Последний враг: Темные метки

      Невзирая на суету и ярость, которые вызвал протест Лили, сплетни утихли в течение недели, растворившись в суматошном забвении школьной жизни. Джеймсу, однако, быстро его забыть не грозило – и вовсе не потому, что мини-юбки прекрасны (хотя их великолепия никто не отрицал).       Нет. Тут было нечто большее, нежели восхищение мастерством портных. То мгновение, когда Лили пришла и на её лице отразилось осознание, когда она увидела, сколько студентов откликнулись, оказали поддержку и, образно говоря, послали на хуй Картер-Майлза. Джеймс впервые за очень долгое время почувствовал себя настоящим триумфатором. Это было даже круче, чем выиграть матч по квиддичу.       По крайней мере, чертовски близко.       В пятницу утром прилетела сова от профессора Картер-Майлза. Джеймс узнал, что они с Лили будут иметь удовольствие отполировать всю Комнату Трофеев в семь часов вечера. − Я думал, у тебя наказание в субботу, − пожаловался Сириус с полным яичницы ртом. − Было, − вздохнул Джеймс, взяв тост с ближайшей тарелки и намазав его маслом. – Похоже, Картер-Майлз морочит нам головы. Назначает одно, ты строишь планы, а потом он подтверждает контроль над твоей жизнью, меняя расписание. − Мудак, − сказал Сириус. – У нас же и правда были планы. Мы хотели поработать над картой.       Да, были. А еще Джеймс хотел потренироваться выражать свои мысли, чтобы правильно сказать Лили нужные слова. Эти мысли терзали его неделями, даже месяцами. И, возможно, он даже собирался попросить раздраженного, но всегда сговорчивого Ремуса Люпина разыгрывать с ним этот разговор, пока у Джеймса не получится.       Увы. Теперь на обдумывание у него было всего десять часов, в основном заполненных академической скукой. Многое зависело от того, удастся ли убедить Картер-Майлза подольше оставить их наедине, чтобы все сказать.       Мудак.       Но время, как всегда, оставалось безразличным к его бедственному положению, часы неумолимо ползли вперед. Без десяти семь Джеймс отправился в Комнату Трофеев, чувствуя одновременно предвкушение и опасение по поводу предстоящей отработки.       Однако его сердце упало, а надежды рассыпались в прах: профессора Картер-Майлза в Комнате Трофеев не было. Зато был мистер Филч, приветствовавший его полным тряпок ведром и большой банкой средства для чистки серебра «Мадам Глосси».       Сообщив провинившемуся студенту, что ему положено отполировать вручную каждую дощечку, тарелку, трофей и медаль в коллекции, причем магия запрещена, как и разговоры, Филч повел хмурого Джеймса внутрь. Лили уже сидела на полу с кучей тряпья у ног и серебряной чашей в руке. Увидев Джеймса, она состроила сочувственную гримаску.       С тяжелым вздохом он опустился на пол.       Ублюдок, ублюдок, ублюдок.       Ну что ж. Даже самые продуманные планы могут сорваться.       Однако не прошло и десяти минуты, как все планы перестроились, причем довольно удачно. −ФИЛЧ!       Едва профессор Картер-Майлз появился в поле зрения, как по Трофейной комнате разнесся его сердитый вопль. Джеймс с удовлетворением заметил, что полы профессорской мантии насквозь промокли. − Мой кабинет затоплен, − прорычал Картер-Майлз. – Опять. Мне нужно, чтобы вы немедленно навели там порядок. Там важные документы. Ну же, поспешите!       Филч торопливо выбежал из Комнаты трофеев, но на выходе обернулся, ткнул скрюченным пальцем в Джеймса и Лили и велел дождаться его возвращения. − И никаких разговоров!       С этими словами он исчез. Картер-Майлз на мгновение задержался и хищно сощурился, глядя на двух своих нерадивых студентов. Джеймс забеспокоился, что он останется вместо Филча, но профессор, видимо, посчитал, что потоп в его кабинете важнее, и тоже поспешил удалиться.       Джеймс позволил себе победный смешок и прислонился спиной к стеклянному шкафу, когда злобные шаги Картер-Майлза затихли. − Я называю это «немного повезло», − беспечно произнес он.       Лили приподняла бровь. Джеймс, считавший, что владеет языком бровей вполне свободно, перевел это так: «Ты же не думаешь, что я поверю в то, что это просто везение?». − Теперь мы можем поговорить, − добавил Джеймс, когда Лили больше ничего не сказала ни вслух, ни мимикой.       