Искры над водой

— Мы нашли его? Дэсма тревожно озирается. Жить с единственным глазом все еще непривычно — вечно ждешь подлой атаки справа, головой бестолково крутишь, подозрительно косишь взгляд… Кругом расстилается поле, бескрайний океан белого, укрытый тонким слоем пушистого снега. Следов — куда ни посмотри — нигде нет. Пустое серое небо, точно пеплом усыпанное, Ромба не видно. Колья сосен вдали вместо хребтов Цепи. «Опять сон», — устало понимает Дэсма и опускает глаза, заслышав рядом хруст снега. Маленький Ди — точная его копия лет на десять помладше — с ожиданием смотрит на него снизу вверх двумя изголуба-стальными глазами. Поначалу дыхание перехватывает — морозным пожатием поперек горла, — однако находится Дэсма раньше, чем мальчишка повторяет вопрос. Однажды он пообещал Юанду найти Сатита. — А, нет… — Дэсма ежится нервно, да не от холода. — Я нашел кое-кого… более важного. Важных — их было много. — Ди слушает так внимательно, сведя нелепо черные бровки, даже моргать забывает, что воздуха на признание все никак не хватает. — А потом потерял. Тоже многих из них. Юный герцог — еще до того, как по позвоночнику змеей протянулась серебряная коса, а в глазах поселилась злость, до того, как душу испещрили шрамы и закалилась наследная сталь — понятливо кивает. — Прости меня, — говорит Дэсме маленький Ди. — Но… Сон тут или явь настоящая, это все выше его сил: Дэсма закрывает лицо ладонями. Его голос обрывается. Высокие ноты — признание собственной вины. — Прости, — повторяет Ди. Вряд ли он ждет прощения: лишь позволяет Дэсме спрятать глаза и старательно дышать. Что весьма непросто, когда принимаешь извинения от того, кого так сильно подвел. Не единожды, очень, очень много раз. Непросто, когда не оправдываешь ожиданий того, чье место занял, обещая все его детские мечты обратить реальностью. — Прости. — Хорошо, — все равно соглашается тихо Дэсма, и лицо Ди озаряет счастливая улыбка. Наверное, лучше бы он умер тогда — здесь — семь лет назад, в занесенном снегами поле, под темным-темным небом, с чужим раскрошенным кристаллом в руках. Искал бы Сатита среди звезд. Однако своей судьбой он распорядился иначе, и теперь мир спасен от мельницы, от гибели, от самоуправства дикого культа, землетрясений постоянных и долгой засухи, буйства черного пламени и гнева древних богов, а он, Дэсма, должен в этом мире жить дальше, чтобы самому себе доказать, что все это было не зря. Чтобы все потери его обрели смысл. Он опускается перед Ди на колени в мягкий нетронутый снег и ерошит вороные лохмы. — Главное, что одни мы не остались, — а потом старается улыбнуться так, как учил Марой.

