Искры над водой

Иногда Дэсма не понимает, что делать дальше. Такое случается, когда мать навсегда покидает твой дом, с высоко поднятой головой унижая отца одним словом; когда самый близкий человек, открывший для тебя прелесть самой жизни и обещавший нечто большее — то, что приходит после нее, — умирает у тебя на руках, шепотом умоляя окончить эти страдания; когда те, кто воспитали в тебе человека, в переломный момент уходят, и ни один из них не становится тебе отцом; когда разрешаешь себе довериться снова, но понимаешь, насколько был слеп, только лишившись глаза. Когда все твои идеалы обращаются в пыль — и это больнее, чем умирать самому. Когда труп прошлого вынуждают тащить с собой до конца. Иногда Дэсма не понимает, что он делает. Такое бывает, когда швыряешь в хлопнувшую дверь подсвечник, отчаянно надеясь, что она распахнется настежь вновь — и тебе разобьют в кровь лицо, пока злость не обретет смысл или не утратит его совсем; когда волочишь безжалостно по безлунным переулкам обмершее ужасом тело, пока в виски колотит истина, что вот-вот откроет свой секрет; когда встаешь на колени, ведь ноги уже не держат, и на чужом подоле видишь свои слезы, а сверху роняют страшные слова; когда дождь льет за ворот, а ты не можешь даже его проклясть; когда обнаженный клинок правишь в исступлении против того, кому собирался вверить свою судьбу — и посвятить себя без остатка. Когда разрешаешь себе поверить в последний раз и промахиваешься опять. Дэсма не понимает, что он сделал — но перед ним расступаются, покорные и немые, в лицо не глядят, будто тому, на кого смотреть нельзя даже без под маской, а дверь — тысячи в пропасть — одна — отворяется, и сердце Амниса впускает его в свои недра. Дэсма сам ныряет Амнису в зубастую пасть — ведь понимает, что должен сделать теперь. Шаги грохочут в пустых коридорах топотом сотен ног, грозясь вдавить в зеркало пола, однако Дэсма упрямо несется дальше, оглушенный полностью и ослепленный на половину. Огромный холл с люстрой, череда канделябров — все свечи горят, портреты императоров, что давно ушли к звездам, затертые годами ступени и окна в пол. То окно, в которое Дэсма четыре месяца назад вывалился вместе с Серкиором, до сих пор не заделали. Чудится в этом какая-то ирония — над ней бы хмыкнул смешливо Марой и обязательно дошутил. Но для начала Мароя нужно найти. — Марой?! — зовет Дэсма во весь голос, и тот позорно срывается от одышки. Коса вьется за спиной рваной цепью. — О бездна, Марой! — Дэс! Он разворачивается так стремительно, что каблуки отзываются визгом. Марой, выбежав из-за угла, тяжело дышит, схватившись за грудь, и замирает ошарашенно, словно сам не знает, что делать дальше. Словно не рассчитывал Дэсму еще раз увидеть. А потом кидается ему навстречу. — Дэс, я… — Он едва не врезается в него всем телом и хватает советника за плечи. — Там внизу что-то бабахнуло, у меня чуть сердце не рехнулось, клянусь, что там во дворе происходит? Я думал, с ума сойду, а сам сидел, прихорашивался… Я, представляешь, я испугался, Дэс. — Ты? Хотя Дэсма и гнет бровь, сарказм выходит вымученным — плавится в облегчении встречи. Советник млеет в руках своего принца, позволяя даже встряхнуть себя легонько и стиснуть пальцы плотней. Амнис ослабляет хватку — однако его будущий Первый советник все еще скован без всякого шанса на спасение. — Мой занудный друг, — ласково вздыхает Марой, читая все по взгляду. — Обвалилась часть восточного крыла, которую халтурно восстановили после взрыва на Единство. Выглядело все, конечно, как случайность и совпадение, но я все-таки… — Ты в порядке? Марой плавно клонит голову к плечу, точно хочет через дымчатую призму радужек заглянуть Дэсме в голову под другим углом. Делает, наверное, какие-то пометки в своем воображаемом блокноте, буквы кривые