Искры над водой

«Выходит, становая жила моего текста — пресловутый вопрос смысла жизни. Может быть, со временем он теряет свою ценность, но точно не актуальность. Мне было любопытно: зачем люди живут, почему делают это по-разному, хотят ли они этого сами или хочет кто-то другой, сколько собираются продолжать жить и чего добиваются своим существованием или его концом. Задумываются ли о том, как надо это делать и как оно в итоге получается. А почему не получается? Занятная тема; до тех пор, пока не начнешь вопросы задавать самому себе».

— Дэсма Волнагсс, Первый советник императрицы, «Огонь камень точит»

Марой вонзает кинжал в самую сердцевину души, и полный мучения стон гнет его пополам. Он начинает вспоминать — подспудно, неосознанно, подлость давних травм, — каково это. Когда слезы текут по лицу. Когда боль не дерет глотку мокрым и смешным — когда она беснуется чуть ниже и намного глубже, выжигает бестией неукротимой, страшной грозой, и разверзается пепельной бездной. Когда смеяться не получается, как бы долго ты этому ни учился. «Меня зовут Йор». Как только гаснет последний огонек ее жизни, тронный зал оглашает взрыв. Пламя выбивает окна, под высокие своды взмывает, словно вставший на дыбы зверь, готовый когтями пахать землю для братских могил. Злится. Марой смотрит на него с тоской. Выход есть — и он один. Марой тоже один — и решение принимает сам. Город у ног принца мечется в агонии. Убийство Йор было самым очевидным решением: поскольку прямые наследники Мормо связаны кровью с черным пламенем, объявшим Амнис, и являются по натуре своей ее проводниками из-за границы Цепи, простейший способ порвать их связь — лишить пламя точки выхода. Перекрыть ему кислород. Однако стоило острому кончику царапнуть грань кристалла, как мощь пожара возросла, будто он проглотил целый Лес. Так загнанный в ловушку дикий хищник бросается на свору собак и повисает клещом, впившись в горло, пока не испускает дух. Так ломаются ногти, царапая прочный лед, пока вода топит легкие, и так хохотала Мари, последние силы тратя на показной восторг. Может, Сатит не прыгнул бы за ней, не торжествуй она так яростно и зло. Не убеди она его в том, что он проиграл. Может, Марой не стащил бы с подоконника кинжал Дэсмы, не предложи ему Хастур смерть. Тот самый кинжал, который ему подарил Ноден, — он ложится в ладонь удобно, точно влитой, и в рукаве прячется хорошо, и красиво звенит, падая по ступеням. Боль бьет его в живот, и под вуалью слез мир становится далеким и чужим, Марою кажется, что он спит, — Марой надеется изо всех сил, зная, что это неправда, — и все вокруг плывет акварелью. Сияние размытых образов — оно через глазницы пронзает мозг, бежит по нервам, под кожей пульсирует, скользя по контурам тела и снова сходясь в груди. Словно он в солнечный день битой линзой очков ловит прямые лучи и никак не может поймать фокус. Все вертит стеклышко, и что-то внутри начинает жечь так, точно вот-вот рванет. Пламя водит хороводы и самому себе поет молитвы. Марой не знает его языка, но это мелочь: оно не станет слушать. «Не было никакого контракта, — с какой-то новой эмоцией понимает принц, — и не будет второго». Выхода — тоже. Он щупает на груди душу. Она закована в многослойную клеть, звенит подвесками Нозари и кусает пальцы сквозь сети черного камня. Сопротивляется. У Мароя от буйства новых ощущений кружится голова. Поэтому и Хастура — зеленое с золотым — он узнает не сразу. — Ваше Высо… Принц моргает — и взгляд становится ясным. Так он замечает неподалеку блеск наконечника стрелы. — Не стрелять! — громко рявкает Марой. Рлим, упершись коленом в перевернутое кресло в другом конце зала, дрожит, как тетива под ее пальцами. Она не смеет ослушаться приказа. Воздух вокруг нее звенит напряжением, вспугнутый нетерпеливой стрелой. — Пока я не… — Вам нужно спасаться! — перебивает его Хастур. — Видимо, я ошибался, и я очень раскаиваюсь, а сейчас снова прошу меня извинить… Герцог наспех складывает пальцами ромб вокруг своего кристалла и тянется схватить Мароя под руки — по локоть в крови измазанные, и не разберешь уже, в чьей на самом деле; она у них с Йор одна на двоих — кровь Сатита и кровь Мари. Как вдруг советника сбивает с ног Тоизу. — Идиоты, вы оба, — шипит она запальчиво, глаза ее горят тоже — но другим огнем, нечеловеческим и как будто уже неживым. — Не понимаете, что творите! Метнувшись от Хастура, Тоизу опрокидывает Мароя на лопатки, крепко приложив затылком, и дергает с его шеи цепочку с душой. Звон в ушах