***

— Прошу прощения… Э… Зал остается непочтительно глух. Дарий — жест неловкий и за десятки лет, казалось, погребенный в юности — скребет висок в растерянности, пока герцоги и графы, что заполонили весь внутренний двор императорского дворца, жужжат. Церемонию прощания с жертвами мятежа приказала организовать сама Киран — теперь императрица рода Гирас, вольная отдавать любые распоряжения, но даже на троне Амниса не приписавшая к фамилии злосчастную вторую «с». Ее подданные собрались перед руинами западного крыла, чтобы уважить память последнего Мортата. Однако, взъерошенные и оживленные из-за смены порядков в государстве, никак не могут вспомнить даже о своем недавнем Первом советнике. — Кхм… Внимание… Алефор бросает на Дария косой взгляд и вдруг встает с места. — Молчать! — рявкает он на весь двор. Тучи столичных мух разом умолкают, не то испуганные небывалой властностью опального еще недавно Бокрусса, не то ошарашенные наглостью новоиспеченного сенатора. — Его Светлость изволит держать слово. — Благодарю вас, — тускло улыбается герцог. Становится даже приятно, что империя остается в надежных руках. — Итак, без лишних вступлений, Плато Амы не далее как неделю назад потрясла ужасающая трагедия… Киран — обманчиво женственная фигура в синей мантии — теперь этот цвет считается императорским — одобрительно кивает ему, пока он продолжает речь. Присмиревшие графы, похоже, оказываются во власти момента, кто-то даже пускает слезу, многие поднимают головы, стоит Дарию сказать про звезды — и начать перечислять тех, кто теперь окажется подле Ромба. Отступивший на нижние уровни столицы снег заключает их в кольцо, словно пенистые воды океана окружили крохотный остров. Ама безропотно перекатывается волнами, еще не отогретыми солнцем ранней весны, и порой о закованное в камень русло бьются редкие льдины. Небо совершенно чистое, и это кажется самым главным чудом, пускай даже никакие боги на оставленные давным-давно земли уже не глядят. — …Теперь сохранить это хрупкое равновесие — наша задача. Бразды правления упали в наши ладони, и долг человечества — следовать верному пути. Не повторять былых ошибок. И никогда не опускать рук. — Дарий делает вдох, чувствуя, как свежий ветер холодит пересохшее горло. Не опускать рук. — Милосердия звезд вам и благосклонности солнца. Похоронные обряды проводят этой же ночью: все, кого выволокли за прошедшую неделю из-под развалин и с кем успели проститься, попадают на погребальные костры. Исключением становится пара истовых еретиков, отправленных на плаху, и, конечно, горцы. У поселившихся на склонах Цепи племен так принято: уходить туда, откуда, как они верили, приходят все люди — возвращаться в землю. Дарий как-то слышал, что нередко павших горцев оставляли гнить в поле — и это считалось не гнусной кончиной, лишающей душу милости божьей, а достойным способом оставить родной дом. Он слышал это от Нодена — от кого же еще. Тело капитана армии, перерубленное мечом, засыпают грязью, а потухшую душу оставляют на скромном алтаре. Этот пустой кусочек камня так не подходит всему, что Дарий помнит о Нодене. Всему, что хотел о нем забыть и о чем сам Ноден отчаянно мечтал ему напомнить. Рлим шатко отталкивается от ствола дерева, что служило ей последней опорой, и опускается на колени. Она кажется потерянной, сонной, потонувшей в задумчивости, но стоит какому-то стражу назвать его имя и бросить с прощанием горсть земли на могилу, все в ветериске ломается. Дарий садится рядом. Гладит Рлим по лопаткам. У него-то все по Нодену отболело не год и не два назад, он его отпускать научился, он научился прощаться с ним, научился без него жить — несчастливо и одиноко, нечеловечески серо — пускай, и будет жить дальше. А она — жалкая душа. Новоиспеченный протектор императрицы, высокопоставленное лицо, верный щит главы государства, плечи ее мелко дрожат, и слезы непролитыми копятся под белыми-белыми ресницами. Поднимает на него глаза самого чистого льда, голубые нечеловечески, и глупая мысль о Киран, скатившись вдоль позвоночника искрой, холодом оседает в животе. Он вдруг чувствует себя виноватым. — Он был из тех, — начинает Дарий, и слова выходят неловкими, с предательской хрипотцой, — кто твердо убежден, что уходить надо на пике. Рлим опускает голову. От нее веет тем же сигаретным дымом. Зря он все это затеял. — Почему же тогда он никак не мог отпустить вас? Ему искренне жаль эту девушку, но что-то столь надсадно взвывает там, где все давно повымерло-выцвело-отжило, что Дарий со вздохом гладит последний раз ее по плечу и отходит. Слышит, как Рлим украдкой нос вытирает, как шуршит синий плащ, когда она встает, как рвется все и кричит в ее душе — в унисон его. В свою последнюю минуту Ноден велел Дарию погоревать о нем, а значит — пережить эту утрату. Ноден обещал ему, что все будет как раньше, утверждал, что сделает для него все, верил, что Дарий делает его лучше — а Дарий повернулся к нему спиной и упустил момент, когда чей-то меч рассек его до сердца. Даже последние слова — и те чуть не прослушал. Больше Ноден не сорвет ни одной ветви черешни, не подарит цветов ни одной девушке. Вместо этого Рлим сердито бросает ему букет, а он даже не удосуживается его поймать — зеленые листочки на могильной земле отзываются равнодушным кивком.