Пауза. − Филч велел не разговаривать. − Пф. И как он узнает? − Возможно, он установил заклинания наблюдения… − Исключено. Филч – сквиб, помнишь? Он не может колдовать. − О, точно. Я и забыла, − сказала Лили. – Но Картер-Майлз может. − Филч и был заклинанием наблюдения Картер-Майлза. Сомневаюсь, что у него имелся запасной план. Он же не ожидал потопа в кабинете.       Лили вновь приподняла бровь. − Я так понимаю, это твоих рук дело?       Джеймс лишь с невинным видом пожал плечами. − Мне не хотелось, чтобы Картер-Майлз дышал мне в затылок всю ночь напролет. − Значит, все же твоих? − Не-а, − Джеймс не удержался от ухмылки. – Сириуса.       Лили закатила глаза и покачала головой. Джеймс предпочел истолковать это как смесь восхищения и веселья. − Благодаря этому, − продолжал он, − и Филч, и Картер-Майлз заняты, а мы, как порядочные пчелки, можем спокойно полировать. Все довольны, − он протер и поставил на место очередной кубок. − Вряд ли Картер-Майлз доволен, − заметила Лили. − Это верно, − согласился Джеймс, − но это радует меня вдвойне, так что баланс достигнут. − Не будь он такой невыносимой сволочью, я бы ему посочувствовала. Иметь тебя врагом – то еще удовольствие. Как ему удалось попасть в твой черный список?       Джеймс уставился на неё. − Ты же шутишь? – через мгновение уточнил он. Лили в ответ лишь моргнула, и его сердце упало еще ниже. – Полагаю, так же, как и в твой, − вздохнул он, принявшись оттирать следующий кубок.       Между ними даже без Филча воцарилась тишина. Джеймс никогда не умел переносить молчание, поэтому предпринял еще одну попытку завязать разговор. − Полировка трофеев без магии, − принялся он размышлять вслух. – Немного скучновато, но не самое худшее наказание в моей жизни. Должен признать, от старого Пердуна-Байлса я ожидал худшего. − Подозреваю, здесь таится послание, − ответила Лили. – Одеваешься как маггл, вот и вкалывай как маггл. − А, − протянул Джеймс. До этого он как-то не додумался.       Вновь повисло неловкое молчание. Вдруг Лили почти застенчиво спросила: − А какое наказание у тебя было худшим?       Джеймс на миг задумался. − На четвертом курсе я убирал навоз в одном из загонов Кеттлберна. Все болело несколько дней. И воняло несколько недель.       Тихий смешок Лили эхом отразился в огромной серебряной чаше, которую она держала в руке. − Лично я, − слегка приободрился Джеймс, − нахожу отработки довольно освежающей процедурой. Помогает развеяться. − А то ты мало развеиваешься, − рассмеялась Лили. − Нет, я серьезно. Лучшие идеи приходят в голову во время наказаний. Немного черной работы способствует возникновению отличных идей. А ты? У тебя какое было худшее наказание? − Это, − ответила Лили. − Да ладно, − не поверил Джеймс.       Лили рассмеялась. − Идиот, это мое первое.       Джеймс уставился на неё. − Ты шутишь! Тебя никогда прежде не задерживали?       Лили покачала головой. – Ни разу? − Нет. − Как это возможно? Здесь оставляют после занятий даже за косой взгляд. В смысле, я знаю, что ты префект и все такое, но я же видел, как ты участвовала в незаконной контрабанде на послематчевых вечеринках, так что… − Послематчевые вечеринки не в счет, это все знают, − перебила Лили. – Может, я просто умнее тебя, поэтому не попадаюсь на нарушении школьных правил. − В это я могу поверить, − сказал Джеймс. – Что ж, должен сказать, для меня честь быть свидетелем твоего первого наказания, преступная ты негодяйка.       Лили слабо улыбнулась ему и молча продолжила полировать серебряный кубок.       А Джеймс не мог прекратить болтать. − Как думаешь, если семь лет не будет ни одного наказания, студенту дадут награду? − Это подходящее место, чтобы узнать ответ на этот вопрос, − Лили оглядела кучу трофеев. – Надеюсь, что да. Марлен была бы в восторге. − Почему? − Она умирает от желания в чем-нибудь меня превзойти. Марлен очень любит соревноваться.       Джеймс ухмыльнулся, вспоминая о несравненной свирепости новой талантливой загонщицы. − Ты не рассказывала. − Ты не поверишь, летом она заявилась ко мне домой, в ярости от того, что мои баллы за С.