становится невыносимым: смешно будет, если окажется, что головой принц разбил дворцовый зеркальный пол. Идти теперь к трону — шуршать осколками, точно костями, которые лопнут под каблуком. Охнув от боли, Марой вскидывает руку наугад, пока перед глазами звезды падают, и самыми кончиками пальцев ловит скользнувшую с шеи петлю цепочки. В ту же секунду Хастур грубо дергает Тоизу за ворот. Душа — хихикая тоненько лекарскими подвесками — выпадает из разжавшейся от испуга ладони ветериски и вновь колет владельца в грудь. Марой реагирует молниеносно — и, подхватив свою душу, швыряет ее в зал. — Фаль! — истошно зовет принц. Время словно замедляется. Кристалл летит по широкой дуге, и до того, как он успевает достичь амплитуды, Тоизу, забившись в охапке у Хастура, бьет советника в плечо — то самое, что ноет шестой год, то самое, что ножницами пронзила жена за пару мгновений до смерти, — лекарка заметила его недуг, еще когда Хастур был для нее Сатитом. Кому, как не целителю, знать лучший способ навредить своему пациенту? Герцог с воем размыкает хватку. Ветериска, лихо перемахнув через перила, ныряет вниз. — Идиот! — верещит Тоизу свое излюбленное проклятье. — Не трожь! Она ловко приземляется на пол и тут же бросается к Фальмиру, готовая ловить душу за него, — однако тот прыгает выше, толкнувшись от ступени, и опережает ее на долю секунды. Кристалл поймать ему удается. Как только его ноги касаются земли, он замахивается, целясь в Дэсму. Тоизу сметает его, как ураган — так дети леса впивались в добычу под сенью дремучих сосен, а потом, говорят, глотку вскрывали прямо зубами, и под ногти им билась горячая кровь. Мешаются координаты, сбивается курс — Фальмир разжимает пальцы — и кидает душу Мароя под потолок. Рлим, наведясь на ветериску из лука, отпускает тетиву, резко переведя прицел. Вслед за камнем, который делает кульбит, стрела — росчерком искр по острию, свист совсем неразличимый — уходит высоко вверх. Марой, мигом забыв, как дышать, не вспоминает даже, как моргать. Он почти уверен, что еще немного — и стрела перерубит цепь, которая держит огромную люстру над их головами. Однако острие едва задевает душу, ровно в отверстие цепочки попадает и самым краем оперения изменяет траекторию полета кристалла, после чего вонзается в стену. «Искусство», — думает растерянно Марой. Тоизу стихает, прижатая телом Фальмира к ступеням, и в бесноватом танце бликов сложно сказать наверняка, жива лекарка или нет. Сам Фальмир пялится в потолок, тяжело дыша: с лестницами у него и правда что-то личное. Очухивается он сразу, едва слышит звон. Душа Мароя падает к ногам Дэсмы. Клеть трескается, как обугленная скорлупа, и сыплется осколками. Раскрывает уязвимое нутро — чистый янтарь. Дэсма медленно опускает руки — не поймал — и пусто смотрит на Мароя через дымную пелену тронного зала. — Дэс, — одними губами приказывает принц, и советнику хватает этого с головой. Он так же беззвучно повторяет имя своего императора. Он очень хочет сделать вид, что ничего не понимает. Марой мягко смеется, и Дэсма почти слышит: мой милый друг, ты ослеп лишь наполовину, прекрати же меня дурить. Затем принц морщится, хватанув горячего воздуха. Сквозь громовой стон балок и колонн, сквозь рокот пожара, сипение бурлящей крови, уличный хор бойни и сквозь тонущий в реве пламени вопль Хастура — он велит: — Сломай ее! Огонь за спиной Дэсмы бьется в истерике, и сам он озирается в легком припадке, точно не признает себя в абсурде ситуации. Точно единственный поверить до сих пор не может, что это не сон, а ведь это все — злой и жестокий кошмар, и он смотрит, смотрит на своего принца снизу вверх, пока боль сужает горло, смотрит и ничего не может сказать в ответ. Марой падает грудью на пол, прутья перил следами ладоней пачкает, от разлуки с душой его крутит судорога, и он, плюнув кровь, срывается в хрипе: — Быстрее! Пока в янтарно-рыжих глазах опять ехидное и смешное: «Мой милый — ты обещал». Дэсма хотел убить его ночью так сильно, как Марой хотел тогда жить, но не прошло и суток — как две крайности сменили друг друга, не сойдясь в середине. Другого контракта не будет, да? Поэтому он ступает вперед. Марой в облегчении вздыхает, опускает голову и прячет глаза. «Сначала, — потерянно думает Дэсма, — я считал, что в мире нет смысла без Селин. — Опускается на колено, клонится над душой. — В мире, частью которого были мы с тобой. — Берет ее в ладони — такая хрупкая и живая, — встает и оборачивается. — Но потом до меня дошло: без тебя его не будет тем