***

Столичные улицы пустеют, стоит распалиться по вечеру луне. Город изрядно потрепан мятежом, и пожарами, и взрывом, и прочими катаклизмами, однако пульс его бьется мерно, в такт течению Амы, и по венам покойно течет кровь. Мельница исчезает практически без следа: кто и был заражен, больше не терзаем симптомами жуткой хвори, и не крошится в муку ни одна душа. Неразрывно связавшиеся со смертельной болезнью понятия еще многие годы будут чудиться в повседневной речи, а потом в Амнисе сменятся поколения, и еще раз, и снова, и только знатоки истории будут помнить об ужасах, что на сотню лет поглотили империю из-за ошибки одного алхимика. Смутные блики скользят по граням кристалла, сплетаются с пламенем души — без иссиня-черных прутьев клети она смотрится непривычно. Зато как правильно. Дышать становится легче, и Лаон вдыхает наконец полной грудью, задумчиво в пальцах цепочку крутя. — Я давно не приходил к нему на могилу… — печально произносит он, глядя наверх, где просыпались мерцающими узорами звезды. — Надеюсь, он не обиделся. Вдруг обзор ему закрывает широкая грудь. — Кто-то опять умер? — уточняет Эйгар. Лаон мягко хмыкает и прислоняется к его плечу щекой. — Все еще не мы с тобой. Поэтому к Марою надо заглянуть. — Заодно Дэсму помянем, — добавляет страж и спотыкается о суровый взгляд шоколадных глаз. — Что? Он на кладбище как будто прописался, все равно что мертвый уже. Лаон встает на цыпочки, собираясь отвесить Эйгару подзатыльник, но лишь бессильно опускает руки. Далековато тянуться — вместо этого раскрывает объятье. — Не шути так. — Больше не буду. У них все хорошо. Эйгар окончательно обживается в поместье Биатиссов, и юный глава дома больше не запирает от него дверей, и готовить они действительно учатся вместе, и высший свет почти не видит их порознь. Эйгару приходится оставить пост стража вследствие травмы: сначала, обещает он, совсем ненадолго, и Лаон ответственно выхаживает его неделю, вторую, перевязки исправно делает, выпаивает горячим чаем, однако слона в комнате игнорировать сложно — с одной рукой вряд ли получится исполнять воинскую обязанность так же эффективно. Хотя, да, они не знают, кто такие слоны; наследие Иных выветривается из языка медленней, чем забудется другое значение мельницы и муки. Эйгар обставляет кабинет Торна и чаще обитает именно там, занимаясь сенатскими поручениями да время от времени перечитывая «Звездочета». Лаон заботливо таскает ему мелкую и совершенно бестолковую канцелярию, горшки с цветами, занавески новые и подушку на кресло с аляповатой бахромой. Память о приемном отце гонит прочь. Эйгар, государственный служащий и своего рода ветеран, будними днями заседает, серьезный, с огромным пером неведомой птицы вместо гусиного, отрывным календарем с узорчатыми страницами и бесконечными подставками под чашки, расписанными, конечно, самим Лаоном. Грех жаловаться — тем более если это обоим в радость, так он решает. — Так наш конфетно-букетный период никогда не закончится, — сообщает Лаон, водружая на его рабочий стол горшочек с бархотками. — Моя Светлость, — ласково отзывается страж, — знаешь, что у нас закончится тогда? — Лаон моргает с внимательным видом. — Место. Место у нас закончится быстрее, чем твое приданое… Тот неспешно отряхивает ладони от земли и, плавно стол обогнув, заглядывает Эйгару за плечо. Любуется приобретением с разных ракурсов. — Может, тебе чего-то конкретного не хватает? — С задумчивым видом пальцы изящные к подбородку прикладывает. — Чего ты хочешь? — Обнять тебя двумя руками, — фыркает Эйгар без прежней веселости и для сглаживания эффекта добавляет: — Но вон тот вчерашний чайник действительно