они в подробностях расписывали открытие, повлекшее за собой приключение в Хогсмиде. Приключение, которое он пропустил, будучи слишком измотанным приближающимся полнолунием. Его расстраивало, сколь многое он пропускал из-за своего состояния. Даже приключения, в которых он участвовал во время полнолуний, были скрыты от него, скрыты неуместной пеленой памяти, и чаще всего ему приходилось полагаться на чужие рассказы.       Он со вздохом подавил желание зацепиться пальцами за раму зеркала и отодвинуть ее. Он уже собрался отвернуться, но заметил собственное отражение и понял, почему Лили так за него переживала. Он был похож на смерть в плохой день.       Стоявшая позади Лили поймала его взгляд в зеркале. Выражение её лица было сочувственным и встревоженным. − Знаю, ты не любишь говорить о своей болезни, − сказала она, − и я не хочу совать нос не в свое дело, но… неужели они ничего не могут сделать?       Ремус отвернулся от зеркала, стыдясь своего внешнего вида и жалости, которую вызывал. С другой стороны, лучше уж жалость, чем отвращение. − Нет, − пробормотал он. – Лекарства не существует.       Ремус колебался. Может, дело было в том, что он чувствовал себя спокойно рядом с Лили, её присутствие казалось таким теплым, неопасным и… непредвзятым… Может, в том, что ему нравилось смотреть на свою ликантропию сквозь призму её невежества, словно на обычную болезнь… Как бы то ни было, захотелось поговорить с ней, а не просто отмахнуться, как он сделал в прошлом году. − Когда я был младше, − начал Ремус, крайне осторожно подбирая слова, − мои родители испробовали ряд экспериментальных зелий. Они были в отчаянии, но в итоге побочные эффекты были только… хуже. − Хуже? − От одного из зелий у меня настолько пропал аппетит, что я почти ничего не ел. Другое… превратило меня в зомби. Не в прямом смысле. Было не так больно, но я не мог даже думать. Или шевелиться. Просто лежал в постели неделями. Чем так жить, лучше я перетерплю несколько неприятных дней. − Да, − кивнула Лили. – Понимаю. Когда болела моя мама, мы тоже перепробовали кучу альтернативных методов лечения, и иногда становилось только хуже.       На протяжении этого разговора взгляд Ремуса был сосредоточен на потертостях на его ботинках, но тут он удивленно поднял глаза. − Я не знал, что твоя мама болела. − А, да, − Лили слегка покраснела, теребя рукав мантии. – Наверное, я никогда не рассказывала. Извини. − Ей… стало лучше? − Нет, − пауза. – Ну, мой папа сказал бы «да», ведь она небесах, что бы, черт возьми, это ни значило. – Легкий неубедительный смешок. – Но нет… Она умерла несколько лет назад.       У Ремуса внутри все сжалось. − Несколько лет назад? Когда ты была на… каком, третьем курсе? − Летом перед четвертым, если быть точной. − Я не знал. Я… Я сожалею. − Не надо, − быстро ответила Лили и прижала руки к груди с таким видом, словно пожалела, что заговорила об этом. – Пожалуйста, все нормально. Я не пыталась… Я упомянула об этом только потому что… ну… Мне всегда казалось, что магия спасла бы её, если бы я знала нужное заклинание, то обязательно смогла бы ей помочь. Наверное, я просто удивилась, что нет зелий, чтобы помочь тебе. Разве в Министерстве нет специальной группы по экспериментальным зельям? И больница Святого Мунго… Почему они не исследуют твою болезнь? Почему не пытаются найти способ помочь? − Ну, им плевать, − не подумав, брякнул Ремус. Это была правда, но, увидев широко раскрытые и такие печальные глаза Лили, он тут же исправился: – В смысле… дело в том, что… это редкое заболевание. И оно не в приоритете. − Вот дерьмо, − просто сказала Лили.       Ремус пожал плечами и ухватился за другую нить, чтобы сменить тему. − Хотя мадам Помфри иногда выдает мне зелье Сна Без Сновидений. Оно хорошо помогает, но она не разрешает принимать его регулярно: кажется, оно вызывает привыкание. Иногда я это чувствую. − Зелье Сна Без Сновидений? Тебе снятся кошмары?       