печатает там, куда никогда не достанет, любуется, изучая. Этой отрепетированной в каждом такте — оттенке и случайном отзвуке — искренности Дэсма всегда сдается без боя. — Ты не в порядке, — сухо изрекает он с акцентом на первом слове и ловит каплю крови с острого подбородка до того, как она окрасит пышные рюши воротника. — Если ты сбежал, только чтобы помереть без моего надзора… — ворчит советник, на что принц фыркает и, вильнув от его руки, сам утирается рукавом. Так и не выучился платки использовать, беда. — На это уходят наши налоги… — Эту шутку ты уже шутил, — качает принц рыжей головой и все равно смеется. Дэсма тщетно силится изображать негодование: пока Марой держит его за плечи, злости нет места в их мире. Как будто не было между ними предыдущей ночи — и был только ее конец. Когда они лежали вместе, на полу спальни, измученные друг другом, разбитые и слегка окровавленные, Дэсма думал о том, что даже не будь Марой Мортатом, то есть устойчивым к мельнице, он все равно не смог бы его оттолкнуть. Уберечь от болезни резким жестом. Оторвать веснушчатую щеку от своей груди. Замкнуться на своей травме. Распасться в одиночестве серой мукой. С другой стороны, не будь Марой Мортатом, Дэсма не пришел бы его убивать. Он опускает голову так, чтобы черные космы упали на развороченную половину лица. Как преступник скрывает улики — а что там, кровь или мука, уже и неважно. Свидетельство чудовищной неверности. Верный предвестник смерти. Его пробивает нервный смешок. — Раньше ты жаловался на плохую память. — Видишь, я развиваюсь! — Все благодаря моему влиянию. Марой… — Ага, если бы ты так часто не припоминал мне все мои грехи… — Марой, тебе нужно уходить, — все-таки перебивает его Дэсма. По ребрам режет судорога, и рука сама хватает чужое запястье, будто принц может исчезнуть по вредной привычке в любой момент. В этом дворце еще много небитых окон. — Судя по всему, сегодня ты императором не станешь. Марой не выглядит удивленным — скорее, слегка выбитым из колеи внезапной тактильностью друга, не более, — и медленно обводит загадочным взглядом их переплетенные пальцы. — А где Хастур? Дэсма тянет его на себя, увлекая дальше по коридору, пока морщинка между бровей становится глубже с каждой репликой: — Ты думаешь, он еще имеет значение? Он выбыл из игры. Раз ты живой, нужно остановить Тоизу. Где она — вот это главный вопрос. Марой лучится нежностью, и от нее почему-то становится страшно. Ноги перестают идти сами собой. — Верно, — соглашается принц и собирает невидимые пылинки с плеча Дэсмы. — Тоизу как раз вышла на балкон, чтобы объявить Амнису, что я короную Йор. Что бы там ни было с дворцовыми окнами, все внутри Дэсмы хрустит стеклом. — Извини? — взвивается он высокой нотой без единой внятной мысли в голове. — Извиняю, — радостно уступает тот, — и даже прощу, если ты чуточку мне подыграешь. Такое случается, когда разрешаешь себе поверить. Дэсма устало признает поражение, и Марой довольно скалится, не сомневаясь в своей победе. — Что ты опять выдумал? — глухо стонет советник. — Все, что тебе нужно делать, — это не мешать мне, договорились? — Ты предлагаешь мне заключить сделку, не зная условий? — Дэс, я без пяти минут твой император, — сурово напоминает принц, и строгость в его тоне режется хрупкой и беспомощной, но крепчает быстрее, чем над Амнисом меняется погода, — приказы начальства не обсуждаются, — шутками подписывается вместо печати Мортатов, — иначе я тебе тут такой тоталитаризм устрою, что ты опять в какую-нибудь ерунду уверуешь. Доверься мне, ладно? — Слепит своей улыбкой, от которой у Дэсмы в глазах щиплет да голову кружит — пытка ужасней любой мигрени. — Я разгадал тайну мельницы, Дэс. А уж если… Именно тогда с двух сторон звучит его имя. — Рой! — Рой? Оба они оглядываются в