Холодные Чёрные воды

Хэ Сюань вваливается в темноту и затхлую сырость каменных коридоров. Его штормит, тело не слушается, от дурманящих ароматов курильниц, осевших в горле, нечем дышать. В голове эхом отдаётся звонкий смех Повелителя Холода и визг перепуганных демониц. Но в безымянных — уже которую сотню лет — чертогах сыро, холодно и тихо. И от этого становится легче. Безумие, охватившее мысли, поселившееся невыносимой болью в груди, бледнеет. Сменяется тупым онемением, расползающимся по телу как плесень. Хэ Сюань бездумно обходит каменные залы. Тяжёлые верхние одеяния сползают с плеч. Неопрятными кучами остаются валяться там, где упали, отмечая собой извилистый путь Демона Чёрных Вод. Он не обращает внимания: запирает единственную дверь, что ведёт в Призрачный город. Отключается от духовной сети, бросает двойников. Не хочет ни видеть, ни слышать, ни знать ничего, что творится на поверхности. Хочет проспать следующую сотню, а лучше тысячу лет в одиночестве. Забыть о дурацких признаниях, глупых чувствах и проклятом Ши Цинсюане. О его глазах, запахе, тонких запястьях и выступающих позвонках. О его волосах... Беззубая злость воет и рычит, будит в груди полуистлевшую ярость, и Хэ Сюань поддаётся им. Острые когти скребут по гладким камням, высекают искры. Нижнее одеяние — чёрный шёлк — рвётся легко. В тишине подводных чертогов отчётливо слышно, как трещат прочные нити и звенит, лопаясь, серебряное шитьё. Сквозь бледную мёртвую кожу прорываются костяные гребни-плавники. Острые до полупрозрачности, они расправляются вдоль хребта, раскрываются от локтей до запястий, растут на загривке — путаются в волосах. Влажно блестят в разводах чёрной крови. Чёрное Бедствие ревёт и бушует тихо: в плену каменных стен, наедине с собой и мыслями. Крушит немногочисленную мебель, воет и скулит до тех пор, пока хватает сил. А утомившись — выплёскивается на камни кровати с такой силой, что отдельные капли разлетаются по всей спальне. Без тела становится легче. Больше не ноет мёртвое сердце, не выкручивает от тошноты желудок, не ломит виски и затылок от слишком громких настойчивых мыслей — у Чёрной Воды нет ни внутренностей, ни головы. Чувств, переживаний, метаний и тревог тоже нет. Вся эта человеческая чепуха тонет в необъятных глубинах абсолютного безразличия. Растворяется, вместе с последним проблеском утомлённого сознания. Засыпает, погружаясь в пучину забытия. *** Вязкий горячий воздух покоев дома удовольствий липнет к обнажённой коже. Каплями пота стекает по загривку, плечам и бёдрам. Впитывается в алый — словно кровь — шёлк простыней. Волосы растрепались и мешают, липнут к спине, лезут в глаза и рот. Раздражают, но не настолько, чтобы остановиться. Недостаточно, чтобы выпустить тонкие — соблазнительно хрупкие — запястья Ши Цинсюаня из стальной хватки. Или чтобы оторваться от его истерзанных в кровь губ, опухших от поцелуев, укусов и стонов. И уж точно не настолько сильно, чтобы хоть на мгновение замедлиться, перестать жадно и зло втрахивать некогда изящное, а сейчас болезненно тощее тело в постель. В ту же постель, на которой многие годы безжалостно драл самых разных шлюх Призрачного Города. — Ты доволен?! — хрипит Демон Чёрных Вод и безжалостно толкается в безвольно обмякшее тело. С яростью взглядывается в пустые потухшие глаза, безучастно взирающие в потолок. Рычит, в отчаянной попытке добиться эмоций, ответа — чего угодно — впивается клыками в изгиб плеча, глотая искрящуюся кровь. Содрогается в мучительном, далеко не первом уже, оргазме. Пачкает прекрасное тело своего бога семенем и только тогда отстраняется. Вновь накрывает похолодевшие губы грубым поцелуем. Делится силой, вливает в пустоту демоническую ци — не отпускает дальше, чем в короткий обморок. Обнимает, до чёрных кровоподтёков стискивает хрупкие плечи и бёдра, удовлетворённо шипит на ухо: — Ты — мой. Ты ведь так хотел этого, разве нет?! — Тв... ой... — чуть слышно слетает с окровавленных губ. Хэ Сюань просыпается от собственного оглушительного отчаянного воя. От тошноты, завязавшейся морским узлом в горле, и отвратительного, выворачивающего наизнанку голода. От воспоминания, что так уже было. Что всё это началось именно так — с безумного, наполненного жестокой звериной злобой и жаждой, сна. С засевшей в воспалённом мозгу мысли. С вопроса, ответ на который Хэ Сюань был не готов услышать. Демон Чёрных Вод поднимается с постели. Хмурится, скрипит зубами. Тело ноет от тупой боли, кровавая чешуя осыпается с кожи и ошмётков нижних одежд — в груди и желудке мучительно пусто. Хэ Сюань скидывает шёлковые лохмотья и окунается в чёрные воды своих владений. Смывает с кожи кровь, каменную пыль и липкую тень безумия. Вымывает из спутавшихся волос кровавую шелуху. В незамерзающем пруду дома удовольствий — того самого — всплывает одетым и собранным. Ничем не выдаёт своего смятения, даже встречая настороженно-испуганный взгляд старшей из демониц. — Покои. Лучшие из оставшихся. Еды. И Синь Ян. На всю ночь. — Хэ Сюань даже не смотрит на управляющую. Роняет на бронзовое блюдо тяжёлый кошель и скрещивает руки на груди. — Прошу, господин. — Она натянуто улыбается и провожает дорогого гостя в комнаты другого крыла, кланяясь перед тем, как закрыть дверь. — Приятного отдыха, господин. В спальне прохладно и пахнет благовониями. Стол ломится от еды, и, в ожидании своего основного «заказа», Демон Чёрных Вод сжирает всё. Без разбору закидывает в бездонную пасть закуски и фрукты, мясо, рыбу и сладости. Допивает вино как раз к моменту, когда в покои вплывает бледная невзрачная демоница с большими малахитовыми — как у Ши Цинсюаня когда-то — глазами. — Что вам угодно сегодня, мой господин? Кем я могу стать для вас? Хэ Сюань хищно скалится и приказывает. А парой часов позже, оставив измученную демоницу на смятых простынях и ещё один тугой кошель на столе, возвращается в безымянные чертоги. Долго лежит без сна, потерянно уставившись в потолок — размышляет. С облегчением признаёт, что страдания Ши Цинсюаня — пусть даже ложного — его совсем не заводят в реальности. Страдания демониц — и их же ласки — тоже не приносят удовольствия. Вызывают в памяти дерзкие поцелуи, щипучие искры божественной крови на языке — и стойкое отвращение к не тому, кого хотелось бы видеть. Ласкать. Любить? Хэ Сюань хмурится и закрывает глаза, устав от бесплодных дум. Замирает в ожидании, блуждает взглядом по трещинам и глубоким рытвинам, оставленным в камне его когтями. Ждёт сна как избавления от навязчивых мыслей, зудящих в голове. Он не готов пока принять правду, собственные чувства и последствия. Не готов разбираться с этим, не готов говорить. Не готов даже думать об этом. У его снов — глубоководных кошмаров — на этот счёт своё мнение. *** Ши Цинсюань улыбается. Ослепительно, ярко и очень счастливо, а солнечные лучи, пробравшиеся через листву и запутавшиеся в его волосах, заставляют их сиять. Ши Цинсюань смеётся. Радуется теплу поздней весны, шелесту леса — возможности безнаказанно усесться на Чёрное Бедствие, устроить ладони у него на груди, целовать... Во всяком случае, Хэ Сюаню очень хочется в это верить. Он сам лежит на поляне — той самой. Под спиной — заботливо расстеленные Повелителем Холода верхние одеяния, под руками — его бёдра, прохладные, как камни весенним вечером. Всё больше теплеющие. Ши Цинсюань наклоняется ниже, кажется совсем невесомым — улыбается широко-широко и игриво целует кончик носа. Его волосы падают, скрывая мельтешение листвы и трав — оставляют только зеркально-волчий взгляд, преданный и счастливый. Хэ Сюань забирается ладонями под распахнутые нижние одежды, гладит спину — острые лопатки и рёбра, спускается ниже. Ловит губами стон, поцелуй — искрящуюся, переливчатую радость. Моргает. Чувствует на обнажённой коже свежесть весеннего ветра, чувствует тепло и тяжесть на бёдрах. Ши Цинсюань всё так же сидит на нём, смотрит любопытно и хитро — сминает клыками губу. А потом приподнимается и медленно, помогая себе рукой, опускается на член Хэ Сюаня. Потрясающе стонет, запрокинув голову и обнажив горло. Оказывается до дрожи тугим и горячим — настолько невероятным, что можно кончить прямо так. — Тебе нравится? — хрипло спрашивает он и тянет руки. Хэ Сюань, завороженный солнечным ореолом, скованный очень новыми — самыми лучшими — чувствами, кивает и поднимает ладони. Пальцы сплетаются ласково: так, что когти совсем не ранят. И крепко — опираясь на руки своего — что? — князя демонов, Ши Цинсюань начинает двигаться. Медленно-медленно, чтобы прочувствовать каждое из мгновений. Чуть быстрее, чтобы по телу пробежали отголоски первых весенних гроз. И, когда Хэ Сюань может только стонать — быстро и сильно, впиваясь когтями в плечи. Жадно, тоже голодно — так быстро, что невозможно сдержаться. Невероятно, уничтожающе — так, что можно было бы ещё сотню раз умереть. Так сильно, что... ...очнувшись ото сна, Хэ Сюань чувствует влажный холод на животе. И что-то странное, нервно-торопливое в чувствах. Пока он вытирается, оно превращается в осознание: вот таким Ши Цинсюань ему действительно нравится. Солнечным, тёплым и расслабленно-жаждущим. Настоящим собой. Бесконечно устав от этих открытий, Хэ Сюань закрывает глаза. Проваливается в спокойный сон, наконец-то лишённый кошмаров. *** Несколько недель спустя сон перетекает в чуткую дрёму, наполненную Ши Цинсюанем. Мыслями о нём и его образами, воспоминаниями о столетиях, проведённых бок о бок — о нескольких неделях знакомства с кем-то совсем другим. У Ши Цинсюаня глаза, как малахиты. Были когда-то. Теперь стали очень холодными, а по цвету — как трава ближе к осени. Как зелёная яшма, как нефрит... как болотная тина, покрытая льдом. Не всегда. Иногда глаза у Ши Цинсюаня другие — в них пробуждается что-то совсем не божественное, даже не человеческое. Зеркальное волчье золото сверкает так, что хочется подставить под клыки обнажённое горло. Посмотреть, что из этого выйдет. Волосы у Ши Цинсюаня когда-то были, что чёрный шёлк — такой, какой Хэ Сюаню нравится больше всего. Теперь они щедро пересыпаны сединой, как кустарники и гранит под ноябрьским инеем. Наощупь, правда, всё ещё шёлк. В полудрёме Хэ Сюань гладит что-то, не глядя — представляет под рукой Ши Цинсюаня. С интересом перебирает в памяти всё, что до этого так не хотел замечать. Вспоминает нежные губы, безупречно коралловые когда-то, теперь — часто обветренные, искусанные. Дивно хорошо сминаемые белым клыком. Хочет поцеловать хрупкую шею, острую челюсть — и уши, так вызывающе украшенные подаренным жемчугом. Морщинки в уголках глаз, почти незаметную складку на лбу... Понимает, насколько изменился Ши Цинсюань за все эти годы. С удовольствием изучает этого нового Повелителя, повзрослевшего и холодного — всё равно безрассудного, искреннего. Ставшего зимним — самым отчаянным — солнцем. Он ведь не тщедушный совсем, не жалкий, не тощий — только кажется таким в своих тяжёлых парчовых одеждах. Теряется в них. Теряется за собственным старым образом, вклинившимся в память, за нелепой для свирепого демона хромотой. У Ши Цинсюаня на лице — косые шрамы, на лбу и на подбородке. Широкие. Заживали, наверное, долго — Хэ Сюань вылавливает из памяти то, как чёрной водой ощущал похожий шрам на руке. Такой, будто Ши Цинсюань когда-то пытался спрятать лицо от кнута. ...