более. — Чему-то мелко улыбается, криво, невесело совсем; за такие гримасы Марой щелкал его по носу и обещал поить сладким чаем, пока из ушей не повалит пар, а потом чуть касался щеки. Показывал, как надо улыбаться. — Без тебя не будет этого мира, Марой, — Дэсма поднимает взгляд и видит, как улыбаются ему в ответ: выходит тоже откровенно паршиво, — мира, частью которого я хочу быть. — Черное пламя стекает по ладони, пальцы лижет, кусает почти любовно, считая на запястье пульс, и даже не жжет. Готовое подчиниться, согласное умолять. — Только вот беда…» Он тянет руку с душой, точно дразнит пожар, и тот бросается навстречу, сжирая голодно эсы пространства, утробно рычит и скалит зубы. Голову не откусит — глотнет целиком. Дэсма щурится на него с жалостью. «Наш с тобой мир обречен богами на гибель». А потом сжимает пальцы в кулак. И становится темно. Только метнувшись под потолок, огонь опадает так быстро, что привыкший к бешеному свету глаз поначалу совсем ничего не видит. Всполохи прощальные тут и там — под нечеловеческий рев той сущности, которая с четверть часа глодала скелет империи. Всеобщая немота — неестественная. Мир молчит, словно пытаясь тишиной умереть следом за огнем. Дэсма оседает на колени, пока осколки души Мароя крошатся сквозь пальцы. Внутри пусто — совсем ничего нет — и тоже очень-очень тихо. Он так и сидит в центре тронного зала. Тут запах гари и крови, воск плавленый, легкий цветочный флер: алые лепестки, черной каймой подведенные, по зеркалам стелются, как по глади воды, — тут жизни развеяны мукой и выбиты все окна — корона ничейная у трона, — пока мимо бегут люди. Зрение возвращается неспеша, в голове все еще дышит гомон пожара — мерный гул под черепом. Потереть бы привычно виски, да больно тяжелыми кажутся руки. Тоизу приходит в себя первой: падение лишь ненадолго оглушило ее, и она, взмыленная шоком, выкручивается из-под Фальмира змеей и бросается наутек. Фальмир — с глазами круглыми-круглыми — хватает один только воздух, после чего ноги его подводят. Рлим с Тоизу не церемонится: стражница юрко нагоняет ее, дергает за волосы и, тощую и маленькую, поднимает за шкирку. Ледяная синева шарит по лицу лекарки — точно поверить не может, какой кошмар это дитя учинило, — а как только та начинает брыкаться, Рлим ударяет ее по затылку рукоятью кинжала. Так, чтобы не убить. Девчонка даже не подает голоса — просто безвольно обмякает. Для Тоизу все кончается здесь. Фальмир, оглянувшись на вершину пьедестала, торопится ровно в другую сторону. Победив злосчастную лестницу, он принимается тормошить отца. Взгляд Хастура пуст. Марой у него на руках больше не двигается — только кривой ручеек, виляя между веснушек, чертит по мертвенно-белой щеке алый завиток. Цвет правящей семьи. Его глаза уже закрыты. Хастур рассеянно смотрит на золотой обод короны у своих ног — до тех пор, пока ее с гулким лязгом не придавливает кусок потолка. Неподалеку валится еще один, и тогда советник наконец задирает голову — а затем осознает, куда его тащит сын. Похоже, для дворца этот пожар тоже стал решающим, и теперь он решил погрести под собой всех к нему причастных. — Ну пожалуйста! — умоляет Фальмир, жмурясь от слез. — Иди уже! Пожалуйста! — Я… — Пойдем! Зрачки Хастура сужаются до крохотных точек, когда грохот кроет его с головой. Советник, будто внезапно ожив, хватает Фальмира в охапку и, ринувшись вниз, оставляет Мароя позади. — Нет, а Марой! — теперь воет Фальмир. Непонятно, на что он надеялся: что Хастур, который пророчил принцу смерть с полуднем, обязательно его спасет, или что тот просто встанет и побежит за ними. Для Мароя все тоже кончается в тронном зале — где однажды началось. Йор лежит рядом с братом, блеклая, как луна на рассвете, и тусклые от пепла волосы растекаются по полу серебром. Хастур прикусывает губу — изодранный красный атлас — и мимоходом гладит сына по голове. По спине ударяет камешек, потом еще пара — эхом грядущей лавины. Сотрясается где-то далеко Цепь, вспарывает лед Ама, шумят вековые леса: так гибель Иных и гроза нового человечества уходит под землю — черный гибельный флаг меняет на белый — сдается и отступает. Советник хлопает по плечу Дэсму, Фальмира в спину толкает, гонит к выходу Рлим с Тоизу и последний раз оглядывается на кривую ухмылку битого витража, что украшает стену за троном. «Корону вообще-то можно было и забрать», — размышляет он отстраненно и ускоряет шаг, когда мимо мелькает черный силуэт. — Стой! — сипло выдыхает Хастур и цепляет Серкиора за