Одиннадцать

Олег лежит рядом с Димой и просто наблюдает за чужим состоянием. Дима заснул быстро после того, как в нем оказалось успокоительное. Шепс просто тихо лежал рядом, запоминая чужое лицо до малейших подробностей. Оказывается, Дима очень мило хмурился, когда спал. Олег наблюдал, как немного подрагивают чужие ресницы, как размеренно поднимается чужая грудная клетка. Шепс аккуратно взял чужие пальцы в свою ладонь, легонько сжимая. Он не хотел сделать больно. Скорее всего Дима проспит до обеда, хорошо, что завтра выходной и им можно не торопиться. Олег не хотел, чтобы парень шёл в таком состоянии в школу, которую тот не может пропускать сейчас. На самом деле, Шепс анализировал чужие слова. Ему было страшно, так, как никогда в жизни, кажется. Дима был совсем сломанным. Родители будто бы не заботились о его состоянии, лишь о внешней оболочке. Всегда хорошая одежда, телефон, даже та гитара выглядела достаточно дорого, но при этом, в душе у парня будто бы была дыра, многолетняя рана, которая никогда даже не пыталась затянуться. Только гноилась, болела и увеличивалась. Именно сейчас Олег понимал, насколько сломан человек напротив, как давно он кричит о помощи, которую никто не может ему оказать. Сейчас он просто смирился, собрался идти до конечной, куда он уже пытался дойти раньше. И Олег рад, что не дошел. Олег прекрасно осознавал, что Диме, в первую очередь, нужен психолог. Вряд ли в чужой голове остались рациональные мысли. Шепс прекрасно видел эти руки, исполосованные лезвием, а истерика только подтвердила догадки. Дима наконец-то высказал всю свою боль, которую копил годами, а Шепс, рад что услышал именно он. Почему-то у Олега была твёрдая уверенность, что родители или учителя, просто закрыли глаза на это. Мол, подростки, что с них взять. А потом, если бы он умер, они бы причитали, что, как так, такой хороший мальчик, отличник, из богатой семьи. Олег видел такое, это было самое мерзкое. Учителя сами не раз за спиной оскорбляли мальчишку и Шепсу было непонятно за что. За то, что ему повезло иметь родителей, которые могут обеспечить его жизнь, но при этом все закрывали глаза, что любви этому ребенку никто не давал. А учителя лишь давили его своей завистью, выплескивая это все на мальчишку, потому что подлизывали его родителям. Олега разбудило солнце, что было уже высоко и здорово мешало. Дима же уткнулся куда-то ему в грудь, прижимаясь всем телом. Мальчишка выглядел совсем крошечным в его руках. Он мило сопел, пальцами сжимал свою толстовку, будто бы защищая себя, что вызвало грустную улыбку у Олега. Дима не мог расслабиться даже во сне. Шепс аккуратно выполз, стараясь не тревожить чужой сон. Ему стоило разгрести пару своих дел, перед тем как Дима проснётся. Олег хотел окружить того вниманием и заботой, тем, что Матвеев искал и чего ему не хватало. На самом деле Олег даже задумался сперва, нормально ли, что он проспал всю ночь в кровати со своим учеником, но потом он откинул эти мысли. Дима почти совершеннолетний, ему осталось пару месяцев до выпуска из школы, а значит, они станут свободны от этих статусов и прочего. Самое главное, чтобы никто не узнал об этом до того, как парень сдаст экзамены. Им обоим не нужны были лишние слухи и проблемы. Дима просто не выдержит ещё одной нервотрепки, а Олег итак может заниматься самокопанием. Шепс сидел за проверкой тетрадей и составлением учебных планов пару часов, разбираясь со всеми делами до пробуждения парня. Ему нужно было выполнить часть своей работы, что он отложил вчера и ту, что он планировал сделать сегодня. Все же тетради сами себя не проверят, к сожалению. Ему действительно доставляла удовольствие такая работа, но больше ему нравилось работать с учениками. Их блеск в глазах, когда они узнавали что-то новое, вопросы, и интерес к предмету. Это то, что Олег любил всей душой в своей работе. Тетради заставляли его нервничать и раздражаться, потому что бумажной волокиты было слишком много. Проснувшись Дима испугался, осознав, что он в чужой комнате, а воспаленное, до сих пор, сознание подкидывало картинки с прошлого вечера. Матвеев сначала запаниковал, потому что родители теперь точно его убьют, можно даже не возвращаться. Скорее всего, если он вернётся, ему точно придётся идти на больничный, а просто пощечиной он не