тому, кто это сделал, повезло, если он уже мёртв. Из-за ворота у Ши Цинсюаня выглядывает край рваного шрама. Спрятан под иллюзией, очень хорошей, но не способной обмануть Непревзойдённого. Хэ Сюань воскрешает в памяти встречу на Небесах — видел же тогда под идеальной кожей целую россыпь подобных отметин. Не придал значения. Не захотел. А вот Ши Цинсюань, похоже, тогда действительно надеялся умереть. Просил об этом. Странный, новый Ши Цинсюань. Такой же, как раньше — и невозможно другой. Красивый — теперь, как морские глубины, освещённые солнцем. Цин... Нет. Цинь-Цинь. Хэ Сюань сглатывает вязкую горечь — вспоминает, как бесстыдно пялился на неестественно кривое запястье. Как, обнимая, ощущал бугорки и впадины шрамов — и изуродованную ногу. Неправильно сросшиеся кости чувствовались сквозь нежную кожу так отчётливо, что можно было сосчитать каждую трещину, каждый слом. Каждый несошедшийся фрагмент, ставший причиной того, что легконогий Ветер превратился в калеку. Впрочем, этот новый Ши Цинсюань не скрывает больше своих увечий. Не стесняется их, не переспрашивает, всё ли у него в порядке с лицом. Не удивляется, попав в дом удовольствий. Не боится Хэ Сюаня. С Хэ Сюанем ему хорошо. И от этого так странно тепло, что покидать грёзу Демону Чёрных Вод совсем не хочется. Он дремлет, блуждая между сияющими улыбками и сиянием янтарно-малахитовых глаз, любуется воспоминаниями волчьих клыков, разрывающих горло его двойника. День за днём смиряется с поселившимся в пустой груди светом. *** Проснувшись окончательно, Хэ Сюань обнаруживает у себя в руках ворох из сырых покрывал. Понимает, что крепко обнимал их всё это время, будто искал... тепла? Даже по постели почти не растёкся, словно боясь потерять себя — и что-то очень важное. Со стоном перевернувшись на спину — от неподвижности тело совсем застыло — Хэ Сюань прислушивается к себе и двойникам. Голод, совсем не такой злобный, как раньше, сонно ворочается в желудке. Шторм в душе улёгся, а наверху... Наверху кончается август, и жара достигает даже Небесных чертогов. Лежать в темноте больше не хочется — не сейчас, когда до Холодных рос ещё далеко. И Хэ Сюань встаёт, выходит из чертогов в Чёрные воды — долго вымывает из волос сырость и плесень. Вернувшись, выбирает одеяния. Навещает родных. И поднимается на поверхность. Туда, где воздух тает от жаркого солнца, где стрекочут кузнечики и всё ещё пахнет летом. Выныривает из цветущего озера, идёт по полям — охотится так лениво, что не сразу понимает: наелся. Давно наелся, и остальное делал лишь по привычке. Это пугает. Кажется слишком новым, но... Хэ Сюань ведь разрешил себе пробовать новое. Поэтому в следующем храме Повелителя Холода он оставляет не веер — изящную длинную трубку, украшенную кожей ската и перламутром. И серо-голубую жемчужину к ней. Уходит торопливо, сам себе удивляется: не готов ещё лицом к лицу встретиться с Ши Цинсюанем. Не после ужасного провала весной. Просто путешествует дальше, растворяется в жарком мареве, вдыхает запахи трав и босиком ступает по горячей земле. Чувствует себя странно живым, живым же и притворяется. Благодатный конец лета течёт медленно-медленно. Демон Чёрных Вод пьёт чай с людьми, слушает. Разговоры о милости Повелителя Штормов приятно трогают струны души. Согревают до тех пор, пока Хэ Сюань не решается. Подносит руку к виску, произносит пароль мысленно, не желая пугать соседей по чайной. Наливает полную пиалу. Зовёт: — Брат. — Рад твоему возвращению. — Мне нужна помощь. — Опять? — Рассчитаешься за то, что _разбудил_ меня зимой. — Ладно, рассказывай. — Вот так просто? Даже без торговли, господин градоначальник? Хэ Сюань улыбается и пьёт чай. Смотрит на то, как солнце, клонящееся к закату, золотит дорогу и крыши домов. Всё, как раньше. Даже лучше, наверное. — Ты хочешь, чтобы я помог? А то если не хочешь... — Хуа Чэн тоже веселится, и это слышно. — Хочу, хочу. Слушай. Излагая просьбу, Хэ Сюань успевает опустошить две пиалы. Искатель Цветов хохочет, оценив задумку. А отсмеявшись, спрашивает: — Ты уверен, что хочешь подписать их именно так? — Уверен. В этом вся соль.