in search for salvation

vuole il mare ma ha paura dell'acqua

e forse il mare è dentro di lei

Måneskin – Coraline

Минхо делает вдох, и носоглотку пронзает резкий запах лекарств. В груди сдавливает, и он борется с желанием развернуться прямо на пороге и навсегда забыть адрес этого места. Отец лежит на кровати, откинув голову на подушки. Если бы не вздымающаяся грудь, можно было бы подумать, что перед ним лежит уже холодное тело.  Немного постояв в дверях, Минхо проходит на кухню, чтобы разгрузить пакеты с продуктами. Как только отца выписали из больницы с целым списком дорогостоящих препаратов и всевозможными рекомендациями, касающимися ухода и процесса реабилитации, Минхо нанял сиделку. Работая с восьми утра до восьми вечера, она ухаживала за все еще маломобильным отцом, в то время как ему самому оставалось только оплачивать ее услуги, покупать лекарства и продукты. Вот и сейчас, дождавшись восьми, дабы избежать нежелательного контакта и полного осуждения взгляда, он открыл дверь своим ключом и молча проследовал в кухню, намереваясь как можно скорее вернуться на свежий воздух.  Однако что-то снова заставляет его застыть в проходе. Взгляд неминуемо возвращается к постели, в кои-то веке застеленной свежими простынями. Прикроватный столик, ранее заставленный пустыми бутылками, теперь завален многочисленными ампулами и блестящими в полумраке фольгированными блистерами разнообразных препаратов.  – Минхо-я.  Минхо вздрагивает. Слабый голос доносится из глубины спальни, заставляя все внутренности болезненно сжаться.  – Подойди.  Минхо ловит себя на мысли о том, что голос отца впервые за долгое время звучит трезво, хоть и болезненно. Что-то в нем борется, и он некоторое время колеблется, продолжая стоять на месте. Что ему стоит просто взять и, не проронив ни слова, закрыть за собой дверь?  – Минхо-я, – повторяет мужчина, вынуждая его все-таки сдвинуться с места. Он встает у изголовья, рассматривая бледное осунувшееся лицо. – У меня… – делая долгие паузы, говорит он, – Время подумать. Было время подумать.  Речь, очевидно претерпевшая последствия инсульта, казалась неправильной и несвязной. – И я… – продолжает тот, прикрывая уставшие глаза, – Спасибо. Должен сказать… Ты хороший человек, Минхо-я.  Воздух стремительно покидает легкие, вынуждая глотать его сухими губами.  – Мама хорошо воспитала тебя, – говорит мужчина, и по его бледным губам скользит едва заметная улыбка, – И… я все испортил, знаю.  Минхо молчит, чувствуя, как предательские слезы стекают по горячим щекам, вынуждая поджать губы в попытке подавить вот-вот готовый вырваться всхлип.  – Спасибо, – повторяет отец, силясь держать глаза открытыми, – Не выкинул. Все еще не выкинул меня на улицу… Любой другой так бы поступил.  Младший Ли тяжело дышит, пытаясь совладать с собственными эмоциями.  – Ты прав, – давясь слезами, отвечает он, – Мама хорошо меня воспитала. Поэтому не думай, что я делаю это ради тебя. Будь она жива, она бы не позволила мне поступить по-другому.  С этим Минхо, рукавом толстовки утирая скопившиеся в уголках глаз слезы, разворачивается к двери. Отец не окликает его, когда он, выйдя в прихожую, возится с кроссовками.  – Мне жаль, – отзывается он, чуть приподняв голову на подушках, заслышав щелчок открывающейся двери.  Минхо вглядывается в полумрак и, нащупывая в ней чужие рыбьи глаза, шепчет: – Мне тоже. 