неплох… Такой я не уроню. Лаон отчаянно ищет в его состоянии плюсы — и умудряется находить. Во-первых, заявляет он как-то, можно носить одну пижаму на двоих, и аргументирует это тем, что у Эйгара все равно один рукав попусту болтается, а сам-то Лаон целиком в нем поместится при желании — и с тех пор носит верхнюю часть как ночную рубашку, оставив стражу одни штаны. Даром что ночами они не мерзнут. — Зато, — заявляет он вскоре, — теперь ты сам себе начальник: никаких караулов, маршей и утомительных тренировок, никакого Тильфеса бесстыжего и горластого Нодена… Он осекается с испугом, словно растревоженная память о капитане — рябь на воде — могла волной вздыбиться и накрыть их обоих с головой, оставив — опять, опять ведь — беспомощно барахтаться в сложных эмоциях, боясь сделать вздох. Смотрит снизу вверх, устроившись головой на чужих коленях, дыхание задерживает, готовый нырнуть. Однако Эйгар не опускает на него глаз, впившись взглядом в страницы книги, и Лаон ничего не может прочитать по его лицу — так, как уже научился. Наверное, оно и к лучшему. — К тому же, — после короткой паузы продолжает за него страж, — теперь мне позволено круглые сутки строить из себя больного и пользоваться твоим расположением. Исполненная облегчения улыбка сама загорается на лице Лаона. «И наконец-то я смогу оплатить тебе по заслугам, — не произносит он, — за все, что ты для меня делал». Такова справедливость в его понимании: заточка перьев для новоиспеченного сенатора, помощь с разделкой куриной тушки, закрепление перевязи с клинком, ведь расставаться с ним тот отказался наотрез, — все, с чем не справиться Эйгару единственной рукой, — и против судьбы Лаон роптать не желает. А едва Эйгар книгу откладывает, вздыхает и тянется к нему вниз, накрывая тенью, Лаон расслабляет губы. Смыкает веки. Но ничего не происходит. Когда он открывает глаза, Эйгар смущенно отводит взгляд, клонясь обратно. — Я старею, Моя Светлость. — Тебе двадцать шесть! Ох уж эти рыцари и их дивная растяжка, — фыркает Лаон. Эйгар некоторое время посматривает то на него, то на книгу, то косится куда-то вниз, сражаясь с самим собой, а потом ровным голосом произносит: — Хорошая растяжка из нас двоих должна быть только у тебя. И прежде, чем Лаон успевает ошарашенно ахнуть — или хотя бы глаза шоколадные распахнуть, — обвивает его талию и притягивает к себе. Так текут будни — нежными касаниями и поцелуями трепетными, вечерами светлыми, томными, теплыми да уютной рутиной, и высший свет не костерит Эйгара за грехи его дедов, и Лаону больше не приходится полагаться на пол, и Ама больше не покрывается льдом. Даже окраины столицы рассыпаются первыми примулами, и ландышами, и свежей травой, а небо становится выше. Милосерднее — звезд там зажглось тоже больше. Зацветает. Отстранившись на миг, Эйгар вытягивает сережки из ушей Лаона, теряя цепочки чистого золота в русых кудрях. — Они мешают, — поясняет он, — целовать тебя в шею, — с трагичным вздохом. — Путаются в волосах и портят атмосферу. — Ты всегда мастерски решал любые проблемы. Вот и разберись с этим безобразием, — предлагает лукаво тот и голову отклоняет — хоть кусай, чтобы одним разом до дна выпить, хоть режь, хоть зацеловывай до смерти. Эйгар игнорирует боль в пояснице и приникает губами к горячей коже, ловит зубами цепочку непослушную. — Ай, не порви. Последний оплот моей женственности! — Моя б воля — я бы еще полгода назад оставил тебя в одном обручальном кольце… Лаон поворачивается обратно и со всей внимательностью смотрит на Эйгара. Почему-то раньше таких слов они друг с другом не произносили. — А что тебе мешает сделать это теперь? — Губы облизывает. — Жениться