О.В. были выше. Не думаю, что она простила меня за то, что я стала префектом, а не она… − Она пришла к тебе домой?       Лили кивнула, посмеиваясь. − Да. Я спустилась вниз, папа пригласил её на чай. Честно говоря, момент был неподходящий, я всю ночь гуляла, и у меня было жесточайшее похмелье, и… − она осеклась, видимо, почувствовав, что сказала лишнее. Восхитительный пунцовый оттенок окрасил её щеки, и Джеймс почувствовал, как уголки его губ слегка приподнялись. Он ничего не мог с собой поделать: ему нравилось, когда Лили Эванс краснела. − Забудь, что я только что сказала. − Ни за что, − усмехнулся Джеймс.       Лили снова закатила глаза. − В твоем и Блэка понимании я «Пенни Префект», но на самом деле вы меня совсем не знаете. − У меня складывается такое впечатление, − признался Джеймс.       Лили демонстративно отвернулась к серебряному кубку, и некоторое время он в раздумьях наблюдал за ней. Он никогда так сильно не жалел, что у него сейчас нет Феликс Фелициса Снейпа. − Что ж, − услышал Джеймс свой голос, − поскольку нам тут все равно нечем заняться, предлагаю это исправить. − Что исправить? − Я тебя и правда толком не знаю. Но мне очень любопытно познакомиться с безумной, похмельной после вечеринок старостой, которая каким-то образом за пять с половиной лет не разу не попалась благодаря своему коварству.       Лили ничего не ответила. Осторожно поставила на место серебряной кубок и принялась за коллекцию медалей. − Ой, ну ладно тебе, − продолжал Джеймс. – Это наказание. Это скучно. Чем тут еще заниматься? − Я думала, нет ничего лучше черной работы для возникновения отличных идей.       Лили вновь покраснела, и Джеймс встревожился, не перегнул ли палку. Затем она взглянула на него почти вызывающе. − Ладно, − сказала она. – Отлично. Хочешь познакомиться с Пенни Префект? Позволь представиться: меня зовут Лили Эванс. Мне шестнадцать лет. Я учусь в претенциозной школе-интернате, где полно претенциозных чистокровных, а я надрываю жопу, чтобы меня считали в лучшем случае наполовину такой же классной, как они. Еще я иногда тайком выкуриваю сигаретку за теплицами, иногда осмеливаюсь нажраться, но нельзя, чтобы об этом кто-то узнал. Поскольку, если это случится, скажут, что я магглорожденная низшего класса. А если у меня что-нибудь получится, например, стать префектом или получить награду, все скажут: «Это лишь потому, что она магглорожденная» или «Директор опять играет в политические игры». Тем временем все сраные чистокровные желают моей смерти за мое единственное преступление – я магглорожденная. Так что да, − заключила она, − кое-что я держу при себе. Приятно познакомиться.       Последовала пауза. Джеймс чувствовал себя так, будто открыл окно, чтобы насладиться легким дуновением ветерка, а получил целый ураган. − Прости, − тут же повинилась Лили, осознав силу вспышки. Она смущенно закрыла лицо руками. – Боже, мне так жаль. Я не хотела… просто выдалась хреновая неделя… извини. − Все в порядке, − быстро сказал Джеймс – ему было невыносимо видеть её такой расстроенной.       Она отняла руки от лица. − Нет, не в порядке. Просто… у меня дурацкий характер… Но я не имею права срываться на других людях, даже на тебе.       Джеймс нахмурился, услышав это. Рассеянно отполировал очередную медаль и максимально небрежно уточнил: − В каком смысле «даже на тебе»? − Что? – неубедительно отозвалась Лили. – Я не… Я не знаю. Я не хотела этого говорить. − Но сказала. Так что это значит? − Просто… − Лили на миг задумалась. – Не знаю, почему, но у меня ощущение, будто ты всегда пробуждаешь во мне худшее. − Наверное, что-то такое на лице у меня написано.       Лили слабо ему улыбнулась. − Ладно, − Джеймс взъерошил волосы пальцами и тут же пожалел об этом. – Ну, что ж. Моя очередь? Меня зовут Джеймс Поттер. Мне тоже шестнадцать, я нахожу квиддич отличным развлечением, я всем сраным чистокровным сраный чистокровный, и я точно не хочу твоей смерти.       Лили легко и в то же время невесело рассмеялась. − Какое облегчение. Иначе отработка получилась бы и впрямь неловкой.       