Черт. Он слишком глубоко загнал себя в яму откровений и теперь не мог из неё выбраться. − Иногда. Ну, так. Ничего особенного.       Возможно, Лили заметила, что он не хочет продолжать обсуждать эту тему, а может, её потянуло в сторону собственных воспоминаний, но она довольно обтекаемо произнесла: − Я бы и сама не прочь поспать без сновидений. − Тебе снятся плохие сны? − Мне снятся… странные сны. − Терпеть их не могу. − Да, − помолчав, Лили добавила: − Мы его готовим на Зельеварении. Зелье Сна Без Сновидений. Я постараюсь стащить для тебя немного. Если, конечно, Поттер уже не запланировал это сделать. − Он об этом ничего не говорил.       Выражение её лица вновь стало отстраненным, будто она хотела о чем-то спросить, но не могла задать волнующий её вопрос. Наконец, она просто сказала: − Хотя там есть слизняки. − Что? − Зелье Сна Без Сновидений. В нем есть слизняки.       Ремус бросил на неё укоризненный взгляд. − Не надо было мне этого знать.       Лили не удержалась от смешка. − Прости. ***       Оставшаяся часть патрулирования прошла без происшествий. Близился отбой, и, когда они обошли четвертый этаж, Ремус почувствовал, что устал. Он изо всех сил это скрывал, но как же ему хотелось очутиться в своей постели. − Дэйви? – окликнула Лили, и Ремус вынырнул из мечтательных грез о мягких подушках. – Что ты делаешь?       Ремус проследил за ее взглядом и увидел крадущегося из-за угла Дэйви Гаджена. Его бегающий взгляд невольно наводил на мысли о нарушениях. Дилетант. Коль уж нарушаешь правила, то вести себя надо так, будто и в мыслях ничего дурного нет. По многолетнему опыту Ремус знал: любой намек на вину – самый короткий путь к наказанию. Невинное выражение лица нужно держать всегда. − Привеееет, Лили, − протянул Дэйви, засунув руки в карманы. Попался. Ремус еще не знал, на чем, но что-то он точно сделал.       Лили взглянула на него с подозрением и в то же время с раздражением. − Ты же не пытаешься куда-то сбежать?       Ответ Дэйви был категоричен: − Черт возьми, нет, − он быстро взглянул на окно. – Мне уже хватило. Там какая-то жесть творится. − Что ты имеешь в виду?       Дэйви заколебался. − У отработок же есть сроки давности? − Конечно, − закатила глаза Лили. − Ну, − похоже, Дэйви был рад тому, что можно начать рассказ, не опасаясь схлопотать наказание. – Несколько дней назад я был в теплицах… ну, знаешь… Травологией занимался… Лили, не смотри так на меня, луна как-то воздействует на растения, чисто академический интерес…       Ремус застыл. Луна. Этот идиот отправился в теплицы в полнолуние.       Плеск воды о берег озера… Лунные отблески на стеклах теплиц вдалеке… Запах добычи… − В общем, я вышел из шестой теплицы, и на меня бросилась огромная псина! Клыкастая! Ужас! Мерлином клянусь, она могла меня сожрать одним зубом. Я забаррикадировался в теплице и до рассвета прятался под рабочим столом.       Лили скептически смотрела на него. − Гигантская псина, Дэйви? − Да! Я думал, мне конец. Я её шаги всю ночь слышал… − Никогда не слышала о бродячих собаках на территории замка. − Я тоже, черт побери, иначе бы никуда не пошел, логично? Я в смысле, ты будь осторожна. Вот он мне верит, да, Люпин? – Дэйви кивнул Ремусу. – У тебя на лице написано.       Ремус быстро взял себя в руки. Невинное выражение лица прежде всего. − Всегда ходили слухи о том, что в лесу живут звери, − сказал Ремус, стараясь, чтобы голос звучал пренебрежительно. – В основном это байки, чтобы запугать первачков. Ты для этого не староват, Дэйви? − Эй, я же своими глазами видел.       Ремус вздохнул и взглянул на часы. − Сейчас время отбоя. Возвращайся в общежитие, иначе нам придется снять баллы. Смотри, не попадись по дороге на зубок гигантской псине.       