разные концы коридора. В этом мире остается только два человека, которые могут звать Мароя так: с одной стороны выскакивает запыхавшийся Фальмир, с другой — Йор, мертвенно-спокойная, выплетается лунным светом посреди дня. — А уж если что-то пойдет не так, — дошептывает Марой торопливо в вороные волосы, — моя смерть не позволит этому безумию зайти слишком далеко. Дэсма успевает только набрать в грудь воздух. — Привет, — почему-то говорит ему Йор, и от одного ее присутствия становится тошно. — Ты решил не следовать совету Хастура, — ровно констатирует она. — Добыть тебе душу Мортата, да? — ядовито кривится Дэсма и на этот раз хватает Мароя за плечи сам, обращаясь к нему. — Не знаю, что у тебя на уме, но вот эта дамочка, — он пронзает пальцем дюжину метров, — сводит с ума всех ветерисов уже неделю. Заслуга Нозари! А Тоизу привела ее в культ, выставила себя толкователем божественной воли и сместила Яртосса. Он-то едва ли на что-то претендует, а вот Тоизу с помощью своей богини может пять сотен человек натравить на любых неугодных, ты это учитываешь в своих великих замыслах? — Я это использую, — поправляет Марой и мягко изворачивается из его рук. Машет остолбеневшему Фальмиру, плутовски мигает Йор. — Пойдемте живей! Солнце уже высоко, а корона все еще валяется без дела. Пора назначить ей хозяина, а? Дэсма кусает губу.

***

— Именем Ее Высочества! — заявляет с балкона Тоизу, и ее высокий крик летит по двору стрекотом молний. — Я имею честь пригласить всех вас на долгожданную коронацию. Отворить двери! Грохочут створки, нарочито дразняще, куда медленней, чем хлопнут вновь, скребут по плитам, блики тусклые отражают, как вражеские стрелы, и бьют по глазам. Подражают визгливому тону ветериски двухголосым воем. Жути нагоняют и пафоса. Лаон трет веки. Сложно будет рисовать то, чего толком разглядеть не можешь в бешеной пляске рваных облаков, а ведь этот странный день — он чует ясно — стоило бы по возвращении запечатлеть во всех красках. Хотя он не уверен, рад ли тому, что двери во дворец наконец открывают. Лаон утыкается невесомо щекой Эйгару в плечо, чуть гнет шею, надеясь поймать его взгляд и в гуще светлой патоки дать глазам отдохнуть. Страж, оказывается, и сам смотрит на него, правда, ничуть не успокаивающе. Мазнет по Тоизу, потом — к шеренге ветерисов, по головам в толпе — и обратно в темный шоколад. — О чем думаешь? — тихонько спрашивает Лаон. Он замечает, как страж щелкает креплением кобуры, сместив ладонь с эфеса меча на рукоять нового револьвера, и невинно любопытствует: — В кого стрелять будем? Эйгар некоторое время щурится на башни западного крыла, а затем выговаривает: — Моя Светлость, будь так добр, — слова, точеные ровно под форму камни, ложатся в пазы, — принеси мне из экипажа подсумок с патронами. Я торопился и взял незаряженный револьвер. Лаон смеряет Эйгара чутким взглядом — в нем тонешь безнадежно да плавишься сам — и вроде бы хочет что-то сказать, но — вот Тоизу вновь машет рукавами, и скрипят под ней перила, а солнце рвется из осады, мечется в пушистой клетке, будто заклинивший курок, однако все никак не попадет по земле. Маятник, качнувшись влево, лишь на миг замирает в амплитуде — и неминуемо летит вниз. Короткий диалог без слов: Лаон мелко улыбается и спешит выполнить просьбу. Эйгар щелкает барабаном, и тот встает на место, звякнув гильзами. — Лаон! Лаон вздрагивает и останавливается. Солнце роняет перед ним свой пустой патрон, золотом истекая под ноги, — прорвалось и снова скрылось, оставшись бликом искристым в бездне зрачка. Когда он робко оборачивается, его глаза кажутся Эйгару совсем черными. — Постой, — тихо выдыхает страж и одним широким шагом сокращает расстояние между ними до нуля. Лаон успевает только поднять инстинктивно голову, как его накрывает густая тень. Он