на мне? Эйгар — подумать только — от такой прямоты теряется. Перед Лаоном снова предстает тот самый юный и полный бессмертных амбиций страж, который прошлой весной тараторил ему о своей влюбленности. Это был бал в честь дебюта кронпринца — вечное будто лето, буйство стихии и чувств, косые взгляды и смешное знакомство. Много воды утекло. Много крови. — Знаками это не запрещено, — после стандартного мозгового штурма выдает Эйгар, — хотя там вообще ничего о таком не сказано. И никто раньше так не делал. — Наверное, люди многое теряли, когда тоже боялись стать первыми. Вот как цветы распускаются на пепелище: ростками робкими, полупрозрачными листочками — корнями впившись крепко и глубоко, так, что просто не вытянешь — придется рвать. Лаон больше не намерен ничего терять, а потому хватает за шею Эйгара и опять привлекает к себе. Все эти месяцы с переменным успехом тренируясь с мечом — а также с потрясающим упорством и терпением, пускай и утратив поддержку Нодена, — Лаон берется вести уроки живописи для придворных. Герцоги и графы до сих пор снисходительно посмеиваются над ним: от платьев отказался, а дамские развлечения никак не оставит, — однако с десяток-другой учеников набирается, и Фальмир исправно посещает абсолютно все занятия. — У тебя талант, Фаль, — замечает Лаон, обогнув его со спины, совсем как в тот день, когда маленький герцог впервые взялся за кисть. — У меня такого не было. — Врешь! — Он оборачивается моментально, даже привстав с табурета, точно надеясь загородить холст. Низкий и щуплый для своего возраста, он не укрывает собой эскиза: разобрать, что хотел сказать автор, в его работах сложно, однако даже неискушенный Эйгар признает его мазню искусной. Лаон пророчит ему грандиозное будущее и утверждает, что реализм как стиль вскоре канет в Лету вслед за Иными. — Ты в четырнадцать рисовал портреты для газет! — Ты просто позже начал. До своих шестнадцати ты успеешь обогнать меня, двадцатитрехлетнего, знаешь. — И я умру, если не смогу! — запальчиво вскидывается тот, словно принимая вызов. — Тогда буду рад стать с тобой коллегами, — улыбается Лаон, и всю воинственность с лица Фальмира как рукой снимает. Лаон тянется потрепать герцога по голове, но вовремя руку останавливает: взрослеет герцог не торопясь и едва ли быстрее, чем Дэсма. Но однажды он обгонит Мароя по возрасту. Думать об этом почему-то неприятно. Рисует Фальмир в первую очередь в память о том, что пришлось оставить позади, когда дворцовый переворот вытолкнул его за порог детства. Чаще всего из-под кисти появляется Марой, хотя в невнятных штрихах и пятнах небрежных трудно угадать черты последнего из Мортатов: наверное, Фальмир намеренно пишет портреты, в которых узнать принца сумеет только сам художник. Марой с холстов никогда на него не смотрит. А вот сам Фальмир не может взгляда от него оторвать, чтобы обратиться к палитре или хотя бы утереть рукавом глаза. Хастур больше не ругается на запах краски в спальном крыле поместья. Не зыркает разочарованно за обеденным столом, не дремлет по-кошачьи чутко в экипаже, не блистает среди огней бального зала. Не проводит ночи у окна с бокалом вина — сам себя призраком прошлого проклявший, неприкаянный и всюду чужой. Мертвый. Фальмир то и дело ловит себя за руку — с занесенной кистью — перед семейным портретом, готовый стереть его даже с полотен. Только бы не вздрагивать постоянно от ощущения мнимого присутствия, от пронзительных взглядов из пустоты, от фантомной ладони на плече. Так недолго и с лестницы полететь. Будучи единовластным хозяином территории Яртоссов, живет Фальмир, конечно, не один. Поначалу Лаон, чувствуя себя без вины виноватым — обязанным памяти Мароя, — предлагает себя в качестве опекуна, да только ребяческая гордость яростно пресекает подобную щедрость. Эйгар считает разумным сплавить его Дарию: глядишь, тот и воспитанием юного сумасброда займется. Но сам Первый советник избегает этих разговоров, ссылаясь на состояние Дэсмы. Остается рассчитывать на милость Рлим, как только протектор освоится в новой должности и найдет с Киран общий язык. Поэтому до поры до времени к Фальмиру приставляют Ултара. Вернее, отозванный защитник Мортатов приходит сам, низко кланяется и заявляет, что не смеет сидеть сложа руки, даже если таков приказ императрицы. А стоит ему пообещать, что обращаться он с молодым герцогом будет так же, как с настоящим принцем, Фальмир ярко вспыхивает и забывает ему отказать. В конце концов, должен ведь кто-то нанимать кухарок, заправлять хозяйством и вычитывать за последним из рода Яртоссов письма? Ултар старается изо всех сил — как привык со времен протекторства при маленьком Маркэ. Фальмир, в свою очередь, сразу принимает командование над оставшимся в круглом одиночестве Ноа. Как будто неосознанно пытается почувствовать себя так, как, по его мнению, относился к нему Марой, воскрешает Роя в самом себе, становится им для себя — и для других — и сам без него учится жить. Ноа, кажется, это ценит. Ходит за ним хвостиком, дергает за рукав, забавно шарахается, когда Фальмир вдруг перестает моргать. Формально беднягу поселяют в дворцовой лекарской — нового целителя Киран находит споро, пожилого учителя анатомии из ветерисов, разумеется, — однако лохматая головка чаще мелькает то у Биатисса, то где-то в поле зрения Ултара. Иногда они вместе читают книжки. Фальмир отдает предпочтение душещипательным романам, а Ноа — учебникам по алхимии и травничеству, хотя юному герцогу за плечо глядит с толикой белой зависти. У него все белое: и тоска светлая, и обида совсем не злая, и слезы прозрачные, чистые, как льдинки: когда голова Тоизу полетела из-под топора палача, он и сам побледнел так, словно только что умер. Этот нездоровый оттенок, кажется, сходит с лица до сих пор — медленно, понемногу. За белыми волосами Фальмир учит Ноа ухаживать так, как его учил когда-то Лаон. Ноа ценит и это. Заикается он все меньше. И больше не молится.

***

«Уходить надо на пике», — дочитывает Дэсма скромную эпитафию на могильном камешке Нодена. Нечего и сомневаться: ее заказал Дарий. Эти нелепые сантименты, неумелые и неловкие, в его стиле, вымученные, дежурные улыбки и бесполезные слова. Какой в них смысл, если человека не воскресишь никаким заговором? «Так почему же он не умер, когда я ненавидел его больше всего? — Дэсма в сухой ярости заносит ногу, чтобы пнуть камень. — Почему решил умереть тогда, когда я перестал этого хотеть?» Устало ногу опускает. Ценим, когда потеряем, не так ли? — Знаешь, когда я был младше… — Он осекается. Сложно не чувствовать себя глупо, общаясь с надгробной плитой. Как будто получишь ответ — или хотя бы щелчок по носу, или небрежный удар рукоятью меча, или сигаретный выдох прямо в губы. Но как-то поздно останавливаться: надо все-таки договорить. — Ты был для меня примером. Увядшие цветки бесстрастно покачиваются — брошенный Рлим букет. У Дэсмы не хватает духу ни выбросить его, ни обновить. Тщательно утрамбованная земля еще темнеет влагой после недавнего дождя. А на небе уже, как на зло, нет ни облачка. Только у Дэсмы на душе отбушевавший ураган месивом черных туч клубится. Он запрокидывает голову, щеками ловит поцелуи ранней весны, под солнцем закрывает единственный глаз. Уходит, не оглядываясь и не обещая стать лучше, чем Ноден был. Зачем-то поклявшись хотя бы пожить.