Ремус зашагал прочь так беспечно, как только мог, и почувствовал огромное облегчение, когда Лили последовала за ним. − Я же знаю, что видел! – крикнул им вслед Дэйви. – Она где-то там! ***       В башню Гриффиндора Ремус возвращался, твердо держа невинное выражение лица. Если Лили и заметила перемену в его поведении после встречи с Дэйви, то ничего не сказала, из чего Ремус сделал вывод, что хорошо сыграл свою роль. − Значит, вы собираетесь в Хогсмид? – спросила Лили, когда они подошли ко входу в общую гостиную. − Что? – спросил Ремус, который все еще раздумывал о теплицах, ища в воздухе запах воспоминаний. − Хогсмид, − повторила Лили. – В эти выходные. − А, точно. Пойду, наверное, − честно говоря, эта идея не вызывала у Ремуса особого энтузиазма. Он был измотан и предпочел бы провести субботу, наслаждаясь блаженной тишиной пустой общей гостиной. – А ты? − Да, у меня есть кое-какие дела. Что ж, может, увидимся. − Конечно, − ответил Ремус.       Они миновали дыру в портрете, Лили направилась в свою спальню, а Ремус – в знакомый уголок общей гостиной, где у камина бездельничали его друзья. Разговор шел о карте, что неудивительно, ведь они только о ней и говорили. Похоже, Питер все время лазил по канализации, пытаясь выяснить, как скромная креветка очутилась в гостиной Слизерина, но пока не преуспел. − Можем снова её затопить, − предложил Сириус, когда приблизился Ремус. – По крайней мере, поржем… О, привет, Лунатик.       Приветствием Ремуса стало невнятное ворчание, он плюхнулся в кресло. − Мы как раз обсуждали… − Карту, − договорил Ремус, почувствовав, как устал от всего этого. – Я понял.       Сириус нахмурился, глядя на него. − Что с тобой?       Ответить Ремус не успел: какой-то студент, видимо, третьекурсник, подошел к ним и смущенно откашлялся. Он стоял, широко раскрыв глаза, и явно был совершенно ошеломлен важностью своего задания. Они уставились на него. − Что такое? − Э-э… − проблеял третьекурсник. – Простите-извините, мистер Блэк, профессор Слагхорн просил передать вам вот это, − он протянул туго переплетенный свиток.       Сириус с отвращением взглянул на мальчика. − Ты только что назвал меня мистером Блэком? − Нет, − пискнул третьекурсник. – Э-э, ну да, в смысле, нет! Простите, какой ответ правильный? − Блядь, пиздец какой, − пробормотал Сириус, выхватив свиток из рук перепуганного студента. Когда бедный посыльный поспешил прочь, Сириус развернул пергамент. – Да, я так и думал. Чертова рождественская вечеринка у Слагги.       Даже не потрудившись дочитать, Сириус сложил пергамент в сложную птицу оригами и швырнул в огонь. Но промахнулся, и птица упала возле камина. − Когда уже этот старый козел от меня отвалит? – Сириус откинулся на спинку кресла, раздраженно болтая ногами. − Бедняжка, − с лицемерным сочувствием произнес Питер. – Должно быть, это ужасно, когда тебя всюду приглашают.       Сириус фыркнул. − Хочешь пойти? − Я бы не возражал, если бы меня пригласили. − Бродяга, некоторым нравятся вечеринки, − беззаботно сказал Джеймс. Он наклонился и поднял сложенное приглашение, словно залюбовавшись искусством Сириуса. − Я люблю вечеринки, − категорично отрезал тот. – Но это не вечеринка, а сборище чистокровных уродов. А ты что скажешь, Лунатик? Хочешь пообщаться поближе с членами клуба Слагги? Лунатик?       Ремус смотрел в окно, его мысли витали далеко внизу, в теплицах, где Дэйви Гаджен, прятался под столом для горшков, спасая свою жизнь… а Ремус караулил снаружи, чтобы убить его… − Лунатик?       Ремус обернулся и увидел, что друзья смотрят на него. Сперва его взгляд остановился на Сириусе. − Нам нужно поговорить.       Сириус моргнул. − Хорошо. В чем дело? − Не здесь. В спальне. − Ладно. Пошли.       