ощущает тепло чужого тела и трепетное касание губ ко лбу. — Теперь иди, — велит ему Эйгар, и Лаон идет. Графы и герцоги, члены Сената и стражи, придворные и особые гости — народ ползет к парадной лестнице, вздыхая то облегченно, то настороженно. Очередь из экипажей смещается к конюшням, и даже самые опоздавшие оказываются прибывшими вовремя. Гравий брызжет из-под множества ног и трещит. Стук каблуков по мрамору. Гул болтовни. Ветер в голых ветвях. Лаон замирает, уставившись ровно в противоположную сторону. По Вишневой аллее, будто наперегонки мчась со смертью, несутся два человека. Гости, привлеченные их воплями, тоже вертят головами. — Пожа!.. — верещит первый, едва перемахнув через границу Верхнего Амниса. Однако вопль его обрывается, не успев взвиться до амплитуды. Меч вонзается чуть выше живота и проходит насквозь. Юноша валится на землю и смолкает навсегда. — Пожар! — заканчивает догнавший его страж, вырывает из тела клинок и торопливо трет об одежду мертвеца. — Еретики подожгли сады! Они решили отрезать дорогу… Он затыкается тоже, словно язык проглотил. Круглыми от ужаса глазами пялится на свою душу: к ней тянутся сразу три нити — искрятся, предвкушая богатый пир. Стоит им вспыхнуть на долю секунды — и страж падает замертво поверх своей жертвы. Когда тело обмякает, бесчисленным зрителям, потерявшим дар речи, открывается вид на то, что творится за его спиной. «Это были не голоса, — машинально соображает Лаон, — и не шепот гравия». Это выл вдалеке огонь — и вот он пришел сюда. Рыжее зарево поднимается по аллее, парой часов проигравшись рассвету. Катится по мостовой, стенам домов, черным стволам деревьев, словно уже обугленным, близится неумолимой массой, точно гигантская волна бесноватого моря. Амнис не знает, что такое море, но вот он — океан пламени, который захлестнет столицу с головой. Смотреть на него еще больнее, чем на тонущий в блеске дворец, однако Лаон в отчаянии убьет себя сам, если не сможет потом повторить этот пейзаж в мельчайших деталях, — если что-то еще его не убьет. Он вспоминает в лихорадке, как думал о том, что Ама, оттаивая, будет тлеть. А она, выходит, сложила себе погребальный костер. Кипит да облизывает дымом темное небо. И тогда люди начинают кричать. Кто-то бросается по лестнице вверх, устраивая давку, кто-то скачет к двум трупам, бешено вращая глазами в поисках убийц на том конце сорванной связи, кто-то указывает на Тоизу, и стремительно густеющий воздух, как горячий нож, вспарывают слова: — Это ловушка! Двоих ветерисов из тех, что иссушили вестника смерти, находят быстро и мгновенно вершат самосуд. Аристократы с перекошенными от ярости и страха лицами хватают мечи, стражи — с обеих сторон — рвутся друг на друга, забыв клятвы верности. Каждый надеется ударить первым — сбросить обвинения на тех, кто уже не заговорит. Двери во дворец гулко хлопают и со стоном распахиваются вновь, щель с каждым разом становится все у́же, а напор только растет. Десятки людей зажаты между культистам с обнаженными душами и стражами с мечами наперевес — пока всех их окружает пламя. С аллеи бурным потоком несутся отряды, запертые в Верхнем Амнисе, но их встречают еретики. Ноден готов клясться, что в тот миг, когда Тоизу прыгнула на перила, заговорщиков было в разы меньше. — Сохранять спокойствие! — гремит капитан с верхней ступени, но тут же сам дергает из-за пояса кривые клинки и отражает нож, нацеленный ему в горло. — Кровопролитие недопустимо! Бездна… — Ноден, бессильный перед мощью толпы, силится хотя бы задать вектор ее приложения: — Ветерисов обезвредить в первую очередь! И ныряет в самую гущу. Серкиор не успевает осознать, что конкретно им движет, когда рука сама тянется вверх, хватает за шкирку Тоизу и дергает ее назад. Что-то свистит мимо и грохочет выстрелами. Они