Лисья правда

      Холод залезал за ворот, пробирался ниже и царапал рёбра, служа последним напоминанием об уходящей ночи, которая уже не главенствовала, утратив луну-покровительницу. Она не желала нарушать вечный порядок и спешила затеряться в проступавшей синеве, уводя за собой и золотую россыпь дочерей. Ещё сокрытое солнце настойчиво высветляло мрак до утренних сумерек. Хуа Чэн наслаждался холодом после удушливо тёплого дома даоса. Он отрезвлял и напоминал, что лисы не созданы для такого, сам Хуа Чэн не подходит. Своё тепло он утратил давно и больше не желал пережить подобное. Нельзя снова почувствовать боль потери, если ты один, — простая мысль, которую лис лелеял годами. Но сейчас Хуа Чэн будто в ловушке, в которую сам залез и вежливо закрыл дверцу, попросив замок, чтобы точно не выйти.       Се Лянь ему совсем не дорог, почти незнакомец, интересный человек, не более. Выбросить из головы дурацкие мысли о нём вместе с любопытством несложно. Тяжелее поверить, что теперь дом — это пустой лес с бестолковой живностью и отстранённым Черноводом, а не лачуга с деревянными стенами, испещрёнными мелкими зарубками, и подозрительно ненадёжной крышей, покосившейся дверью и пропахшей варёными овощами циновкой; что лучшее лакомство — это юркая ящерица, а не морковь; что ему приятней прижаться боком к нагретому камню, а не подставиться под мозолистую ладонь даоса, поглаживающую уши так, что в пору замурлыкать, хоть лисам это и несвойственно.       С другой стороны, раз Хуа Чэн не привязался, можно просто быть рядом, развлекаться, а потом уйти, позабыв о глупой забаве. Точно, сейчас он остаётся только потому, что ему нужна помощь с найдёнышем. Зачем мучиться самому, если можно с чистой совестью сбросить эту ношу на даоса? Выходит, он рядом из выгоды и корысти.       — А это для лиса не стыдно, так ведь?       Скудная поросль то ли редиса, то ли сорной травы, которой достался вопрос, ничего не ответила. Мысль — что он совсем не разнежился, а просто хорошо устроился — подняла настроение, утреннее смятение рассеялось. И уж точно из самых корыстных помыслов — его ведь отблагодарят — захотелось навести порядок. Закатав рукава и убрав мешающиеся и до ужаса раздражающие волосы в кривой пучок, Хуа Чэн оглядел поле работы. Тяжёлый вздох вырвался невольно. А посмотреть было на что. Всюду валялся хлам: от горшков со сколами до дощечек, исчёрканных тушью. Хуа Чэн раньше не замечал любви даоса к собиранию рухляди. Неухоженные грядки чахли, слабые ростки овощей терялись в сорняках, забор держался исключительно на большой вере даоса в его силы.       — Была бы твёрдая воля — и гора превратится в поле, — с сомнением прошептал Хуа Чэн, то ли подбадривая себя, то ли уговаривая.       Огород, как место, не подающее особых надежд на процветание, был отложен на конец. Хуже ему уже не станет — он и так при смерти. А значит, самое время разложить хлам в кучки по значимости. Насвистывая мелодию из песни, слова которой давно позабылись, оставив только чувство приятной грусти, Хуа Чэн не особо уважительно запинывал дощечки с красивыми, но, на его взгляд, бессмысленными каракулями в кучку у угла дома. Сформировав достойную горку, они закончились. К кувшинам и горшкам пришлось отнестись с бо́льшим пиететом: вряд ли Се Лянь обрадуется груде черепков. Их Хуа Чэн расставил полукругом у горы Забытых Письмён, как сам её именовал на правах творца. Глиняные малыши чередовались по высоте, но чётко разделялись по степени надколотости. Однако лис упорно тратил силы, чтобы все они носиками и воображаемыми лицами указывали на гору, любовались и восхищались ею. Но и кувшины закончились, не выдержав неравный бой с усердием Хуа Чэна.       Что-то совсем бесполезное и потерявшее первоначальный вид лис прятал в мешки, чтобы позже незаметно выкинуть. С дурными привычками даоса нужно кому-то бороться — не всему можно найти применение и дать вторую жизнь, что бы он себе там ни думал.       Лишнее было запрятано, нужное художественно расставлено, забор выпрямился, а сор с позором покинул дорожку у дома, только несчастные грядки портили вид. Хуа Чэн был готов, перекинувшись лисом, перерыть их и сделать вид, что это точно не он. Возможно, даже разделить скорбь даоса и предложить ко всем гуям убрать остатки недоразумения. Всё равно морковь даос не выращивал. Но в памяти всплыла улыбка Се Ляня, возившегося в чавкающей грязи, поливающего рассыпанные семена, пропалывающего рядки. Ему это точно нравилось, хоть и не приносило никаких плодов. Труд без результата.       Долго всматривавшись в это несчастье, Хуа Чэн решил: лучшее, что он может сделать, — это ничего не делать, закрыть глаза на причуду даоса.       — О, ты тоже любишь возиться с землёй? Невероятно.       Подкравшийся Се Лянь излучал энтузиазм, чего нельзя было сказать о лисе: лицо его было настолько несчастно, будто он съел все кислые фрукты в мире разом.       «Я же могу сказать, что нет? Конечно…»       — Наконец кто-то поможет, им явно нехорошо.       «Нет».       Неслышный вздох выразил всю тоску Хуа Чэна. Грядки так грядки. Всё ради… корысти, конечно же.       Хриплые выдохи привлекли внимание Хуа Чэна, он развернулся к даосу, опасаясь, не поплохело ли тому. О нет, ему очень и очень хорошо, даже слишком. Увидев лицо Хуа Чэна, Се Лянь не смог держаться и дальше. Склонив голову, он засмеялся. Кажется, лис впервые видел, чтобы кто-то радовался бестолковой шутке настолько, чтобы в уголках глаз выступали слёзы. Всё опять оборачивалось как-то криво. Где удивление, благодарность и фразы «Не стоило так усердствовать. Спасибо. Как я могу тебя отблагодарить?»       «Где это всё?» — хотел бы знать Хуа Чэн. Но даос снова переводил всё в несуразную шутку, может, их этому учат? Где-нибудь на низкой и кривой горе сидят великие мастера и заунывно читают лекции о том, как следует выкручиваться, если лис хочет вызвать в вас чувство благодарности.       «Смейся, смейся. Всё равно не поможет. Просто я не брался за дело всерьёз. Посмотрим, чей смех услышат последним».       Хуа Чэн зацепился за эту мысль. Отпечаток запрятанного желания, которое милостиво решили выпустить, отразился на лице лиса. Се Лянь, беззаботно до того насмехавшийся над ним, затих и сделал шаг назад. Хотел бы Хуа Чэн увидеть страх или неприязнь, чтобы отступить и свободно уйти, но читал лишь непонимание и будто азарт, проступавший через приподнятый уголок губ и лёгкие морщинки у глаз. В один широкий шаг Хуа Чэн сократил расстояние между ними. Се Лянь остался на месте, лишь склонил голову набок.       «Что ж, кто не убежал, тот сам виноват».       Звериное желание поймать и удержать зудело под кожей, оно обжигало, требуя хотя бы коснуться даоса, в чём Хуа Чэн и не стал себе отказывать. Отвлекая напряжённого Се Ляня, он подцепил его подбородок, вынуждая запрокинуть голову. Хуа Чэн чувствовал, как дыхание даоса стало неровным, он глубоко вдыхал, будто воздуха не хватало. Но не пытался его остановить. Почти коснувшись губ, Хуа Чэн замер. Не только он пытался отвлечь, пальцы даоса заканчивали чертить печать, смутно похожую на ту, что выкинула его из дома, и на те, что он видел на дощечках во дворе. Они казались бессмысленной мазнёй, но, кажется, были просто процессом создания новой печати — первыми попытками.       — Неплохо, но слишком медленно, — прошептал Хуа Чэн.       Наслаждаясь удивлением даоса, лис легонько щёлкнул его по носу, возвращая старый должок, точным нажатием на точку чуть ниже ключицы заставил руку даоса повиснуть плетью. Эффект краткий, лишь на время, равное одному вздоху, но достаточный, чтобы не дать завершить печать. Недовольство даоса порадовало, чего нельзя было сказать о попытке обездвижить лиса. Хуа Чэн плавно сместился в сторону, не дав себя коснуться. Перенеся вес на левую ногу, правую выставил между ног даоса, согнул и слегка дёрнул вверх. Хуа Чэн с довольной улыбкой опустился сверху, скользнув ладонями от предплечий к запястьям, прижал руки даоса к земле. Растрёпанный и разгорячённый, Се Лянь казался самой прекрасной картиной. Но с чувством победы через пелену азарта накатило ощущение неправильности. И что дальше? Подтвердить слухи о лисах, которые придумали люди и сами же в них верили, и взять своё, не считаясь с Се Лянем? Хуа Чэн хотел многого, но явно не так.       Хуа Чэн уже строил план, как бы самому всё перевести в шутку и, схватив мелкого лиса за шкирку, ретироваться в лес, но не заметил, как расстановка сил изменилась. Извернувшись, даос смог перекатиться, теперь руки Хуа Чэна оказались в жёсткой хватке. Лис знал, что Се Лянь не беспомощен, но не ощущал его силу на себе ни разу.       — Неплохо, но слишком много сомнений, — вернул его слова даос.       Внимание Хуа Чэна сузилось до одного лишь Се Ляня, не сдерживаемые лентой волосы рассыпались, пологом отгораживая их обоих от мира. Лицо даоса покрылось красными пятнами, а дыхание стало частым. Сам Хуа Чэн ощущал себя не лучше. Быть «поверженным» впервые оказалось приятно. Против воли лиса его тело решило наглядно показать, насколько он рад поражению.       «Если даос спросит, я точно не смогу сказать, что в него упирается». — Мысль была отдалённой, будто чужой.       А он явно собирался спросить, судя по уже знакомому смешливому взгляду. Хуа Чэн скоро возненавидит это его выражение.       — Почему вы дерётесь? — Детский голос показался невероятно громким.