Сириус встал и направился к лестнице, ведущей в спальню. Джеймс небрежно сунул приглашение в карман и последовал за ним, чуть поодаль шел Питер. Ясно. Значит, целый комитет собрался. Ремус вздохнул и поднялся по лестнице. − Что случилось? – повторил Сириус, когда Ремус осторожно закрыл за собой дверь спальни. − Расскажи мне, что произошло в полнолуние.       Сириус нахмурился и слегка растерялся. − Я думал, ты помнишь. Мы спустились к озеру. − Расскажи, что я делал в теплицах. − Ничего. − Ты лжешь! – обвинение прозвучало резче, чем он хотел, и все трое удивленно уставились на Ремуса. После той ночи перед окончанием летнего семестра он ни разу не повышал голоса на Сириуса. Он прерывисто вздохнул. – Я знаю о Дэйви Гаджене, так что скажи мне правду. Я хочу услышать это от тебя. − При чем здесь Дэйви Гаджен?       Ремус уставился на него, разинув рот. − В каком смысле – при чем? Я напал на него! − Нет, не напал. − Дэйви сам сказал! Он сказал, что на него бросилась огромная псина!       Сириус усмехнулся. − Это был я, гений. − Ч-что? − Я. Я же псина, забыл? Я побежал за Дэйви, чтобы удержать его в теплицах. Серьезно.       Ремус заколебался, пробираясь сквозь туман памяти. − Я… я тебе не верю. Я помню… я чувствовал его запах. − Слушай, я говорю правду. Смотри, как было дело: мы были внизу у озера, и Питер засек Гаджена, он шлялся вокруг теплиц. Ты учуял его запах, да, Сохатый тебя отвлек, а я побежал за Гадженом. Я хотел только припугнуть его, загнать обратно в теплицы, пока мы не отведем тебя к Гремучей Иве. Сработало же? Он тебя даже не видел.       Ремус закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Запах человеческой плоти… Олень на его пути… − Слишком близко, − пробормотал он, качая головой. – Я мог его укусить… − Но не укусил, − сказал Сириус. − Но мог! − Но не укусил, потому, что там были мы, о чем и разговор. Все прошло, как задумано. Я об этом не говорил лишь потому, что в этом не было ничего особенного. − Ничего особе… Как ты можешь так говорить? Дэйви… − Дэйви Шмэйви, − Сириус драматично закатил глаза. – Придурок. Не бери в голову. − И вообще, какого черта он крутился у теплиц в полнолуние? – встрял Джеймс. − Видимо, использовал растения в рекреационных целях, − пробормотал Ремус.       Раздался лающий смешок Сириуса. − Итак, этот идиот в полночь жжет какие-то волшебные травки, после чего ему мерещится гигантская псина, которая на него нападает. Шикардос. Мы круты. − Это не смешно, Сириус. − Немного смешно. Расслабься, Лунатик. С Дэйви все в порядке, он даже выдумал хорошую историю! Хотя ему никто не поверит. − Тем лучше для нас, − сказал Джеймс. − Именно, − согласился Сириус. – Расслабься, Лунатик. Все в порядке. Доверься мне. ***       Волк несся вдоль берега, Луна, словно елочный шарик, отражалась в зеркальной черной поверхности озера. Ночь была распахнута настежь, изобилуя возможностями, стрекотом насекомых, уханьем сов… А потом… ветер переменился, и его ноздри защекотал острый запах человеческой плоти, манящий, восхитительный.       Он рванул навстречу новому запаху, вспышке жажды крови.       Разорвать… растерзать… расчленить…убить.       Олень встал у него на пути, но волк проскользнул под ним, он бежал, бежал, бежал…       Там. Цель у стеклянных дверей, сверкающих в лунном свете: мальчик.       Волк бросился вперед и прижал свою жертву к холодной, твердой земле. Крик мальчика, лишь усилил жажду крови. Взмах лапы распорол ему живот. Мальчик, еще живой, извивался под ним. Клацнув зубами, волк перегрыз мальчику горло и… − Лунатик!       Ремус резко проснулся. Его руки тут же инстинктивно метнулись к груди, к щеке, шее… крови не было. Ничего не было. − Подъем, − произнес голос, который его разбудил. – Давайте, подъем, ну что вы! − Что происходит? – Ремус лихорадочно огляделся по сторонам, чувствуя на языке неприятный привкус остатков ночного кошмара… привкус крови.       «Это был всего лишь сон, − сказал он себе. – Это не случилось. Не случилось, ведь ты сам на днях видел Дэйви».       Он повторял как мантру: это не случилось. Не случилось.       Во время этой отчаянной мольбы Джеймс суетливо вытаскивал Ремуса из постели, к его немалому ужасу. Позади стояли Сириус и Питер, хотя мины у них были неуверенные. Сириус казался сонным и, похоже, хотел кого-нибудь убить, Питер тоже потирал глаза. − Что происходит? – пробормотал Ремус, совершенно сбитый с толку. − Первый снег! – объявил Джеймс, бросив Ремусу в голову варежки. − Что? − Первый снег! Его целую вечность не было, я думал, он никогда не пойдет. В общем, вставай! − К-который час? − Чертовски рано, − зевнул Сириус. – Сохатый, я спать. − Но… снег! − Отвали.       Но особенность Джеймса Поттера заключалась в категорическом непонимании слова «отвали». А еще мальчишки не могли сказать ему «нет». И через двадцать минут очень злые Ремус, Сириус и Питер очутились на улице в компании восторженного и оскорбительно бодрого Джеймса.       Территория и впрямь напоминала зимнюю страну чудес… человеку в хорошем настроении. Снег чистыми, незапятнанными кусками стелился по лужайкам, ложась маленькими подушечками вдоль каменных парапетов. Когда начало вставать утреннее солнце (ведь было чертовски рано), сквозь заледеневшие ветки деревьев пробился дневной свет, а вишенкой на торте этого сверкающего зрелища был Джеймс Поттер. − Я обожаю снег, − восторгался он, делая первые шаги по чистому белому пространству и гордо озираясь по сторонам, будто сам изобрел зиму. − Я думал, ты его ненавидишь, − шарф заглушал ворчание Ремуса. – Из-за снега же никакого квиддича. − Нет, − поправил Джеймс. – Я ненавижу февральский снег. А это декабрьский. Лучший снег в году.       Он зачерпнул горсть снега и подбросил в воздух, их обдало облаком блесток.       Ремус обернулся к Сириусу. − Ну что, сейчас его убьем?       Сириус выразительно фыркнул. − Убьем, − согласился он, не сводя глаз с Джеймса, пребывавшего в совершеннейшем восторге, словно ребенок в рождественское утро. – Но дай ему минутку. Это почти мило.       Ремус взглянул на запястье, чтобы отсчитать эту минутку зимней радости, но вспомнил, что его выволокли из замка в пижаме, и часов на нем нет. Он как раз хотел пожаловаться Сириусу, но в этот момент Сириусу в лицо угодил снежок. Ремус невозмутимо наблюдал как Сириус отплевывается и ругается. − Ладно, − согласился Сириус, мотая головой (совершенно по-собачьи) и смахивая снег со лба. – А теперь убьем. Пит? − Приступаю, − объявил Питер, уже сжимая в защищенных варежками руках большой снежок.       Сириус взглянул на пребывавшего в блаженном неведении Джеймса и покосился на Ремуса. − Досчитаешь до трех?       Ремус кивнул. − Раз… два… ТРИ!       И они атаковали. ***       После того, как Сириус, Ремус и Питер набросились на друга и основательно забросали его снежками, они вернулись в башню Гриффиндора обсушиться у камина в общей гостиной. Джеймс принял наказание гораздо веселее, чем Ремус, будь он на его месте. Хорошее настроение Джеймса было поистине неукротимо. − Знаете, − начал Джеймс, раздавая кружки со свежезаваренным чаем, пока остальные стаскивали мокрые носки и грели перед камином пальцы ног. – Это яркие моменты юности, которые вы будете вспоминать, когда станете старыми и дряхлыми. Не благодарите.       Субботнее утро было достаточно ранним, общая гостиная почти пустовала. Снег продолжал падать, постукивая по окнам, это смотрелось так уютно, что Ремус почти забыл свой утренний кошмар.       Почти.       Неделя прошла без происшествий, если Дэйви и поделился своей историей, то она не распространилась. Возможно, Дэйви был обескуражен недоверчивой реакцией Ремуса и Лили, а может, Сириус был прав, и ему никто не поверил. Как бы то ни было, «случай с псиной в теплицах» вроде бы остался в прошлом.       