✰

– Хватит, – строго говорит Чан, отправляя остатки соджу в слив, – С тебя хватит.  Минхо фыркает, разваливаясь на диване и с вызовом смотря на Чана своими подернутыми пьяной дымкой глазами.  – Интересно, – заплетающимся языком говорит он, – И в какой момент ты решил, что можешь в любой момент врываться ко мне в квартиру и учить меня жизни?  Чан зол. Это видно невооруженным глазом – по вздувшимся венам и сжатым кулакам. После разговора с отцом Минхо, закупившись несколькими бутылками персикового соджу и намереваясь провести все рождественские праздники в обнимку с ними, закрылся в квартире в надежде остаться наедине с собственными мыслями. Однако в первый же вечер его идеальный план пошел коту под хвост, когда Чан, обеспокоенный тем, что Минхо не отвечает на его сообщения последние несколько дней, открывает дверь своим ключом, чтобы обнаружить последнего в состоянии, близком к инфузории-туфельке.  – В тот самый, когда ты не отвечал на мои чертовы сообщения и звонки! – стучит кулаком по столешнице старший, – Я, к твоему сведению, беспокоюсь о тебе!  – А я когда-нибудь просил тебя об этом? – шипит Ли, поднимаясь на ватные ноги, – Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать?  Лицо Чана мгновенно меняется. Он сводит широкие брови, хмурит высокий лоб.  – Ты прав, – чуть помолчав, вздыхает Бан, – Это не мое дело. И никогда им не будет, верно? Потому что ты не подпускаешь к себе никого, кто хочет помочь. А хуже всего то, что тебе наплевать на самого себя.  В словах Чана нет ни капли упрека, только бесконечное разочарование, настолько ощутимое, что Минхо может вдохнуть его своими прокуренными за последние пару дней легкими. Ли молчит, прикрывая воспаленные глаза.  – Через пару часов у меня самолет, – вдруг отзывается Чан, все еще до бледных костяшек сжимая кулаки, – Хочу сделать родителям сюрприз и навестить их на праздниках. Но если ты…  – Чан, – обрывает его Минхо, из последних сил держась на слабеющих ногах, – Нет. Не заставляй меня делать это снова. Не заставляй меня снова чувствовать себя мудаком, который отвергает чужие чувства. Прошу тебя.  Глаза напротив стремительно темнеют, приобретая влажный блеск. Он зажмуривается, сводя челюсти, и, подхватив оставленный на стуле шарф, выходит из квартиры, на пороге бросая:  – Просто обещай, что когда я вернусь, мне не придется искать для тебя рехаб. 

✰

Проведя большую часть Сочельника в кровати, Минхо, наконец, находит в себе силы подняться и привести себя в порядок. Он принимает душ, чистит зубы и надевает свежую одежду. Распахнув окна в попытке избавиться от затхлого запаха, он усаживается на диван с кружкой горячего чая. Тишина в квартире становится почти невыносимой, и он приносит ноутбук, запуская какое-то бессмысленное тру-крайм видео. Безуспешно пытаясь вникнуть в суть дела, он, наконец, сдается и берет в руки телефон, чтобы тут же прочитать на экране: хан джисон 🐿 я, должно быть, не вовремя  и вообще это, наверное, неправильно но хотел спросить ты занят сейчас?  В голову лезут тревожные мысли как только перед глазами возникает ранее увиденная картина чужих испещренных синяками и ссадинами рук. Нетерпеливо скинув с себя плед, он хватается за телефон. 

привет

скорее нет, чем да

что-то случилось?

хан джисон 🐿 нет но я подумал  что если уж мы оба ничем не заняты мы могли бы  ну, знаешь провести рождество вдвоем то есть вместе  Минхо опускает телефон на колени, утыкаясь взглядом в стену напротив. Мысли беспорядочным потоком хлынули в голову, давая волю тревоге и вместе с тем чему-то, что на данный момент распознать было невозможно. Провести с Джисоном Рождество звучало как что-то приятное и вместе с тем что-то… неправильное? И дело было не только в маячившим где-то на горизонте абъюзивном парне. Имеет ли Минхо право становиться частью его жизни и давать самому себе надежду на то, что он действительно сможет что-то изменить? 