отделается. Он потянулся за своим телефоном, готовясь словить кучу пропущенных и ещё пару сотен гневных сообщений. Однако, открыв сообщения, он выдохнул, но сразу же испугался, что Олег мог в нем разочароваться, но тот все же написал его родителям. Дима был слишком откровенным вчера, ему не стоило все это вываливать. Вчерашняя истерика красными болезненными вспышками въедалась в мозг и память, подбрасывая самые удачные картинки его срыва. Ему было жутко стыдно, а идея выпрыгнуть из окна привлекла больше, чем выйти из комнаты к Олегу. Он никогда не позволял никому увидеть эту часть своей души. Свои главные страхи и самую большую боль. Ему было страшно выходить из комнаты, потому что видеть Олега было выше его сил, хотелось спрятаться и закрыться от всего мира и больше никогда не вылезать. Такое раскрытие всего, что с ним было, полный спуск тормозов и все, что он рассказал. Дима никогда не был настолько уязвим и это пугало. А страшнее всего было, что Олег действительно ему нравился. Дима так хотел ему понравиться в ответ, но все, что произошло вчера — ужасно. Дима никогда не думал, что возненавидит себя за свои эмоции, которые не умеет контролировать. Дима аккуратно встал с кровати поправляя одежду и осматривая себя. Он так и остался в своей толстовке и джинсах. Матвеев заправляет кровать, разглаживает все складки, ставит подушки ровно, так, что не придерешься, когда слышит шуршание за спиной. Олег хотел проверить младшего, но наткнулся на то, как парень заправляет кровать немного трясущимися руками. Тот был так увлечен этим занятием, что Шепс не стал его отвлекать, облокатившись плечом о косяк. — Я, — Дима запинается, прячет глаза и отступает на шаг назад. — Доброе утро. — Доброе, ты как? — Олег немного наклоняет голову к плечу. — Хочешь чай? — Нормально. — Матвеев кусает губы и обнимает себя руками. Хочется только одного — исчезнуть. — Было бы неплохо. — Пойдём. — Старший протягивает руку и делает пару шагов к школьнику. — Дим? — Извини. — Дима жмурится и снова зажимается, хочется расплакаться, голос дрожит, руки трясутся, мальчишка чувствует, как глаза наполняются слезами. — Я, извини за вчера. — Не извиняйся, пожалуйста, я не злюсь на тебя. — Олег делает ещё два шага, подходит вплотную и мягко проводит по чужим волосам. — Всё будет в порядке, я обещаю. Олег аккуратно тянется рукой, чтобы уцепиться за чужую толстовку и затянуть парня в объятия. Дима как пластилин льнет ближе, прижимается к крепкой груди и утыкается носом куда-то в шею, рвано выдыхает, сдерживая всхлип. Шепс обнимает его нежно, смыкает руки за чужой спиной и позволяет расслабиться. Носом утыкается в чужую макушку, прикрывая глаза. Стоял бы так вечность. Жаль нельзя просто оставить Диму у себя. Тот так уверенно и комфортно ощущается в его объятиях, что кажется, будто он был создан именно для этого. Олег вдыхает запах чужого хвойного шампуня и улыбается. У него прекрасное настроение и он понимает, что сегодня сможет выдержать все чужие эмоции. Это приятно греет душу. Олег расцепляет объятия, когда Дима сам пытается отстраниться. Мальчишка вытирает глаза и делает шаг назад. Смотрит своими чёрными омутами, вновь затягивая Шепса куда-то вглубь, не позволяя выпутаться. А сам зажимается, мнется, в глаза боится посмотреть, теребит пальцами тонкими толстовку и кусает губы. Страшно и стыдно. Настолько стыдно, что хочется провалиться под землю и больше никогда не видеть Олега. Но тот упорно смотрит и Дима не знает куда себя деть, чтобы скрыться от пронзительного взгляда голубых глаз. Он всегда считал, что у преподавателя красивые глаза. Чисто голубые с вкраплениями серого и зелёного, в темноте они похожи на холодную сталь, а на свете бликуют красками, от глубин самого красивого океана до быстрой, цветущей в августе реки. Олег тянется к нему ещё раз, осторожно, как к дикому зверьку, протягивает ладонь, касается холодных, дрожащий пальцев. Греет их в своих ладонях. Шепс не умеет поддерживать словами, он всегда был слишком резок для такого, но он любит касаться, передавать все через прикосновения. Кожа к коже, объятия, держание за руки, поцелуи, просто уткнуться носом в чужую макушку. Все это интимнее, чем самый грязный и пошлый секс. Намного интереснее и приятнее, когда человек открывает перед тобой замки, оголяет душу и