Они вернулись к полировке трофеев. Джеймс оглядел бесконечную груду потускневших наград, поблекших, запятнанных воспоминаний о давно забытой славе. Придется сильно потрудиться, чтобы заставить их сиять. Джеймс не удержался и снова взглянул на Лили. − Я вообще-то пошутил, но, честно говоря, я имел в виду, что не все чистокровные здесь такие.       Лили не ответила, полностью поглощенная медалью. Джеймс видел, как она хмурится. Он подумал, она его проигнорирует, но она ответила: − Возможно, но каждый магглорожденный студент должен по умолчанию считать их такими, пока не будет доказано обратное. Цена ошибки для нас слишком высока.       Джеймс открыл было рот, но обнаружил, что не знает, что сказать. Он никогда прежде не думал об этом в таком ключе. Не думал, что довериться кому-то – это риск. А цена ошибки может быть слишком высокой. − В этом… есть смысл, − признал он.       Лили лишь пожала плечами, вернула медаль на место и достала другую. Джеймс занялся своей порцией трофеев, но её слова не выходили у него из головы. Пока не будет доказано обратное. Почти с неохотой он вспомнил, как подслушал её разговор с Флоренс, когда Лили говорила, что он, Джеймс, звал её на свидание лишь для смеха, ведь она магглорожденная. Очевидно, он не доказал обратное… − Ой… − голос Лили прервал его мысли. – Здесь написано твое имя.       Джеймс поднял глаза, ожидая увидеть прошлогодний Кубок по квиддичу, но увидел в её руке маленькую бронзовую табличку. Лили протерла её тряпкой. − Особые заслуги перед школой… − прочитала она вслух. – За что тебе её дали?       И вновь сердце Джеймса упало – вниз, вниз, вниз, в подземный туннель. А в памяти возникли скрежет когтей, кирпичная стена и ужасный, душераздирающий стон раненого оборотня. − Поттер? − Да, прости, − Джеймс заставил себя отвести взгляд от таблички. После ужасной ночи, когда Лунатик чуть не убил Снейпа и его самого, Дамблдор наградил его. Но Джеймс никогда не видел эту табличку. Никогда её не хотел. Он неловко откашлялся. – Я… э-э… мне не очень приятно об этом говорить. − Вот как? – удивленно моргнула Лили. Он ожидал шквала новых вопросов и уже готовился придумывать отговорки, но она просто сказала: − Хорошо, − и вернулась к полировке таблички.       Однажды, возвратившись с патрулирования, Ремус сказал Джеймсу, что Лили большая молодец, потому что не задает бестактных вопросов о его состоянии. Видимо, эта черта касалась не только Ремуса и его «таинственной болезни». Джеймс гадал почему. Потому, что она невероятно чуткая? Потому, что у неё тоже есть истории, о которых ей неприятно вспоминать?       Наверное, и то, и другое.       Он уставился на серебряный кубок, бездумно провел по нему тряпкой, пытаясь привести мысли в порядок. Он поймал себя на том, что вспоминает, как она попросила его поговорить с ней наедине. Тогда она с такой заботой расспрашивала о здоровье Ремуса, что Джеймс почувствовал себя вынужденным признать «болезнь» Ремуса, хотя умолял её никому не рассказывать об этом разговоре.       «Я обещаю», − сказала Лили и сдержала слово, даже когда сам факт их приватного разговора стал поводом для скандала на всю школу, когда Алоди Блант и Берта Джоркинс всем наплели, будто они с Лили целовались. Ведь Лили наверняка было бы проще рассказать правду, отвлечь внимание на другого человека. На Ремуса. Но она этого не сделала. Она выдержала все испытания с прямой спиной и гордо поднятой головой, так же, как на прошлой неделе вошла в Большой зал в маггловской одежде, так же, как смотрела на профессора Картер-Майлза на уроке.       После прошлогодней ссоры Джеймс не сразу осознал всю серьезность того, через что ей, вероятно, пришлось пройти. Его самого история с Алоди раздражала, слегка смешила, но в целом ничего особенного, Хогвартс полон школьных сплетен. Но с тех пор он многое узнал – в частности, о том, как обращаются с магглорожденными, об унизительных стереотипах, которые цепляют на магглорожденных девочек. И вновь ощутил благоговейный трепет перед её решимостью… и, как всегда, застарелый стыд.       