Воспоминания ощущаются как оружие

— Знаешь, что? — говорит Дадзай, определённо не в маниакальном тоне, когда они с Чуей находятся примерно в трёх шагах от лазарета Агентства, который является источником его постоянно растущего чувства страха на протяжении всего дня. — Мне не нужно обращаться к врачу, мы можем просто пойти до... Ой! «Домой», — вот что он хочет сказать, но Чуя даже не даёт ему закончить, вместо этого дёргая за руку, за которую он его держит (тем самым срывая все планы побега, которые были у Дадзая по пути), так что Дадзай спотыкается и врезается ему в спину. Он скулит в ответ, пытаясь вырвать свою руку, но Чуя раздражающе силён. — Ни за что на свете, — шипит он, и прежде чем Дадзай успевает возразить или как-то ещё попытаться вывернуться из его хватки, Чуя стучит в дверь Йосано, по сути, решая судьбу Дадзая. Возможно, Йосано занята. Или, может быть, она увидит Чую и решит, что не будет работать ни с кем из Портовой мафии (к чёрту перемирие). Может быть, она ушла с работы, и её здесь нет, и они могут пойти домой, и он сможет порассуждать с Чуей о том, почему врачи на самом деле бессмысленны, если задуматься... ...и Йосано открывает дверь. Так что от этого никуда не деться. — Что я могу для вас сделать? — нерешительно спрашивает она, переводя взгляд с Чуи на него и прищуривается, когда он улыбается ей. Так что она, вероятно, может сказать, что ему немного не по себе (он не нервничает, нет — Дадзай не нервничает, спасибо). Он знает, что не сможет надуть её, чтобы она его отпустила. Особенно когда Чуя рядом. Они оба слишком хорошо его знают, чтобы это сработало. Иногда он действительно ненавидит всю эту затею с «дружбой». Будь проклят Чуя за то, что заставил его влюбиться в себя, и будь проклят Одасаку за то, что заставил Дадзая заботиться о людях, которые не являются Чуей. — Извини за беспокойство, сенсей, — говорит Чуя, кланяясь. — Мы хотели бы обсудить с тобой кое-что личное, если у тебя есть время, — такой чопорный и корректный. Дадзай бы подразнил его за это, если бы не пытался мысленно подсчитать, достаточно ли он худой, чтобы пролезть в вентиляционное отверстия и прятаться там в обозримом будущем. (Это не так. Даже Кёка не поместилась бы туда, так что он не уверен, какой смысл иметь какие-либо вентиляционные отверстия в здании, если ими даже нельзя пользоваться должным образом.) Йосано приглашает их войти, и будь проклят Чуя за то, что он так хорошо его знает, потому что он сначала заталкивает Дадзая внутрь, заходит следом, а затем закрывает дверь, загораживая выход, чтобы Дадзай не сбежал. Чёрт возьми. — Что случилось? — тут же спрашивает она, окидывая его взглядом с головы до ног; это нервирует. Это не первый раз, когда его приводят к ней, когда он этого не хотел (она уже слишком много знает о его хрупком психическом состоянии, тьфу), но сейчас ему ещё хуже, потому что Дадзай знает, что ей неизбежно придётся осмотреть его, и от одной этой мысли у него по коже бегут мурашки. — Я полагаю, это связано с тем, почему тебя не было на работе? Босс сказал, что ты заболел. Дадзай смеётся, отчаянно надеясь, что это не звучит так, будто у него вот-вот случится нервный срыв. — Вроде как, да, — отвечает он, делая маленький шаг назад. Чья-то рука скользит по его спине, отталкивая его от двери. — Но в этом нет ничего тревожного! Мы не должны тебя беспокоить, ты наверняка занята... на самом деле, нам лучше просто уйти. — Дадзай, — перебивает его Йосано, её тон не то чтобы недобрый, но и не оставляет повода для обсуждения. Вместо этого она поворачивается к Чуе. — Что с ним не так? Ах, теперь они перешли к той части, когда они просто собираются поговорить о Дадзае, как будто его здесь нет, хотя он вполне способен говорить сам. Он счёл бы это оскорбительным, если бы не пытался справиться с этим странным, болезненным чувством в груди; оно сродни удушью, и ему это совсем не нравится. — Ну, ничего страшного, но он беременен. Он смутно замечает, как Йосано склоняет голову набок, но если она и шокирована или что-то в этом роде, то хорошо это скрывает, вместо этого просто кивает через мгновение. Она отходит в сторону и указывает на кушетку. — Садись. Дадзай делает это не сам — Чуя ведёт его туда, а затем толкает до тех пор, пока он неуклюже не усаживается на медицинскую койку. Он слышит, как ботинки Йосано стучат по кафелю, как выдвигаются ящики, как шуршат бумаги, как становится ярче свет, как звенит металл и... Кто-то