показывает тебе свои мысли, чем брошенная на пол толстовка и спущенные джинсы. Это все успеется, сейчас важно совсем другое. Олег хотел узнать именно Диму, того самого, что привлекал его внимание на уроках, мечтал о поступлении и хотел жить, того самого, что начал считать каллории, закрываться ото всех и мечтать умереть. Олег Диму из объятий не выпускал весь день. Они постоянно касались друг друга, Дима, чтобы поверить, что это все реальность, Олег — показать, как он дорожит человеком рядом. Они разговаривали вполголоса, им и не нужно было громче, понимали друг друга с одного взгляда и касания. А когда Олег смог вызвать хоть маленькую улыбку, точнее чуть приподнятый левый уголок рта, он понимал, что все не зря. Дима раскрывается, медленным шагами, но они дойдут до своей цели. Олег Диму на руках донесет, но будет рядом. Уже не отвернется, он сделал свой выбор. Домой Олег проводил Матвеева чуть ли не до подъезда, но Дима настоял, что их не должны увидеть. Они долго стояли напротив, не имея никакого желания расходиться. Дима хотел ещё чуть-чуть побыть в чужих объятиях, продержаться за руки и просто посидеть вдвоём в тишине. За плечами была сумка с тетрадями, учебниками и кучей домашки, которую они успели сделать в моменты, когда Олег не лез обниматься, а Дима не утыкался носом в чужую шею или лопатки. Разойдясь с большим трудом, Олег решил позвонить Саше и навестить родителей, давно было пора это сделать, но с этими подростками так просто не отдохнешь. Вечно у них что-то случается. Дима плелся домой и молился, чтобы родители были заняты и у них не хватало на него времени. Теперь они казались такими ненужными. У него был Олег, который давал ему ту самую поддержку и то самое тепло, которое он искал дома. Теперь ему было плевать на их слова, главное, чтобы не доставали и не доебывались к любой фигне. Повернув ключ в замке, когда уже поднялся на свой этаж, Дима ничего не услышал, дома была гробовая тишина, а все двери были закрыты. Его комната, комната брата, родительская спальня. Все закрыто, на кухне идеально чисто, как и в гостиной. Вдруг распахнулась комната Миши, а потом высунулся и сам парень. — О, ты пришёл, будешь ужинать? — младший улыбнулся и прошёл мимо, прямо на кухню. — Мама пасту готовила. — Нет, спасибо. — Дима отказывается на автомате, просто кидает усталую улыбку и исчезает в своей комнате, после того, как скидывает обувь и ставит её на место, не замечая чужого щенячьего взгляда. Они были близки с братом не смотря на то, как вели себя родители, но с теми изменениями, которые произошли, они отдалились. Дима и раньше не посвящал брата в то, как он пытался покончить с собой, а родители сделали так, чтобы об этом никто не узнал. Когда Матвеев первый раз решился на такой шаг, то брату было десять лет, поэтому, впервые очнувшись в палате, Дима поклялся, что младший никогда не узнает об этом. Сейчас Миша сидел у себя в комнате, постоянно проверяя не пошел ли старший куда-нибудь, с того момента, как тот пришел после школы, в последний день перед зимними каникулами, он сильно изменился. Миша действительно переживал, он знал, как часто старший ругался с родителями и частично даже винил себя, потому что к нему относились по-другому. Родители будто бы любили его больше, хотя он не показывал таких выдающихся результатов, как брат. От этого внутри скреблись кошки, он видел, что Дима будто испаряется на глазах, а родителям нет до этого дела. Он помнит, как сидел у себя в комнате, когда на кухне был скандал по поводу того, что Дима пропускал школу. Тогда Миша действительно боялся, что старшего могут убить, у отца рука была тяжелая. Тогда он тайком пронес Диме его любимые сладости, чтобы немного подбодрить, и сок. Брат забрал только сок и потрепал его по волосам, Миша видел, как он похудел, что на брате уже можно все косточки изучать, но родители словно не замечали его и Мише было страшно. Страшно потерять брата, который всегда заступался за него, благодаря которому ему разрешали гулять и ходить куда он хочет, пока жизнь Димы превращалась в ежедневную каторгу. Он уже не маленький и может понять, что происходит, ему обидно и страшно. А самое главное, он не знает, как может помочь. Он аккуратно подходит к комнате брата и стучится. Дожидается, пока изнутри тихо прозвучит разрешение