локоть. — Куда?! — Как я могу вернуться к ним без Йор, — пыхтит жрец, на гладкой подошве со свистом проехав с десяток эсов, — мне нужна хотя бы ее душа! Хотя бы осколок! У меня еще получится убедить культ… Пусти! Что-то падает в центральной части дворца. Тонких башенок там хватает, и в любой момент они могут осыпаться друг за другом. Так бьется оземь воздушный замок, который два проповедника обещали голодной толпе. — Ты с ума сошел? Долю секунды они смотрят друг другу в глаза. Оба — со злобой, однако с разной. Хастур, подав руку в спасительном жесте, сильнее пальцы сжимает; на боль рассчитывает, пускай подсознательно. Полгода назад он обрек этого человека на смерть: позволил отслушать собрание секты до конца, чтобы дальше за его счет очернить честь культа Изначального на Сенате и сдать тайному суду как вероотступника. Каково же было удивление советника, когда отлученный, «казненный» и очень несчастный жрец явился к нему добровольно — если не учитывать, конечно, стальной хватки Дэсмы на его плече — и предложил свои услуги. Хастур горько смеялся тогда под маской и представлял, как исказилось бы лицо Серкиора, раскрой он ему свое настоящее имя. Теперь же Серкиор, судя по всему, его узнал: наверное, сказала Тоизу, догадливая девчонка, которая не брезгала любое знание использовать в своих целях. Старый шрам — тугой узел под правой ключицей — ноет до сих пор. Советник стискивает локоть жреца вопреки боли. Он чувствует… ответственность? Все-таки чужие эмоции Хастур всегда понимал лучше своих. Что-то о крохах эмпатии и жалости к себе: невзаимная влюбленность в мир и амбиции плохого сына, который стал ужасным отцом. Он видит в судьбе Серкиора что-то родственное: так же торжественно вышвырнутый за порог, второй наследник — во всем второй — в стенах Храма страдал до хрустящих коленей и больной головы, осколки надежд, спираль одиночества — и вот трещины на сердце — затаенное и тайное — уже затягивает загадочный некто за белой маской. Кто-то, кто клялся держаться твоей стороны и в твою честь возвести новый Амнис, свергнув с небес богов. «Он еще легко отделался», — жжет ядовитая мысль. Хастур прикусывает язык. Серкиор вырывает локоть. На лице жреца легко читается ярость, зыбкая и словно рожденная страхом. Он не успел осмыслить своего отношения к тому, кто выдавал себя за ересиарха — кому он почти молился. Ненависть в его случае — вполне закономерный исход, думает Хастур. Серкиор с ней в сердце борется рьяно, открывая тылы, и на благодатной почве, рыхлой от потерь, она пускает корни. Эта ненависть иссохла бы, как сорняк, увенчайся план Тоизу успехом. Нашлось бы оправдание десяткам сгоревших в Святилище свечей — и Хастуру нашлось бы тоже, и Серкиор нашел бы его для себя, как нашел однажды смысл свернуть с тропы — и жить дальше. Сейчас же он выглядит так, будто забрел ненароком в Золище. — Это уже не твое дело, — отрезает жрец. — Я в курсе, — холодно огрызается Хастур и вскидывает перед ним вторую ладонь. — Просто обидно, что умрешь ты в итоге почем зря. В его руке — тот кусочек души, который крепится к цепочке, бесцветный, болтается и не горит. В идеальных пропорциях и безупречности граней узнается след той, кто не должна была существовать. Это осколок души Йор. — Ты!.. — шипит Серкиор и кидается обратно. — Что ты задумал!.. За его спиной с грохотом ломается витая колонна. «Там бы ты и сгинул», — с толикой довольства злорадствует Хастур. Как вдруг слышит над головой треск. Они поднимают глаза одновременно. Сотня огоньков отражается в них созвездиями — идеальный круг, золотое небо, — пока на зеркальном полу кольцо тени — кайма священного ореола — вокруг них затягивает петлю. Люстра, качнувшись, срывается с потолка. Хастур крепче сжимает душу и, скрипнув каблуками, рвется из этого кольца прочь. Серкиор оказывается в самом его центре: плачевность своего положения он осознает мгновенно — благо, высок потолок. Стоит советнику броситься с места, как жрец хватает его за рукав. Дергает со всей силы на себя, рассчитывая за чужой счет выбраться из ловушки, — но только опрокидывает советника на лопатки, пока и сам летит вниз. Переусердствовал. Удар о землю выбивает из Хастура дух. Прежде чем люстра разбивается об пол, он, ослепленный, успевает лишь сделать вдох. В пронзительной зелени глаз последним моментом вспыхивают восторг и ужас: они Хастура по жизни вели рука об руку. «Интересно, — думает Хастур, — станет ли запретным и мое имя?» Свечи на люстре гаснут. Так в сердце Амниса солнце заходит в полдень.