Стыд из-за того, что в свое время он за неё не заступился. Из-за того, что через пять с половиной лет все еще не «доказано обратное». Из-а того, что сделал что-то – или, наоборот, не сделал, и она подумала, что он такой же, как Снейп, как те самые сторонники превосходства чистокровных, которых он так презирал.       Джеймс глубоко вздохнул. − Для протокола – просто, чтобы ты знала – я не такой. По крайней мере, я не хочу таким быть. − Что? − Я не из тех чистокровных, которые… которые хотят твоей смерти, не из прихлебателей Пожирателей Смерти, и не такой, как… как Снейп.       Лили просто смотрела на него, моргая удивительными зелеными глазами. − Ты сама так сказала в прошлом году, − напомнил Джеймс. – У озера. Ты сказала, что я такой же, как Снейп, но это не так.       К его удивлению, Лили немного смутилась. − Ты все еще помнишь об этом? – пробормотала она, опустив глаза на медаль в руке.       Джеймс невесело усмехнулся. − Ну, когда девчонка называет тебя полным ничтожеством на глазах у половины школы, поневоле запомнишь. − Я не называла тебя полным ничтожеством. − Нет, нет, ты выразилась предельно ясно.       Её ноздри слегка раздулись, она вновь свирепо взглянула на него. − На случай, если ты забыл подробности, вы с Блэком подвесили Северуса за лодыжку, и ты его заколдовал! Ты его пытал! − Это не пытка, − мрачно отозвался Джеймс.       Перед его внутренним взором встали синяки и ожоги Сириуса в ту ночь, когда его избили кузены-слизеринцы. Сириуса избили, и Снейп в этой истории активно участвовал. − Нет? – переспросила Лили. – Как же ты это назовешь? Самосуд?       Джеймс уставился на неё, удивленный этим вопросом. Он хотел возразить, но лишь вздохнул и покачал головой. − Слушай, я не пытаюсь себя оправдать в тот день. Я был зол на Снейпа, и – у меня были на то очень веские причины. Но не отрицаю, что перешел черту. Я увлекся. И мне очень жаль. Особенно из-за того, что произошло… после.       «Когда он назвал тебя словом на букву «Г», − подумал Джеймс, но не произнес вслух. Лили нахмурилась, однако ничего не сказала. Его старый враг, невыносимое молчание. Джеймс вновь ринулся в бой. − Мне просто очень нужно, чтобы ты знала, что я не такой, как он и его дружки. Я бы никогда не назвал тебя… так. Я бы никогда не присоединился к Пожирателям Смерти. Я не сторонник превосходства чистоты крови, Эванс. Клянусь. − Я знаю, − ответила Лили, и её голос звучал искренне. Она вновь опустила взгляд на табличку с его именем. За особые заслуги перед школой. Она на миг задумалась, затем протерла табличку тряпкой в последний раз и положила её в футляр. Вздохнула, убрала волосы с лица и серьезно взглянула на него: − Мне известно, что ты не сторонник превосходства чистоты крови, Поттер. Тебе не нужно меня в этом убеждать. Сторонник не нарядился бы на прошлой неделе в маггловскую одежду. Не послал бы нахуй Картер-Майлза посреди урока.       В груди Джеймса расцвело нечто, похожее на надежду. − Я не стану извиняться за то, что заступилась за Северуса, я бы сделала это для любого, но… Мне правда жаль, что я так вышла из себя, − Лили вновь вздохнула. – Тебе знакомо это чувство, когда с кем-то споришь, на языке вертится идеальный ответ, но сказать его вслух просто не можешь? − Не очень, − признался Джеймс. – Обычно у меня проблема удержать рот на замке. − Или, что еще хуже, − продолжила Лили, − этот ответ приходит в голову спустя полчаса после ссоры, и сама эта мысль сжирает заживо. Вот, что я чувствую, когда общаюсь с тобой.       Свежий цветок надежды увял подобно лепесткам на засохшей розе. − Вот как, − глупо выдал он. − Мне всегда казалось, что если я просто скажу, то мне станет лучше. А тогда у озера… Я была так зла и обижена, что все мысли, которых я никогда не выражала… просто вырвались. − Да, − пробормотал Джеймс, не отводя взгляд от кубка в руке. – Я помню. − Но дело в том, что я столько представляла, как все это на тебя выплесну… Но после этого мне не стало лучше. Мне стало гораздо хуже.       Джеймс поднял глаза. − Я не горжусь этим поступком, − тихо заключила Лили.       Она была вся красная. И на сей раз у Джеймса не нашлось язвительного ответа. Он просто смотрел и молчал.       Наконец, он спросил: − Можно сказать кое-что?       