хватает его за запястье. Посмотрев вниз, он видит там руку Чуи, который отрывает его левую руку от правой. Ой. Он не знает, когда начал чесать кожу. Чуя хватает его и за другую руку, нежно держа за ладони, проводя большими пальцами по линиям на них. Это приятно, даже если Дадзай едва это ощущает из-за того, как громко течёт кровь по его телу. — Мне нужно сделать кое-какие анализы, — внезапно появляется Йосано, приседая так, чтобы быть ниже уровня его глаз, её докторского халата нигде не видно. — Они не причинят тебе вреда, и я буду рассказывать тебе обо всём, что я делаю, по мере того, как это произойдёт. Если тебе нужно, чтобы я остановилась, ты можешь так и сказать, или можешь сказать Накахаре, хорошо? Ему требуется некоторое время, чтобы осознать, что она на самом деле обращается к нему, ожидая ответа, но ему удается кивнуть. Ему кажется, что он видит всё как сквозь странный туман; он не чувствует большую часть своего тела, и всё, что происходит вокруг него, кажется замедленным. С ним что-то происходит, и всё же он забывает об этом, когда это происходит. Если Йосано что-то говорит, он едва слышит её. Он цепляется за слабое ощущение рук Чуи в своих, за то, какие они тёплые, что он здесь. С ним ничего плохого не случится, если Чуя будет здесь, ничего плохого никогда не случалось, когда Чуя был рядом. (Он всегда заставлял Чую уходить или заставлял его быть занятым, и не похоже, что Дадзай мог просто попросить Чую пойти с ним каждый раз, когда знал, что ввязывается во что-то подобное. Он не мог — не тогда, когда он должен был быть лишён всех эмоций, страха. Страх не должен был распространяться на него. Куклы не боятся — они подчиняются. Вот почему он это сделал. Он не должен нуждаться в такой поддержке, он должен уметь постоять за себя. Разве плохо, что он всегда думал о Чуе?) Его глаза замечают это в её руках, и, хотя его мозг не осознаёт, что это, его тело всё равно вздрагивает... ...он вводил ему какие-то препараты. Препараты, из-за которых он не мог двигаться. Препараты, от которых ему было больно. Препараты, от которых у него кружилась голова. Препараты, из-за которых он чувствовал неприятный жар, чувствительность и неприятную боль. После этого халат доктора всегда был в красных пятнах. Как и простыни на койке. Но не его одежда. Он заставлял Дадзая снять её всю. Бинты тоже. Нижнее белье тоже. У Дадзая была очень красивая кожа, как он всегда говорил. Гладкая и бледная там, где её не покрывали шрамы и порезы. Он бы сказал, что он был бы хорошенькой куколкой. Хорошим товарищем по играм для Элис. Если бы только он был чуть моложе, чуть стройнее, перестал притворяться тем, кем на самом деле не является. Но руки всё ещё были на месте. Одна держала скальпель, а другая касалась его. Не всегда, даже почти никогда, но такое случалось, по его мнению, несколько раз? Ощущения от перчаток были не очень приятными, но они были приятнее, чем порезы на коже. Приятнее, чем ремень, стягивающий горло. Приятнее, чем все эти слова, и лужи, и реки, и ручейки его собственной крови, стекающие, разбрызгиваясь, по полу, по стенам, по потолку, и было ли перерезано его горло, или это был кто-то другой... Что-то сжимает его. Что-то — нет, кто-то — сжимает его руки, когда он пытается их отдёрнуть (он не... он не хочет отдёргивать. Зачем он это делает?). И ещё голос. Неразборчивый, но ровный и настойчивый, заглушающий пронзительный звон в ушах. Он сидит на чём-то холодном, и его спина тоже прижата к чему-то холодному. Где он? Почему его глаза не могут нормально сфокусироваться? Дадзай не может сказать, сколько времени проходит, прежде чем визг в его голове утихает, а слова, разносящиеся по комнате, наконец начинают звучать так, как будто он может их связно понимать. В этом нет никакого смысла — это какая-то история, рассказанная тихим, спокойным голосом, как будто этот голос каким-то образом знает, что это именно то, чего сейчас хочет Дадзай. Ему требуется ещё больше времени, чтобы, по крайней мере, моргнуть, ради понимания, где он находится. Он сидит на полу, забившись в угол, свернувшись калачиком — у него очень болят шея и позвоночник. Его руки дрожат внутри тех, кто их держит. О, он в кабинете Йосано. С ним разговаривает Чуя. (Именно Чуя всегда разговаривает с ним, когда он в таком состоянии. Если кто-то и может его вернуть, так это Чуя.) Он рискует поднять на него взгляд, ожидая чего-то, но не уверен, чего именно. Паника и воспоминания, всё ещё