***

Дэсма с порога дворца наблюдает закат с широко раскрытым глазом. Искры — брызги золотой воды — летят веером, и от шторма сияющих волн он инстинктивно ступает назад, к порогу тронного зала, не смея отвести гла́за, точно перед ним рушится мир. Все, что он может сделать, — запечатлеть этот момент в памяти. Когда люстра падает, вокруг становится темно: словно нет за окнами полудня, нет на колоннах огрызков пожара, нет сотен свечей вдоль белесых стен, едкого сияния золота и блеска разбитых зеркал. Ходить по ним — как давить хребты, как молоть черепа, как по весеннему льду танцевать. Дэсма не боится провалиться, но все равно почему-то шатается, пока идет ближе. Некоторое время он смотрит на обломки. А едва Хастур у его ног протяжно стонет — как Дэсма кидается с места, упирается плечом, руками, коленями в огромную золотую корягу, что была люстрой, наседает изо всех сил, пока стиснутые зубы не начинает ломить, пока на изнанке век не принимаются плясать звезды, пока сердце не ухает глубоко вниз. — Назад! — рявкает он, заслышав позади шаги. Стражи у дверей залы врастают в зеркала. Герцог опять с животным рыком давит на люстру, пытаясь хотя бы ее колыхнуть, но в итоге лишь ожесточенно пинает ее и приказывает: — Нет, помогите! Живо! — кусая на последнем слоге кулак и чуть не зайдясь воем. — Сюда! За изуродованную махину берутся полдюжины рук, и тогда она с омерзительным скрежетом немного поднимается, ослабив давление на Второго советника. Кто-то в легкой панике замечает: — Ваша Светлость, господин Волнагсс, если мы наклоним ее, то совсем раздавим этого жреца, и… — Он уже мертв! — грубо отрезает тот. — Вы порвете его на части, если придется, но вытащите Яртосса, ясно?! Хастур, наполовину укушенный люстрой, мычит как будто протестующе. Едва громада съезжает вбок, Дэсма подскакивает к советнику и вырывает его из обломков под руки, а затем сразу прогоняет стражей. Коряга с диким грохотом опускается обратно, вновь погребая под собой Серкиора. Хастур дрожащими руками толкается от пола, переваливает себя на спину, надсадно и тяжело дышит. Его ноги превращены в такое месиво, что противно опускать взгляд. В нос бьет запах крови и прогорклой сырой мяты. Им бы обоим плеснуть вина. — Вы обвиняетесь в государственной измене, ереси против официального культа и убийстве кронпринца, — говорит Дэсма. Хастур смотрит на него снизу — распластанный по осколкам, кудлатый, изувеченный, сам — как одна большая трещина — поперек белой маски — и точно хочет рассмеяться, но заходится кровавым кашлем и лишь произносит: — Но это ты убил Мароя. Дэсма бросается на него смерчем. Зеркала визжат, когда он срывается, и рушится на советника, и дергает из-за пояса меч, и придавливает Хастура страшней упавшего неба. Хватает за горло. Глазами блестит, как сумасшедший, и объявляет: — За свои преступления ты приговариваешься к смерти! А Хастур кивает. Слегка головой двигает, так мелко и слабо, что этот жест можно заметить, только если сидеть на нем верхом и, обжигая горячим дыханием, яростно клониться к его лицу, приставив лезвие к шее. Дэсма, опешив, вздрагивает. — Твои деяния непростительны, — хрипло швыряет он, однако без былого запала, словно сам не наблюдал эти деяния в течение восьми лет, молясь на ересиарха, как на божество, и теперь неуверен. — В соответствии со Знаками ты будешь казнен. — Да, я знаю. Дэсма остервенело скалится. Взгляд его мечется, цепляя каждую царапину на коже советника, каждую складку боли и смирения, каждое слово ловит с изогнутых судорогой губ: — У тебя мельница, — нетвердо сипит Хастур. — Теперь она пройдет… От свирепого негодования Дэсма дуреет. Злость льется по венам, однако пальцы просто не сжимаются на чужом горле, а меч никак не двигается, чтобы его вскрыть. Наверное, он что-то упускает. — Ты еще можешь раскаяться, — наконец предлагает он и точно в компенсацию грозно щерится. — Зачем, — шатко роняет Хастур — от таких звуков даже круги по воде не расходятся, и внутри Дэсмы — кипучий океан, шторм десятибалльный — вдруг наступает штиль. Он ошалело слушает, как советник давит из себя слова, словно новую проповедь. — Меня все равно убьют. Я не заслужу прощения перед богами. Несмотря на то, что все это время я уповал на милость для детей Мормо… — Герцог со всем изяществом отводит немного голову и плюет сгусток крови. Его зубы красятся алым, а глаза — как всегда — чистый виноград. Комплиментарные цвета, императорский яд, лишь золото волос потеряло ценность. — Видишь, у меня получилось их спасти. Даже косвенно. Голос Хастура доносится до Дэсмы как через каменную плиту. В