оба катятся на пол и одновременно ползут к стене. Балкон, выступая над двором, закрывает обзор на то, что творится внизу. Зато поверх него вид открывается невероятный. Над ровной полосой перил строятся острыми зубцами крыши, из которых вьются ленты дыма — они сливаются одним широким столпом. Небо распускается из алых лепестков кровавым бутоном. Его побеги играючи шагают через ограды, тискаются сквозь кованые сложным узором прутья, сжирают безжалостно любую помеху — словно воистину река обратилась вдруг пламенем и вышла из берегов. Отсюда кажется, что она так же легко перескочит Цепь. Тоизу ошалело ощупывает шею: там от узкого ворота после рывка Серкиора осталась розовая полоса. Пустыми глазами она смотрит в никуда. Как будто указа свыше ждет — но Ромб скрыт покровом дыма, а белая маска разбита от края до края — и до конца. Ноа прыгает на нее со спины, обнимая дрожащими руками, и тычется испуганно в изгиб шеи. Серебро волос глушит жалобный писк: — А если бы т-т-ты упала! — Тут не очень высоко, — отстраненно замечает Тоизу. — Я ч-чуть от страха н-не умер… — Я бы предпочла умереть от страха, — огрызается она мрачно, — чем от… него… Ей нет нужды указывать пальцем: Ноа сам таращится в океан, что бьется кипящими волнами и шипит лязганьем стали. Воздух тяжелый, густой, и кажется, что вскоре его придется раздвигать руками, чтобы уплыть прочь. На плечи давит, лижет вязкой паникой, пока все вокруг рвется по швам. — Мы можем бежать от огня, — вдруг монотонным голосом выдает Серкиор. — А можем подчинить его себе. Тоизу косится на него исподлобья, коротко и остро, точно боится надолго отрываться от бурлящего месива внизу. Его рев глушит приказы Нодена и безымянные воинственные кличи. Тоненько скрипит пол. — Но это не тот огонь, с которым можно договориться, — отзывается Тоизу, — а самый обычный. — Присмотрись. Тоизу послушно щурится — и в сполохах ярко-рыжего видит безупречную черноту. С ее губ рвется восторг. — Нам нужно торопиться, — шепчет она и вскакивает на ноги, сбросив с плеч Ноа. — Живей! Я должна успеть раньше Хастура! Если он… Ее слова тонут в грохоте: наспех подлатанный балкон кренится вниз, когда деревянные леса, сточенные занявшимся у стен пожаром, валятся во двор. Тоизу успевает качнуться к балконной арке. Серкиор хватается за косяк и пихает себя в галерею, спешно прячась внутри. Ноа теряет равновесие и с визгом кувыркается к перилам. — Придурок! — кричит ветериска и стрелой летит следом, однако прямо перед ней — по кромке ветвистого раскола — падает столб, который держал карниз. — Бездна! Ее зрачки сужаются до точек; Ноа, обездвиженный, бешено верещит. Вторая подпорка отдавила ему почти все тело, а верхний ярус уже расходится паутиной трещин, как битая душа. Тоизу яростно пинает завал, царапает ногтями, едва пошатнув глыбу мрамора. Она слышит пыхтение Серкиора, но тот сразу бросает попытки освободить маленького лекаря, как обваливаются падают перила. Он снова дергает Тоизу за шиворот, отчего у нее темнеет в глазах. — С-сестренка! — воет Ноа. Она слышит, как старательно он глотает рыдания. — Э-это ничего, Ноз-зари ведь… т-то есть Сатит… — Запинается и все равно тараторит, словно боли не чувствует и только боится, что про него забыли. — Ты же лекарь, мы с тобой лекари, ты меня спасешь, да? Тоизу, парализованная снаружи и на части рвущаяся изнутри, делает шумный вдох. Пол перед ней ломается пополам. — Не в этот раз, — глухо отрицает она и хватает руку Серкиора. Она вдруг думает, что стоит добить Ноа, чтобы мальчишка не мучился. Как бедную мышку после провального опыта — больше из привычки, чем из жалости, — но в ту же секунду в косяк двери вонзается стрела, заставляя лекарку прыгнуть под защиту стен дворца. Тоизу оглядывается на Ноа, откидывает с лица волосы и срывается прочь.