Лили настороженно взглянула на него. − Попробуй.       Эту часть диалога он не репетировал, а значит, почти наверняка все испортит, но ничего не поделаешь. Джеймс решил просто быть честным. Он глубоко вздохнул. − Ты и правда хороший человек, Эванс. Ты умная, смелая и… невероятная добрая. Со всеми, кроме меня, − сардонически добавил он. – По крайней мере, я об этом слышал. И мне понятно, почему ты предъявляешь такие высокие стандарты к людям. Ведь ты − совершенство, а остальные – простые смертные. Мы обсираемся. Даже лучшие из нас. Мерлин свидетель, я первый. И я это с готовностью признаю. Но если я что-то усвоил за последний год, так это мысль о том, что жизнь слишком коротка, и, может, стоит быть снисходительнее к обосравшимся.       Лили переварила эту мысль, озабоченно хмурясь. − Думаешь, я считаю себя совершенством? – мягко, почти обиженно спросила она, и Джеймс тут же пожалел, что раскрыл рот. – Я знаю, что не идеальна, Поттер. Не нужно мне об этом напоминать. Я бесконечна далека от совершенства, это лишь крошечная точка на горизонте… − Я не хотел…       Но Лили продолжила: − Может, ты и прав. Может, мне и впрямь стоит быть снисходительнее к людям. Может, я действительно предъявляю слишком высокие стандарты. Бог свидетель, мне это уже говорили. Но делаю я это лишь потому, что ко мне их предъявляют еще выше. – Она покачала головой. – Ты не понимаешь, я ежедневно вынуждена быть… образцовой магглорожденной. Я должна быть хорошей, вежливой, воспитанной и примерной студенткой, но при этом не представлять опасности. Ведь если я облажаюсь – а я постоянно лажаю, Поттер – это коснется не только меня, но и всех магглорожденных в школе. В целом мире! Какой-нибудь маленький первокурсник, которого я и в глаза не видела, будет нести бремя моей неспособности доказать ошибочность стереотипов. Потому, что я была беспечной, или распутной, или… или вышла из себя. И это так тяжело, что иногда мне кажется, что я просто сорвусь и… и…       Вдруг она сдулась, выглядя при этом именно такой измученной, как казалось на словах, будто мир её по-настоящему перемолол.       У Джеймса сердце на куски разрывалось. − Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, − пробормотала она. − Магия отработки? – предположил Джеймс.       Лили тихо вздохнула.       Джеймс дополировал кубок и вернул на место. − Может, я ошибаюсь, Эванс, но… возможно, сперва тебе нужно простить себя. Ты человек. Ты имеешь право на ошибки. Тебе не обязательно спасать весь мир в одиночку.       Джеймс подумал, что для импровизации получилось неплохо. Лили, однако, уставилась на него широко распахнутыми глазами. Затем, к его крайнему изумлению, запустила в него тряпкой. − Какого черта, Поттер? – яростно воскликнула она. − Что? – пролепетал Джеймс, совершенно сбитый с толку её внезапным возмущением и запахом полироли для серебра. – Что я сейчас-то сказал не так?       Но, убрав тряпку с лица, он увидел, что Лили смеется. Искренне, запрокинув голову. Именно таким смехом, которого он втайне добивался большую часть своей жизни.       Он никогда не поймет эту девушку. − Ты не должен быть таким… мудрым! – выдавила она, от смеха опрокинув золотой кубок. − Эй, − воскликнул Джеймс. – У меня не раз случались проблески мудрости. И все всегда так удивляются, − слегка обиженно добавил он, отчего Лили лишь громче расхохоталась.       Джеймс чувствовал, что, возможно, стоило бы обидеться за этот взрыв веселья, но не мог: слишком уж очаровательно она смеялась. Он почувствовал, что улыбается, но не успел ничего сказать, как из кармана раздался голос: − Привет. Ты здесь?       Мельком взглянув на Лили, Джеймс вынул из кармана зеркальце и увидел Сириуса Блэка. − Бродяга, − произнес Джеймс. – Что такое? − Пышка-Маффин на тропе войны. Будет у вас с минуты на минуту. Прикинься благовоспитанным студиозусом. − Черт. Спасибо, дружище. − Пошли от меня Эванс воздушный поцелуй, − сказал Сириус. − Отвали, − Джеймс запихнул зеркальце в карман. И встретился с удивленным взглядом Лили. − Ты только что говорил с... Блэком? Через зеркальце? − Я потом объясню, − поспешно сказал Джеймс, хотя вовсе не собирался этого делать. – Но сейчас мы примерные студенты и отбываем наказание.       