это все еще тяжело верить. — Просто раскайся, — тупо требует он, и у Хастура опять не получается смешок. — Я дал твоей жизни смысл… — Раскайся. — Я был с тобой, — ласково продолжает тот, — когда никто не хотел остаться рядом. С губ Дэсмы срывается короткий вой. К горлу подступают слезы. Они собираются в уголках глаз — и вот уже катятся градинами вниз. Сказались тревоги последних дней. Ужасы ночи. Сплошной стресс кругом. На жалость к себе не остается места: он вершит над Хастуром суд. — Раскайся! — И я спасал тебя, Дэсма! Это что, укоризна? Дэсма остервенело дает ему пощечину. — Раскайся! Хастур сплевывает кровь: ему уже не больно. Выражение лица Второго советника неуловимо меняется, и смех выходит из его горла чем-то бессмысленным и совершенно несчастным. — Мне жаль, — хрипит он гулко, — что я не догадался охмурить твою мать раньше, чем она положила глаз на Дария. И лишь тогда меч пронзает его тело. — Я дал тебе шанс, — злым шепотом распадается Дэсма. Мягкий взгляд Хастура останавливается и пустеет. Дэсма не мог подумать, что будет мучиться, убивая Хастура. Впрочем, он никогда не мог подумать, что убьет его. Он, наверное, даже не испытывал к нему такой уж ненависти. Чтобы убивать? Нет, никогда. Он хотел воздать по заслугам… А потом оказалось, что все заслуги Хастура перед Дэсмой — это сокрытие правды о Киран, его матери, ради их общего блага, попытка подарить новый смысл жизни после смерти самого близкого человека, безграничная теплота и понимание по ту сторону треснутой маски, уважение границ его учителя фехтования, искренняя забота о будущем императоре да игристое веселье в отраженных оскорблениях. Дэсма не может представить, где бы он был, не окажись на его пути Хастура — пускай под личиной другого человека. Более того, он не уверен, существовал бы он к этому моменту вообще. Без одного глаза, без половины души, без сердца и с полудюжиной могил за спиной — но живой. Непонятно, что в этой ситуации хуже: то, что Дэсма захотел пронзить Хастура мечом, или то, что Хастур захотел ему это позволить и осознанно спровоцировать. Дэсма думает об этом, пока узкие зеленые глаза теряют свой сочный блеск. О том, рад ли он, что не успел стать им — ересиархом, которому верил вопреки всему, что он знал. Наверное, подсознательно он хотел другого конца для них обоих. А потом воткнул меч, и для Хастура все тоже кончилось — однако легче Дэсме все равно не стало.

***

Хотя пожар стих, тлеть окрестности дворца прекращают ближе к закату. Черный дым рассеивается, на небе выступают грани Первозданного Ромба. Оказывается, боги тоже не остались в стороне: едва остыла душа последнего из Мортатов, начался звездопад. Наверное, это как-то связано с душами умерших — Нозари наверняка объяснил бы точнее, найдя это природное явление любопытным. Многолетние облака совсем разошлись. Росчерки искр секут солнце; оно, рыжее, сияет, словно ничуть не тревожится вторжению хозяев ночи. Такое яркое, и смотреть на него больно: слишком многим за него пришлось умереть. Звезды сгорают, не успевая коснуться земли. «О, — Дэсма, запрокинув голову, выдыхает облачко дыма, — мертвые ходят по земле». Отказаться от никотина все-таки не получается; так он тоже тлеет изнутри вместе с этим городом. А звездам Дэсма — вновь открытым взору во все стороны горизонта, от одного края неба вдоль Цепи и поперек Ромба — совсем не рад. Мог ли он поступить иначе? Он безучастно следит, как Рлим тащит Тоизу вон из дворца, как Фальмир семенит за ней, не зная, куда приткнуться. Лаона с Эйгаром не видно. Дарий раздает указания уцелевшим стражам с высоты лестницы западного крыла. Киран встает рядом с ним, и Первый советник осекается. Где-то раздается вой, всюду мельтешат незнакомые силуэты. Был ли иной выход? Когда Дэсму задевают плечом, он инстинктивно кладет ладонь на пояс и понимает, что оставил в Хастуре новый меч. Оправдывает ли его тот факт, что он исполнял приказ императора Амниса — своего кронпринца — коронованного солнцем прежде, чем культом Первого? А тот факт, что он выполнял просьбу своего Мароя? Монументальное сооружение, древнее, впитавшее в расписные стены и золотые лепнины историю тысячи лет, источает высоко в небо рыжие-рыжие искры, пока неукротимая река подле нее глотает битые льдины. Дэсма на его фоне кажется себе крохотным угольком. Мароя — его тело — в ходе длительных инспекций руин не находят. Не находят и Йор: черное пламя забрало их, своих последних отпрысков, с собой. Но Дэсма верит, что вон та звезда высоко прямо над ним зажигается не просто так. Он затягивается глубже. Кометы медленно текут по небу.