***

«Не было бы счастья, — рассеянно думает Марой, пока люди заполоняют тронный зал, — да несчастье помогло». — Ваше Высочество! — летит принцу со всех сторон. — Беда, Ваше Высочество! Горим! Марой чувствует присутствие черного пламени и сам. Едкий запах гари не успел разлиться в еще холодном воздухе, когда душа недобро затрепыхалась, забилась грядущим экстазом, гоня по телу проклятую кровь. А потом отворились двери — и самые тревожные подозрения стали явью. Дети Сатита — Рой и Йор — как раз поднимаются по краевым лестницам, что ведут на пьедестал с троном, который недавно принадлежал Маркэ, и считают секунды до начала церемонии, когда начинается хаос. Марой вносит коррективы в мысленный план, после чего отрывисто кивает Йор. Та в ответ смеряет его невыразительным взглядом и, подобрав юбки, взбирается дальше. Оба Мортата — последние из венценосного рода — уверены в том, что произойдет дальше, а потому лишь стискивают крепче зубы, не собираясь останавливаться. Там, наверху, — один трон и одна корона. Огоньки свечей тянутся к ним языками, совсем как живые. Марой может их приласкать. Взять в ладонь; пожар маняще разевает пасть, приглашая внутрь. Путает дворец по периметру, оплетает кольцами, жмет в тиски — он выжидал под землей очень долго и теперь, голодный да озлобленный, бросается в атаку. Два посредника между людьми и тем, что Иные создали когда-то, стоят рядом. Более красноречивого приглашения для чудовищной сущности, которая однажды уничтожила целую цивилизацию, и не придумать. Но если принц сейчас ценой своей жизни оборвет между ними связь — кто знает, что Йор без него наворотит на Плато? Марой избегает взгляда сестры. С недавнего времени то, что зовется искренностью — и то, что сам он звал инструментом, — стало его врагом. Дэсма — он держит людей на лестнице к пьедесталу — не сводит с принца стальных глаз. — Поторопись, балда, — читается по его губам, а по глазам — обещание страшней угрозы, отчего в жарком мареве — забытое давно и хоронимое под пеплом — Мароя пробирает дрожь. — Я, конечно, тоже сгораю от нетерпения… — шутит он себе под нос и хочет сказать что-то еще, как вдруг слышит голос Тоизу. — Прошу внимания! — громко зовет она, и слова ее эхом носятся под высокими сводами. — Коронация состоится вопреки любым стихийным бедствиям! Забитые в зал люди чуть стихают. Те, кого зажали к пьедесталу, беспомощно глядят на тех, кто борется с огнем — и тех, кто рвется снаружи. Сначала можно подумать: им ничего не остается, кроме как подчиниться, — а затем и к самим гостям приходит осознание, что слушать одержимую девчонку — гиблая затея. Видимо, вскоре им удается пробить дорогу в восточное крыло, и толпы в панике устремляются в дальние коридоры дворца. Марой бегает глазами по головам, ищет белоснежную макушку, но потом просто следует направлению взгляда Йор и находит лекарку. Тоизу несется по тронному залу против бурного течения и, захлебываясь, что-то кричит. Понимает ее приказ только Йор — она мгновенно сковывает душу Мароя связью. — А как же, — тот хрипит от неожиданности, — корона? — Ах, корона, — ровно говорит она. — Согласно моим расчетам, у нас нет времени на соблюдение церемоний. — Это недолго, — срывается принц на шепот. — Позволишь? Йор улыбается — выученно до стерильности — и приседает в реверансе, клонясь перед ним в ритуальном поклоне. Девочка с глазами самого синего льда — в огненном сиянии она выглядит опаснейшей ведьмой. — Мы построим новый мир, Рой. Он делает широкий шаг в сторону, к трону, где лежит корона. Никому, кроме Мортатов, не позволено ее касаться, и она, остывшая, ждала своего часа на алом бархатном сидении. В мыслях вспыхивает глупый вопрос: сколько крови оно впитало, чтобы обрести такой сочный цвет. Истекал ли кровью Маркэ, пока умирал. Сколько ее теряла Мари, когда дарила Марою жизнь. — В этом мире люди станут лучшими версиями себя, а их души будут гореть подобно солнцу. Звуки вокруг мешаются в единый мерный гул, цвета мажутся золотом-янтарем-рубином, блестят обсидиановыми искрами — пустыми глазницами черного пламени. Границы тела смыты в ощущении жара, что пышет снаружи — и бьет изнутри, сливаясь по искристой нити с чужим солнцем. — А мы рождены его богами. Марой встает перед ней, и Йор поднимает голову. Ее пальцы сложены вокруг кристалла. — Все так и есть, моя бесценная сестра, — улыбается ей Марой, — ты совершенно права, — вознеся над серебряной макушкой корону, — а теперь, — опуская мягко, — умри. Йор заходится бульканьем, когда кинжал входит в горло по самую рукоять. Марой бережно ловит ее под руки — невесомую совсем, точно морок и сон нереальный, — и кладет у подножия трона. — Мне жаль, что я не стал тебе братом, — шепчет он ей в волосы, пока горячая кровь бьется в ладонь, — и что пришлось тебе соврать. — Его пальцы сходятся вокруг ее шеи. Щелкает застежка цепочки. — Но мертвые не должны ходить по земле, а ты, Йор, умерла семнадцать лет назад.