Лили саркастически отсалютовала ему, и они вернулись к полировке.       Не более чем через минуту Картер-Майлз и впрямь ворвался в Комнату трофеев. Он промок насквозь, таким взбешенным Джеймс его никогда не видел. Профессор свирепо взглянул на задержанных сверху вниз. Джеймс и Лили, сжимая в руках трофеи, невинно уставились на него, являя образец послушных студентов. − Это был ты, маленький проныра? – сердито спросил профессор, глядя на Джеймса. − Не смотрите на меня так, − искренне растерялся тот. – Я все это время был здесь, полировал трофеи. – Он обернулся к Лили. – Был же?       Лили кивнула. − Не разыгрывай передо мной спектакль, − прорычал Картер-Майлз. – Мне известно, что за этим стоишь ты. И в истории с креветками ты тоже наверняка замешан. − Креветками? – переспросил Джеймс. – Вы не там ищете. У меня аллергия на моллюсков. Лицо раздувает до невероятных размеров. − Я знаю, что это был ты.       Джеймс поскреб подбородок, с серьезным видом обдумывая это обвинение. − Но для Визенгамота одного подозрения не хватит, не так ли, сэр?       Он почти наяву видел пар, поваливший из ушей профессора. − Я слежу за тобой, Поттер, − прошипел он. – За тобой и твоей компашкой прихвостней. Директора, вы, может, и одурачили, но мне кристально ясно: вы что-то замышляете. Так что будь поосторожнее, поскольку, пока ты в этой школе, я с тебя глаз не спущу.       И с громким хрюканьем (сопровождаемым легким хлюпаньем) профессор Картер-Майлз развернулся и вышел из Комнаты трофеев. − Мерлин, − лениво протянул Джеймс. – Надо же, насколько некоторые ненавидят креветок. ***       Филч вернулся минут двадцать спустя после ухода Картер-Майлза, продрогший и насквозь промокший. Тщательно проверив отполированные трофеи и удостоверившись, что каждая медаль блестит, смотритель, наконец, смягчился и отпустил их. Коридор устилали тяжелые тени, когда Джеймс и Лили направились в башню Гриффиндора. У них ныло все тело, кости скрипели не хуже доспехов, мимо которых они проходили. Что неудивительно после нескольких часов, проведенных на полу за полировкой серебра.       Первые несколько этажей они миновали, почти не разговаривая, погруженные каждый в свои мысли. На этот раз Джеймс не стал бороться с тишиной. Он пришел к выводу, что вечер не вылился в кошмарную катастрофу. Конечно, все прошло не так хорошо, как ему хотелось бы. Все же на страницах фантастического романа, развивавшегося в его голове, существовала версия Лили, бросающаяся в его объятия и признающаяся в любви. Но он сказал, что хотел, или хотя бы большую часть того, что хотел. Правда, он не успел сказать, что прошлогоднее приглашение на свидание было искренним, а вовсе не издевательским, и его это немного беспокоило. Он не дождался подходящего момента. А может, слегка струсил.       Но все же прогресс имелся. Джеймс почувствовал, что понимает её хотя бы чуточку лучше. А Лили сказала, что знает, что он никогда не был сторонником превосходства чистокровных, это уже что-то.       Лили потерла суставы пальцев. − Поневоле посочувствуешь Филчу, − сказала она. – Каково это – всегда без магии так вкалывать.       Джеймс никогда не испытывал к Филчу ничего, кроме веселого презрения, и теперь удивленно уставился на неё. − Возможно, − отозвался он: такая мысль ему не приходила в голову. − Наверное, поэтому сестра так на меня обижается, − произнесла Лили. Её голос был задумчивым, отстраненным, может, даже слегка грустным. − У тебя есть сестра?       Настал её черед смотреть на Джеймса почти удивленно – будто она не ожидала увидеть его рядом и говорила больше с собой. Она слегка кивнула. − Петуния. Она маггл и искренне ненавидит магию. − Ненавидит магию? Как можно ненавидеть магию? Это как ненавидеть… воздух, которым дышишь. − Для тебя, − невесело ответила Лили. – Но в моей семье магия – это ненормально, и я ненормальная. Петуния мне об этом без конца напоминает.       