***

Дождь становится нормой — снова. Во время церемонии коронации ливень, грозно барабаня по вымытой от крови мостовой, заставляет жителей столицы клонить головы в знак признания новой власти, даже если они этого не хотят. Итак, народ сам возложил корону на голову Киран. Альтернатив у Амниса было немного: Дарий, самый очевидный претендент на пост правителя Плато, второй человек в государстве, достойный и уважаемый, — решительно отказался от эдакого повышения. Он обещал сложить полномочия Первого советника и удалиться от мира, если Сенат принудит его взять власть в свои руки. «Даже если я пожалею, как мне грозятся, то не откажусь от своих слов», — заявил Дарий на последнем заседании. Собственно, Первым советником список компетентных герцогов и завершился. Внимание на Киран Гирас он обратил сам — удивилась даже она, впрочем, не выказав своих чувств ни единым мускулом. Черно-красные флаги с золотой вязью — знамена с символикой Мортатов — срезали с оград, мостов и шпилей всем городом. Первое, что делает Киран на посту императрицы, — укрепляет оба кольца столичных стен, особо высокие башни приказывая переложить, а также сносит проклятые балконы, не оставив ни крохи древесины в конструкции дворца. Второе, что Киран делает, — обеспечивает уже свою безопасность: назначает протектором Рлим. Она доходчиво описывает, какие положительные стороны отметила в стражнице за то время, когда она появлялась на людях вместе с Фальмиром. А после безапелляционно заявляет, что их короткое знакомство при дворе внушило ей надежду на продолжение их знакомства. «В качестве плодотворного сотрудничества», — подчеркивает Киран. Рлим косится на Ултара, который следует за своей госпожой по пятам и не покидает тронного зала даже во время аудиенций. В изможденных глазах протектора виднеется растущий страх. — Я не справляюсь со своим долгом, Ваше Величество? — брякает он и в легкой оторопи не догадывается упасть на колени. Киран смеряет его бесстрастным взглядом. — Не то чтобы я имела что-то против мужчин в целом… — Императрица без видимого веселья усмехается, однако Рлим быстро учится узнавать нотки ее голоса и отвечает короткой улыбкой. — Просто некоторое предубеждение имеется. — Могу вас понять, — соглашается стражница. — Ултар, — продолжает ровно Киран, — ты исключительный человек. — Ултар ошеломленно моргает еще несколько секунд, прежде чем наконец согнуть себя в поклоне. — Я отпускаю тебя с постоянным жалованием. Он смотрит на свое отражение в полу с какой-то обреченностью. Зеркал во дворце осталось крайне мало, большая часть коридоров застелена ковровыми дорожками: императрица еще не решила, чем выложит свою обитель. Ултару повезло очутиться на таком островке былой роскоши в последний рабочий день. — Но… — Никаких «но», ты не мой протектор, но все еще мой подчиненный. — Однако мой долг, Ваше… — Ты прислуживал Маркэ и сохранил при этом здравый рассудок. — В тоне Киран стражница вновь узнает эхо беззлобной издевки. — За это тебя впору святым объявить. Ултар разделяет ее юмор и ощутимо успокаивается. Все так же не смея поднять на императрицу глаз, он выговаривает: — А что я могу сделать… конкретно для вас? — Позаботься о своей семье, — произносит Киран; чистокровная дочь Миис и дважды неудачная мать. — Вырасти своих детей в любви и научи их быть счастливыми, таков мой приказ. Она мимоходом оправляет ворот мантии, точно надеясь придать своим словам царственной небрежности. Рлим украдкой изучает характер ее движений. Наблюдателю по призванию — стражнице удается уловить то, чему она завидовала, пока Ноден оплетал ее запястье жемчужной нитью. Она решила больше не носить браслет. — И, да, точно, — опять звучит сильный голос Киран. — Ты можешь смотреть на меня. Мельницы больше нет. Исправлять свои ошибки как родителя Киран честно старается — однако опять неудачно. Еще один промах Киран совершает, когда высылает Дэсме приглашение на аудиенцию во дворец. Ужасно глупое решение — но императрица за несколько дней так привыкла обсуждать любые вопросы с высоты трона, что совсем не подумала спуститься даже к своему сыну. Как бы она ни пыталась снизить градус официоза, Дэсма остается беспрецедентно холоден. Его душа сильно измельчала, а лицо, особенно правая половина, изуродовано клинком и болезнью. Изящная красота и тонкость линий измолоты кривыми шрамами. Слуги до сих пор шарахаются, иногда натыкаясь в коридорах дворца на призрак бывшего Дэсмы Волнагсса. Его теперь боятся — того, кто, как утверждают свежие баллады, без колебаний принес последнего из Мортатов в жертву черному пламени и чужими руками очистил Плато от мельницы. Он глядит на Киран исподлобья: зависает на хрупкой грани между тем, как смотрят на Ее Величество подчиненные, и тем, как открыто встречают взгляд бывшей герцогини ее союзники. Однако ни подобострастия, ни страха, ни доверия в нем нет: он явно хочет поскорей отделаться и уйти. В самом деле, не