Ремус украдкой взглянул на Сириуса – тот широко зевал, пытался наколоть на вилку пышку, чтобы обжарить её над огнем.       «Доверься мне», − сказал друг, но Ремус ему не доверял, в этом и заключалась вся проблема. За прошедший семестр между ними многое изменилось, с тех пор как на той вечеринке после матча они, наконец, кое-как обсудили случившееся в прошлом году. Ладно, не обсудили, но отсутствие разговора будто бы истолковали одинаково и позволили дружбе идти своим чередом. Сириус, похоже, немного расслабился, приняв прощение, хотя Ремус вовсе не был уверен, что его простил.       Но таким Сириус ему нравился больше. Ремус и сам себе таким больше нравился. Да и как иначе? Разве он не мог просто забыть о случившемся? Двигаться дальше? Загнать это воспоминание поглубже и притвориться, что всего этого не было? Какой от этого может быть вред?       В темных уголках его сознания волк из утреннего кошмара жадно слизывал кровь с пасти. Ремус вздрогнул, но это не имело никакого отношения к его промокшей от снега пижаме.       Джеймс все еще что-то радостно тараторил. − Повезло с первым снегом. Сегодня в Хогсмид же. Когда вы бы хотели поехать? − Я и не хотел ехать, − сказал Сириус. − Что? Почему нет? − Потому, что день можно провести, трудясь над картой. − Но… сегодня день поездки в Хогсмид! Надо сходить выпить в «Три метлы». − Мы можем ходить в Хогсмид, когда захотим, − сказал Сириус. – Это ты рвешься сегодня. − Да, но… − Джеймс не договорил, вид у него был встревоженный. – Ну, ты же пойдешь, правда, Лунатик? − Я иду спать, − проворчал Ремус. − Ну ладно тебе. Пит? − У меня свидание с Вероникой, − зевнул Питер. – Я обещал сводить её в кафе мадам Паддифут.       Джеймс совсем приуныл. − Но вы должны пойти со мной. Не могу же я идти один! − Почему ты так одержим идеей выпить в «Трех метлах»? – удивился Сириус. – Тысячу раз пили и еще столько же раз выпьем, просто не сегодня.       Джеймс мгновение колебался, но потом все же решился сказать правду. − Я пригласил Эванс к нам присоединиться и выпить в «Трех метлах» в эти выходные, а если вы не придете и буду только я, все будет выглядеть так, словно я обманом пытался заманить её на свидание. − О, а гладко все, кстати, − отметил Питер. − Нет! Это не гладко! Это гадко, и я не этого пытаюсь добиться. − Погоди, − подал голос Ремус. – Ты пригласил Лили в Хогсмид, и она не отказала сразу же? − Нет, ведь я её не приглашал. Я просто сказал, что я… ну, мы… будем в Хогсмиде, и позвал присоединиться. Только и всего. − И она сказала «да»? − Нет. − А что она сказала? − Ну, вообще я не помню… − Да нет, помнишь, − фыркнул Сириус.       Джеймс вздохнул. − Она сказала «возможно».       Сириус задумчиво откусил кусочек от своей пышки. − «Возможно». Вот это прогресс. − Да нет же, − раздраженно отозвался Джеймс. – Я не пытаюсь «добиться прогресса», я просто пытаюсь быть её другом, поэтому, пожалуйста, просто сделай это для меня, а я… Чего ты хочешь? Хочешь, я буду неделю делать за тебя домашки по Защите?       Сириус обдумал такую постановку вопроса. − Мне нужна долговая расписка. Не имеющая срока действия и подлежащая погашению в любое время и в любом месте на мой выбор.       Джеймс провел рукой по все еще влажным от снега волосам. − Отлично. Я перед тобой в долгу. Ты пойдешь? − И я хочу, чтобы ты неделю делал за меня домашки по Защите. − Ладно, − простонал Джеймс. – Лунатик? А ты чего хочешь? − Снова лечь спать, − ответил Ремус. – Но, видимо, не удастся. Пофиг. Я пойду и буду буфером твоих неловких попыток подружиться с Лили. − Лунатик, ты самый лучший. − Впрочем, за меня ты тоже можешь поделать домашки по Защите. − Ладно.