Джеймс нахмурился. Он и помыслить не мог, что кто-то может ненавидеть магию, особенно имея сестру-ведьму. Он так много не знал о Лили, что почувствовал себя неловко. В прошлом году он решил, что влюблен в неё, тогда этого казалось достаточно. Но девушка, которую он узнал за прошедший год, оказалась куда сложнее, нежели выдуманный им образ. Нет, она ему не разонравилась, скорее, наоборот. Но ощущения были сравнимы с пересадкой растений на Травологии – задание кажется не таким уж сложным, но стоит копнуть глубже, как обнажается запутанный лабиринт корней. Это медленный, осторожный, иногда разочаровывающий труд… и все же Джеймс не мог перестать копать. − А твои родители? – осторожно спросил он. – Они тоже ненавидят магию?       Лили отвела ставший рассеянным взгляд, и Джеймс испугался, не спросил ли лишнего, вдруг теперь она разозлится или попросту проигнорирует вопрос. Спустя мгновение Лили заговорила, но голос её был не только мягок, но и печален. − Нет, − сказала она. – Мой папа магию не понимает, но хотя бы пытается. А мама была другой. Она обожала магию. По крайней мере, едва прошел шок. Как только она поняла, что со мной все в порядке. Она была так взволнована, узнав, что я ведьма. Она хотела узнать все о Хогвартсе, о магии. Подозреваю, Петуния ненавидит мой мир еще и поэтому.       От Джеймса не ускользнуло употребление прошедшего времени. Он вновь мысленно вернулся к разговору за гобеленом в прошлом году, когда она расспрашивала о Ремусе. Как она тогда сказала? «Я знаю, как выглядит неизлечимая болезнь». − Твоя мама?.. − Она умерла, − просто сказала Лили. – Несколько лет назад. − Мерлин, Эванс. Мне жаль. Я… я не знал. − Я нарочно не рассказывала, − произнесла Лили. Видимо, она заметила выражение ужаса у него на лице, поскольку пояснила: − Не в тебе лично дело, просто… это случилось примерно тогда же, когда Блэк заполучил мой дневник и… все пошло наперекосяк − её щеки порозовели. – Мне хватило того, что подробности моей личной жизни стали известны всей школе. Вскоре после этого я узнала, что моя мать больна, но держала это при себе. Те немногие, кому это было известно, сохранили мой секрет. Людям неуютно от чужого горя.       Джеймс почувствовал легкое головокружение. Он помнил историю с её дневником, хотя не знал, как именно Сириусу удалось его заполучить. Джеймс никогда не спрашивал. Он был слишком увлечен, пытаясь скрыть волнение, которое почувствовал, узнав, что она влюблена в него. И последовавшее за этим чувство унижения от бесконечных поддразниваний друзей и смешков практически всех однокурсников. Он поежился, вспомнив, как вел себя тогда. Как капризный, избалованный ребенок. − Неудивительно, что ты меня ненавидишь, − пробормотал он. − Я тебя не ненавижу, − сказала Лили. Наверное, взгляд Джеймса был полон недоверия, поскольку она повторила: − Не ненавижу.       Они поднялись по последней лестнице в молчании. Лили шла впереди, Джеймс позади на пару шагов. Однако, когда они достигли седьмого этажа, он остановился неподалеку от портрета. − Эванс? – окликнул он, и она вновь обернулась. – Вряд ли от моих слов что-то изменится, но все же… Я сожалею о том, что тогда произошло. Об истории с твоим дневником, и обо всем остальном.       Она неловко переступила с ноги на ногу, скрестив руки на груди. − Я ничего такого не имел в виду, дело вовсе не в том, что… − он запнулся, будучи не в силах сказать «что ты магглорожденная». – Я был идиотом, я вел себя как придурок, и мне жаль, что из-за меня твоя жизнь стала намного сложнее.       Лили смотрела на него. По её лицу было трудно понять, о чем она думает, но все же что-то мерцало в зеленых глазах. Затем она произнесла: − Спасибо. Я это ценю.       Лили вновь развернулась к портрету и добавила через плечо: − А еще спасибо за то, что ты сделал на прошлой неделе, организовал протест и все остальное. Для меня это много значило. − Не за что, − пробормотал Джеймс.       Лили кивнула – больше себе, нежели ему – подошла к портрету и назвала пароль. Полная Дама отъехала в сторону. Перед тем, как забраться внутрь, она помедлила и еще раз обернулась к Джеймсу. − А еще… помнишь, что я тогда сказала у озера? Это не так. − Что не так? − Я так о тебе не думаю.       Он открыл рот и вновь закрыл. Сглотнул. − Спокойной ночи, Джеймс, − сказала Лили и исчезла в гостиной.