может ведь она приказать ему смотреть на нее как на мать? — Тебе предстоит стать кронпринцем, — начинает Киран сразу с насущной проблемы, чем делает только хуже. — Власть передастся тебе по наследству. Я проведу церемонию на следующей неделе, когда западное крыло приведут в порядок. По лицу Дэсмы она понимает, что он уже думал об этом; видит, как он заставляет себя глотнуть колкости, чтобы ответить: — Я все еще остаюсь наследником Первого советника. Вот он — ее сын. Киран понятия не имеет, что он за человек. Кроме того, под покровительством отца Дэсма сформировался настолько похожим на мать, что найти с ним общий язык кажется невыполнимой задачей, хоть правда указ вывеси да Знаки перепиши. Вопреки ее желанию наладить отношения, его сухое упрямство методично выводит императрицу из себя, а близкое родство будто дает оправдание худшим чертам ее характера. — Нет, разумеется, ты можешь не явиться на церемонию, — на одной ноте выдает Киран, — не принять титул и не возвращаться во дворец никогда. В таком случае мне придется в срочном порядке искать тебе замену. Кого-нибудь из герцогского рода, само собой. Яртосса, например… — Я понял, — перебивает Дэсма. — Я сообщу вам о моем решении в течение двух суток. — И в манере Киран, словно в отместку, добавляет: — Уж за это время нужды в наследнике не должно возникнуть. Подружиться с самими собой — вот что для них обоих значит попытка изобразить семью. Киран силится предположить, помнит ли Дэсма ее колыбельные из детства. Какая ирония: даже Лаону, круглому сироте, ее нежные руки и ласковый голос знакомее, чем родному сыну. О юном Голгороссе она хотя бы успела позаботиться сразу после того, как погиб весь его род. Императрица отрывисто кивает и не скрывает того, как смягчается взгляд ледяных глаз. — Ты можешь обращаться ко мне на «ты». — Не могу, — глухо отрезает Дэсма. — Тебе незачем вести себя со мной, как с чужачкой. Мы еще можем стать близки. В конце концов, я твоя мать, — продолжает она, пока голос мельчает с каждым словом, отчего вдруг осекается. Советник хмуро молчит. Черты лица ветериски мигом становятся острее. — Кроме того, я твоя императрица, и я приказываю тебе… — В таком случае прошу меня извинить, Ваше Величество. Киран вздыхает и отпускает сына: что ж, пусть явится через двое суток. Она попробует снова.

***

В следующий раз они встречаются на казни. Дэсма остается с Киран столь же чинен и учтив, насколько предписывает этикет. Когда она велит садиться с ней рядом, кончик его носа дергается, и морщинка меж бровей становится выразительней: она видела такую у Дария и за год совместной жизни выучила все оттенки эмоций, которые выражает лицо Первого советника. Дэсма — вспыльчивый, порывистый, брезгливый — в своих повадках кажется императрице просто маленькой карикатурной версией бывшего мужа. Киран учится его понимать, но все равно не представляет, как идти на контакт. Когда она тянется оправить ему воротник, Дэсма шарахается, как от удара. Императрица решает дать ему время — большее, чем содержится в двух сутках. Сложно создавать семейную идиллию, пока на фоне лишают жизни изменников короны. Когда голова Тоизу катится по доскам, с глухим, искусственным будто стуком, Дэсма думает о том, что Марой обязательно запретил бы казни. Сам Дэсма, наверное, сделал бы то же самое в определенном смысле: вершил бы правосудие беззвездными ночами — когда на небеса вознестись трудней всего — и темными переулками — где никто не украдет горечь мести. Смерть признанной главы заговорщиков должна стать достоянием общественности, социально значимым событием. Дэсма не мог просто взять и убить ее. Поэтому сейчас на рухнувшее у плахи тело смотрят сотни и сотни глаз, а не только один стальной. Удовлетворения Дэсма не получает. Когда вонзает меч в Хастура, когда душа перестает зудеть, когда дождь падает на Амнис и когда имя последнего Мортата вносят в родословное древо главного коридора дворца — никакого. Дэсма списывает свое состояние на последствия мельницы. Если это то, как Нозари чувствовал себя на протяжении полусотни лет, то винить лекаря в чем-либо — упрекать влажный фитиль в том, что он не горит. Зато ушла злость, и некоторые вещи становятся легче. Когда Тоизу уволакивают прочь, он не провожает ее взглядом. Когда Дарий просит его не курить при нем, он мирно тушит сигарету. Когда Фальмир трогает его за рукав и тихо спрашивает, каким в последние минуты был Рой — когда душа с дребезгом упала у ног Дэсмы, когда Хастур тихо паниковал, когда Тоизу без чувств лежала на лестнице, — он просто отвечает, что Марой был для него императором. Закуривает. Когда Киран едко подмечает, что он лишился косы, — признаться, Дэсма слегка вскипает. Запускает пальцы в короткие волосы: подумаешь, стиль сменил. Нечего ему больше демонстрировать. Некому доказывать обесцененные идеалы, что сплошь оказались ложными и загубили его глупую судьбу. Двух суток и правда не хватит.