знаешь

неплохая идея

хан джисон 🐿 напомнить адрес? Через два часа Минхо, одетый в просторную молочно-белую толстовку и широкие рваные джинсы, уже стоял на пороге огромной квартиры, располагающейся в одном из самых фешенебельных районов Сеула. Джисон предстает перед Ли в объемном нежно-голубом свитере, из-под которого виднеется воротничок белоснежной рубашки. Слегка влажные волосы вьются крупными кольцами, ложась на хрупкие плечи. На шее – деликатное ожерелье из перламутровых бусин, причудливым изгибом лежащее во впадинах ключиц. Нос приятно щекочет аромат апельсиновой цедры, бадьяна и хвои. Минхо проходит вглубь квартиры, тут же обращая внимание на украшенный лентами и огоньками букет лапника, очевидно, служащим импровизированным рождественским деревом.  – Продукты? – выгибает бровь Джисон, кивая на оставленный на столешнице пакет.  – Думаю, нам не помешает небольшой рождественский ужин, – кивает Минхо, вытаскивая покупки и убирая часть в холодильник, предварительно получив разрешение немного похозяйничать.  – Ты готовишь? – интересуется Хан, усаживаясь за барную стойку.  – Иногда, – пожимает плечами старший, закатывая рукава и приступая к разделке мяса, – Это успокаивает.  – Тебе нужна помощь? – спрашивает Джисон, с интересом наблюдая за первыми манипуляциями.  Старший качает головой, улыбаясь краешком губ и на несколько долгих секунд задерживая взгляд на чужом лице в попытке прочитать в глазах напротив ответы на все свои вопросы.  – Ты… – не контролируя поток набежавших мыслей, вдруг говорит Минхо, застывая на месте, – Хорошо выглядишь.  Джисон заметно смущается, носом утыкаясь в собственное плечо и отводя взгляд. С натянутыми на ладони рукавами свитера и подернувшимися румянцем щеками он становится похож на ребенка.  – А еще ты милый, – не может сдержать улыбки Ли, чем смущает того еще больше.  – Не смей флиртовать со мной, – надув и без того пухлые щеки, говорит Хан.  – И в мыслях не было, – Ли поднимает обе ладони в жесте капитуляции.  Через четверть часа мясо разделано и замариновано, овощи вымыты и почищены, и Минхо берет перерыв. Джисон проводит небольшую экскурсию по квартире. Обставленная со вкусом, но не вычурная, она, очевидно, была слишком большой для двоих, отчего некоторые комнаты попросту пустовали.  – Ты играешь? – спрашивает Минхо, замечая в углу рабочего кабинета гитару.  – Не так часто, как хотелось бы, – чуть смущенно отвечает Джисон, по своему обыкновению почесывая затылок, и тут же переводит тему, – Посмотрим что-нибудь?  – Хорошая идея, – кивает старший, следуя за хозяином дома в гостиную, – Но только не какую-нибудь пресловутую рождественскую комедию.  – Само собой, – смеется Джисон.  Когда они, наконец, останавливают выбор на каком-то новомодном американском триллере, Минхо оставляет Джисона возиться с отладкой телевизионной приставки, а сам удаляется на кухню, чтобы закончить приготовление импровизированного ужина. Через двадцать минут все готово, и, получив разрешение, Минхо выкладывает все на тарелки.  – Пахнет восхитительно, – втягивая носом аромат специй, хвалит Джисон.  Сервировав журнальный столик, они усаживаются на пол.  – Минхо, – вдруг зовет Джисон, замирая над своей тарелкой, – Мне кажется, это самое вкусное, что я ел за последние лет десять.  – Какая неприкрытая лесть, – цокает языком Минхо.  – Нет, клянусь! – протестует младший, – У тебя талант!  – Это просто мясо, Сонни, – смеется Минхо, но осекается, когда собственный мозг, наконец, осознает сказанное, – Прости. Я не…  – Мне нравится, – прерывает Джисон, в очередной раз смущаясь, – Звучит… мило.  – Это значит…? – выгибает бровь Минхо.  – Это значит, что я не против, если ты будешь называть меня так.  Сердце гонит кровь по артериям, и Минхо чувствует, как вены на шее пульсируют, отзываясь на каждый удар. Он топит это чувство в стакане виноградного сидра, заготовленного Джисоном для праздничного вечера, и переключает внимание на экран телевизора, где главный герой, молодой полицейский, уже несколько минут гнался за особо опасным преступником. Следующие полчаса они едят, добросовестно следя за разворачивающимися на экране событиями и перебрасываясь комментариями. Тарелки пустеют, и Джисон ставит фильм на паузу, чтобы унести посуду и наполнить стаканы новой порцией напитка.  – И все-таки, – не в силах побороть собственное любопытство и пользуясь моментом, говорит Минхо, когда младший протягивает ему стакан и возвращается на свое место, – Зачем я здесь?  Джисон некоторое время молчит, изучая собственные колени.  – Мне было одиноко, – подает голос младший ровно в тот момент, когда Минхо начинает сомневаться в том, получит ли он ответ на свой вопрос.  – То есть, – раскручивает Ли, – Я что-то вроде скорой психологической помощи?  – Типа того, – смеется Джисон, но, чуть помолчав, добавляет, – Но если честно, я просто хочу узнать тебя поближе. Это… неправильно?  Минхо хмурится, ведь собственное подсознание уже подкидывало идентичный вопрос. Кажется, будто каждый шаг, который они делают навстречу друг другу, приближает их к чему-то необратимому.  – Ты не боишься? – отвечает вопросом на вопрос старший, – Звать меня сюда?  Джисон отворачивается, но Ли ждет ответа, не сводя с младшего взгляд прищуренных глаз.  – Боюсь, – почти шепчет Хан, – Но…  – Хочешь кому-то довериться, – завершает мысль Минхо, буквально снимая ее с чужих губ.  Джисон подтягивает ноги к себе, кладя подбородок на острые колени, и, чуть помедлив, кивает.  – Поговори со мной, – вдруг говорит старший, разворачиваясь так, чтобы их глаза оказались друг напротив друга.  – Мне часто бывает одиноко, – на выдохе произносит Джисон, еще сильнее прижимая к себе собственные колени, – А Сухо… Мы учились вместе, долго дружили. В то время меня часто… накрывало? Я неделями мог не выходить из квартиры, любое необходимое социальное взаимодействие заставляло меня впадать в неконтролируемую панику. Я… всегда был тревожным, но это не мешало мне жить ровно до того момента, как родители не узнали, что я – гей. Типичная история, правда?  На последних словах Джисон горько ухмыляется, и у Минхо по спине пробегают мурашки.  – В какой-то момент отец даже предлагал сдать меня в какой-то центр коррекции сексуального поведения или что-то в этом роде, – посмеивается Хан, продолжая, – Но дальше разговора дело, слава богу, не пошло. Я стал… делать всякое. Ну, знаешь, самобичевание, ненависть к себе и все такое.  – Предплечья? – кивает Минхо, многозначительно задерживая взгляд на чужих руках.  – Бедра, – качает головой Джисон, моментально подхватывая суть вопроса, – Чтобы не было видно. Знал только Сухо. И, однажды, когда все зашло слишком далеко – настолько, что я и сам не успел осознать, – он оказался рядом. Помог промыть желудок, когда я вдруг решил, что с меня хватит, и закинулся целой пачкой снотворного. Именно он был тем, кто оплатил мой первый прием у специалиста в надежде, что мне помогут. И я невероятно ему благодарен. Минхо слушает, не перебивая и впитывая каждое доверенное ему слово. В груди болезненно пекло, но Ли старается не подавать виду, чтобы дослушать историю до конца.  – После пары месяцев регулярных сессий и приема препаратов мне стало лучше, но как только я принял решение дать друзьям знать, что со мной происходит, они просто… отвернулись от меня? Остался только Сухо. Я жил у него, в квартире, которую родители подарили ему на совершеннолетие. У меня не было денег, работы и абсолютно никакой финансовой помощи от родителей. Какое-то время мы были друзьями, пока в какой-то момент он не признался мне.  Джисон замолкает. Его глаза сухие, на губах все та же болезненная ухмылка.  – Я знаю, о чем ты думаешь. Он не всегда был таким. И я знаю то, что, несмотря на все это, он любит меня и ненавидит себя за то, что делает, но…  – Но не знаешь, любишь ли ты его? – спрашивает Минхо, повторяя уже когда-то заданный вопрос.  Джисон медленно кивает, пряча глаза. Окончательно свернувшийся в клубок, он кажется Минхо таким крошечным, что руки сами тянутся к шелковистым волосам на чужой голове, притягивая, согревая.  – Спасибо, – шепчет Минхо, носом утыкаясь в чужой затылок и чувствуя под ладонями чужое тепло, – Спасибо, что поделился со мной.  Джисон не сопротивляется, безвольно опуская руки вдоль тела и позволяя Минхо обхватить себя руками. Он едва заметно кивает, пока старший с замиранием сердца обнаруживает пару ссадин, показавшихся из-под топорщащегося воротничка рубашки.  – Я знаю, ты благодарен ему, – шепчет Минхо, накрывая травмированный участок кожи ладонью и чувствуя, как электрический ток проходит через тело сквозь подушечки пальцев, – Но никто не заслуживает быть чьей-то мишенью. Ты не заслуживаешь, Сонни.  Ли неожиданно отстраняется, замирая на несколько миллисекунд, а затем, не совсем уверенный в уместности собственного поступка, закатывает рукав собственной толстовки. Вытянув руку перед собой, он обнажает тот самый шрам, к которому он возвращался снова и снова изо дня в день. Джисон распахивает глаза в удивлении, и Минхо накрывает волна жара в момент, когда младший берет его руку в свою небольшую ладонь и осторожно касается багрового пятна.  – Моему отцу пришла в голову гениальная мысль, – говорит Минхо, наблюдая за тем, как чужие бледные пальцы невесомо оглаживают кожу вокруг шрама, – Затушить об меня бычок показалось ему отличной идеей. В качестве наказания за неблагодарность.  Джисон поднимает глаза, на этот раз блестящие от скопившейся в них влаги. Он на секунду зажмуривается, и слеза серебристой нитью стекает по щеке.  – Мне так жаль, – шепчет он так тихо, что будь Минхо чуть поодаль, ему пришлось бы прислушиваться.  – Это просто шрам, Сонни, – Минхо ободряюще улыбается краешком пухлых губ, – Он давным-давно затянулся и остался всего лишь напоминанием. В отличие от этого. Ли снимает чужую ладонь со своего предплечья, перекладывая ее ему на шею – туда, где минуту назад обнаружил незажившие ссадины.  – Зачем делать себе еще больнее? – не то спрашивая, не то утверждая, говорит Минхо, заглядывая в темные глаза напротив.  А дальше ничего, кроме ощущения чужих соленых губ на своих.