войти. Миша заходит, замечая, что Дима закутался в одеяло, окно открыто нараспашку, а сам он сидит в ноутбуке, забравшись с ногами на стул. Дима отвлекается от обычного листания вкладок и переводит взгляд на брата. — Что-то хотел? — голос хриплый и сонный, звучит очень болезненно. — Поешь со мной, пожалуйста. Не хочу есть в одиночестве. — Миша подходит чуть ближе, чтобы заглянуть в чужие глаза. — Хорошо, разогреешь еду или мне? — Дима кивает и сразу встает. Он в толстовке и длинных штанах, что скрывают его худобу, идет к двери, получая в спину тихое. — Можешь ты, пожалуйста… Он понимает, что сам так отдалился от брата, что тот сейчас звучит так грустно и настороженно. Боится, что старший его прогонит или накричит. На самом деле Дима уже давно заметил свое скачущее настроение и некоторую агрессивность. Он списывал это на усталость, но сейчас, когда Олег так уверенно говорил ему про то, что он будет бороться, Дима понимал. Это все было из-за его голодания, недосыпа и всех этих причин. Его психическое состояние давно прыгнуло куда-то с обрыва, видимо с того самого, с которого хотел лететь он. Сейчас он стоял у плиты и разогревал пасту, в нос забивался аромат еды и Дима понял, что это конец. Он не чувствует ничего, ему не хочется даже кусочек этого. Он понимает, что если съест это, он пойдет тренироваться, или все-таки сделает над собой усилие, выйдет в туалет и избавит свой желудок от тяжести. Он дошел до конечной, сам того не заметив, ему не нужна была еда, он просто был обычной оболочкой, которую даже поддерживать уже не нужно. Она износилась и скоро сожрет сама себя. Дима сам виноват в этом и он понял, что, кажется, Олег опоздал. Его уже не спасти, как бы он не пытался. Дима не заметил, как из глаз покатились крупные соленые слезы от этих мыслей. Он выпустил все свои эмоции тогда, в чужой квартире. Выжал из себя все, что можно, и теперь чувствовал себя уставшим, но сейчас, он плакал потому что у него было осознание, что он сделал то, что хотел, теперь поздно что-то менять. Дима немного успокоился и умылся, чтобы выглядеть более менее в порядке, если это можно так назвать. Он положил еду брату, а потом немного постоял и понял, что если не положит себе — это будет странно. Матвеев положил себе порцию раза в три меньше и сел за стол, позвав Мишу. Тот светился как новогодняя елка, когда увидел, что брат сидит за столом, а перед ним еда, и плевать, что ее так мало. Миша не помнит, когда последний раз видел брата с едой. Младший почти сразу начал уплетать свою порцию, пытаясь втянуть Диму в разговор. Тот активно включался, между делом поднося вилку ко рту и потом вспоминая, что хотел сказать. Он собирал пасту, резал ее на части поменьше, размазывал по тарелке и, в итоге, ему удалось не съесть ни кусочка так, чтобы это осталось незаметным. Брат радовался, что они могут посидеть и поговорить, как раньше, а Дима радовался своей новой победе. Когда они поели Дима собрал тарелки и тогда Миша заметил, что тот не доел, или вообще не ел. Он не заметил, как так получилось, но он не мог понять, что происходит. — Дима. — Миша подошёл к нему и легко коснулся плеча старшего. — Что происходит? — Ничего, все в порядке. — Дима поворачивается к брату и улыбается, старается сделать это искренне, они были близки раньше. — Ты же был не у Влада? — Миша интересуется, аккуратно спрашивая, и заглядывая в чужие глаза. — С чего ты это взял? — старший поспешно отворачивается и моет посуду с особым усердием. — Видел, что ты пришёл с каким-то парнем. Твой новый друг? — Да, просто встретились по дороге, ничего такого. — Ладно… Разговор не клеился и Дима винил себя, ему не стоило общаться так с младшим, особенно сейчас. Это последние недели до того, что он собирается сделать. Никто не должен знать, но лезвия уже лежат в тумбочке, а список невыполненных дел становится меньше. Ему осталось лишь сделать все оставшееся и можно уходить. Дима улыбается и поворачивается к брату, предлагает посмотреть фильм вечером. Младший сразу же соглашается, говорит о том, что пойдёт делать домашку, чтобы они смогли вечером посмотреть что-нибудь и убегает. А Дима остаётся стоять на кухне. Ему нужно написать несколько писем, прекратить видеться с Олегом, а после вытащить свои оценки из задницы. Он ставит себе цель — две недели.