***

И он живет — по большей части там, где живого ничего не осталось, там, куда кладут уже мертвое, словно, дышащий еще и к свету тянувшийся, оступился да упал в могильную яму. А потом отказался вылезать. «Он пригласил меня на ночевку в сугроб, — отстраненно вспоминает Дэсма. — Обманщик». Снег почти сошел. Дэсма рассеянно ковыряет поплывшую льдистую шапку носком ботинка, и на пронзительно-белом остаются черные полосы. И тонны, тонны, метры рыхлой земли давят ему на плечи, на грудь, горло сдавливают глубокими корнями, и стискивают так, будто кровь силятся выцедить до последней капли, воздух — до последнего выдоха, мысли — пока от Мароя не останется совсем ничего. Пока сердце не остановится и не останется ничего от Дэсмы. Когда они лежали вместе, на полу спальни, измученные друг другом, разбитые и слегка окровавленные, Дэсма думал о том, что даже не будь Марой Мортатом, то есть устойчивым к мельнице, он все равно не смог бы его оттолкнуть. Уберечь от болезни резким жестом. Оторвать веснушчатую щеку от своей груди. Замкнуться в своей травме. Распасться в одиночестве серой мукой. С другой стороны, не будь Марой Мортатом, Дэсма не пришел бы его убивать. А что еще хуже — провыть, простонать, одними губами выговорить: «Я без тебя не смогу»; и смочь. Хуже — не огрызаться на потешные заигрывания, не уходить от касания, боясь самого себя, не прыгать по двору с тренировочным клинком, сверкая безумной улыбкой, в детстве закопанной и вдруг воскрешенной. Марой, может, как раз и умел поднимать людей из мертвых. Мертвецов делать людьми. Еще хуже — отрезать косу злосчастную, в Киран увидеть мать, вынуть из Хастура меч и ходить по пустым золотым коридорам, не зная больше, куда уронить взгляд. Хуже — не звать больше никого дурацким «Вашим Высочеством» и своим кронпринцем — украдкой, в чащобе запретных мыслей, может, в спешных заметках или совсем спросонья, когда все тайное явным становится. Хуже всего — стать этим «высочеством» самому. Убить и занять его место. Чертов предатель, раздул свои амбиции, наобещал народу Амниса счастливого будущего, поклялся быть лучшим императором, а потом — «ах, точно» — пожертвовал собой во благо всего Плато по наводке Дэсмы. И ведь это сработало — потрясающе. Интересно, как в итоге назовет его история. Императором — точно нет. Лучшим — навряд ли. Предателем — ни за что. «Потрясающим», — задумчиво повторяет про себя Дэсма. Уж об этом он позаботится. Дэсма хотел написать роман, чтобы оставить что-то после себя, а в итоге строчку за строчкой выведет трепетно, чтобы сохранить память о тех людях, которых он знал. Прошло уже два месяца, и он до сих пор не может понять, по кому скучает больше. Какое теперь это имеет значение? Он-то остался жив. Он — и добрый десяток тех, о ком он напишет книгу. У каждого из них было свое лето. Каждого оно перемололо по-своему, каждый, предчувствуя окончание весны и пришествие чего-то страшнее — веточка сливы, розовые лепестки, дожди, — замирает тихонько, глядя в небо. Звезды над ними ложатся Ромбом. И в полной темноте мерцание его вершин забрезжит новым рассветом.

fin