живущие в его голове, говорят о гневе, наказании, сурово посаженных глазах, белом халате, разочаровании. Однако на него смотрит Чуя. Чуя и его мягкие, голубые глаза, в которых нет ни злости, ни обиды. Только мягкая улыбка на губах, когда он видит, что Дадзай смотрит на него. — Ты снова со мной? — спрашивает Чуя, и Дадзай обнаруживает, что дрожит ещё сильнее от явного облегчения. Он может только кивнуть, опасаясь, что то, что вырвется из его горла, не будет словами. Чуя проводит рукой по волосам Дадзая — они прилипли ко лбу, и Дадзай понятия не имеет, когда он так сильно вспотел. — Ты можешь встать? Он снова кивает и позволяет Чуе помочь ему подняться на ноги, демонстративно глядя только в землю, теперь с болью осознавая, что Йосано всё ещё там. Она и раньше видела его в плохом состоянии — как-там-это-называется, когда он чувствует, что не совсем в своём теле, что случается каждый раз, когда ей приходится перевязывать его раны; но он никогда раньше так не волновался ни перед кем, кроме Чуи (и даже перед с Чуей такое случается редко — он терпеть не может, когда его видят таким; лучше всего позволить себе расклеиться, когда он один). — Извини, — бормочет он, не зная кому, но чувствуя, что это нужно сказать. — В этом нет необходимости, — отвечает Йосано где-то перед ним. — Это нормально. Истерический смех вырывается из его груди — да, точно. «Это нормально» звучит примерно так же, как если бы кто-то сказал, что Дадзай нормальный. Чуя толкает его локтём — не так сильно, как обычно, но этого достаточно, чтобы Дадзай бросил на него сердитый взгляд, а затем снова уставился на Йосано. Она небрежно облокотилась на свой стол, как будто кто-то из её коллег только что не забился в угол в панике при виде дурацкого шприца. — Это реакция на травму, — продолжает она. — Это нормально для людей, которые прошли через такое дерьмо. Я знаю, тебе нравится контролировать себя, но ты такой же человек, как и все мы. У тебя тоже есть предел. — Не знал, что ты ещё и психотерапевт, — шутит он, хотя его плечи уже не кажутся такими напряжёнными. Он мог бы назвать всё это ерундой, но даже такая ложь, как эта, приятно ощущается на его коже прямо сейчас. — Я прошла пару курсов, — с улыбкой отвечает она. Она отходит в сторону и указывает головой на одну из стен. — Мне просто нужно взвесить тебя, и тогда мы закончим. — Ты не будешь прощупывать мой живот или что-то в этом роде? — спрашивает он, на этот раз искренне. Он никогда особо не утруждал себя изучением всего, что связано с беременностью. Наверное, ему пора взять в руки книгу или что-то в этом роде. — Ты думаешь, я просто держу здесь аппарат УЗИ? — вздыхает она. — Нет, для этого нам придётся нанять тебе акушера. О, врача, который не является Йосано. Кого-то, кого он не знает... — Эй, — внезапно окликает Чуя, сидящий рядом с ним, сжимая его руку — Дадзай даже не заметил, что всё ещё держит его за одну из ладоней. — Мы с Йосано-сенсэем разберёмся с этим. Уверен, Эдогава нам тоже поможет. — И тесты не будут навязчивыми, — добавляет Йосано. — Во всяком случае, самые простые. Самое большее, что им понадобится, — это анализ крови, который я уже взяла, и я всегда могу позаботиться об этом. Они просто сделают УЗИ и всё, что связано со здоровьем ребёнка. Если когда-нибудь возникнет необходимость в чём-то, что может вызвать у тебя беспокойство, они обсудят это. — Значит, никто не будет заглядывать мне между ног? — выпаливает он. Йосано фыркает, хотя на удивление быстро справляется со смехом (к сожалению, недостаточно быстро, чтобы гордость Дадзая не пострадала). — Нет, никто этого делать не будет. Только при рождении, а потом... — Я думаю, я пока не хочу об этом думать, спасибо, — быстро говорит Дадзай — возможно, он многого не знает, но это достаточно всплывает в его новостях, для того, чтобы он захотел оставаться в блаженном неведении как можно дольше. — Мы можем идти? — Мне нужно тебя взвесить, — повторяет Йосано, указывая на весы у стены. — Мне сказали, что ты ничего не ел. Дадзай бросает свирепый взгляд на Чую — ублюдок даже не пытается изобразить что-либо, кроме удовлетворения. Кто, опять, предатель? — Как-то тяжеловато, когда через час всё выходит обратно, — обижается он, но послушно снимает обувь и подходит к весам. — Есть шанс, что ты сможешь с этим помочь? — Это тоже вопрос для акушера. Всё, что я могу тебе сказать, это то, что имбирный эль теперь будет твоим лучшим другом. Фу. Он ненавидит имбирный эль.