***

Очередной еретик, заряжая душу, кидается на Дария. За секунду до неизбежного Эйгар узнает в нем своего бывшего соседа по комнате, а в следующую — культиста пронзает меч Нодена. — Эйг, справа! — вопит Лаон. Эйгар рьяно отражает серию ударов, пинком отправляя ветериса под чей-то клинок. Ничего — ведь он много лет назад уже сделал свой выбор, в котором не имеет ни права, ни намерения сомневаться. — Осторожно! Взметая ураган пыли, во двор валится колонна, что подпирала балкон, и колотые куски мрамора катятся по жухлой траве. «Странно», — размышляет между делом Эйгар; от какого-то огня каменная глыба не двинется с места. А потом между ним и Лаоном рушится огромная деревянная балка. Больше странным это не кажется: факт тотального обнищания дворца давно стал для жителей столицы аксиомой, которой они не искали лишнего доказательства. Ворота Вишневой аллеи стоят недвижимыми, чернея сквозь пожар, — летопись тех времен, что корнями уходят глубже сосен Леса, — а вот арочная галерея сдается быстро. Объятые пламенем, точно цветущими вьюнками, ее своды падают друг за другом, как кости домино. Тучи искр, истошный визг: судя по всему, кого-то придавило. Дарий с другой ее стороны стискивает зубы, однако заставляет себя покориться нужде бездействовать. «Род Первых советников связан с Махром кровью теснее, чем любой другой, — сказала ему Рлим, когда Дарий помог вырвать из мертвого тела меч — и тот треснул напополам. — Позвольте мне использовать вашу силу». «У тебя остался лук», — рявкнул ей Ноден, но прикусил язык; обвалилась первая арка. «Стрелы убивают людей, — спокойно — насколько возможно — отрезала Рлим. — А душа — не всегда». «Ты ветериска, так будь любезна…» «Я полукровка». Связь бурит кристалл, словно изнутри точит, и Дарий ощущает пустоту там, где ее быть не должно — где раньше ее никогда не было. Рлим оттягивает из него энергию и, умело цепляя из толпы души заговорщиков, поражает их малой порцией, тем самым лишая сознания. Огонь с чудовищной скоростью подбивает клинья, однако стражам удается держать его в узде, пока бойня набирает обороты. Видимо, некоторые из культистов, мирясь с грядущей участью — либо дорвавшись до столь желанного шанса отомстить аристократам, — решили забрать к звездам побольше народу. Жертвам сговора не остается ничего, кроме как отбиваться. Воевать за каждый вдох дымного воздуха во что бы то ни стало. Тех, кто падает без сил по воле Рлим, товарищи тащат к стенам, прочь от сливовых деревьев. Ноден и еще пара стражей вызвались обеспечить им безопасность и теперь яростно орудуют мечами, отправляя еретиков на покой до того, как Рлим успевает установить с ними связь. — Нод, мы должны спасать людей, а не убивать их! — наконец взывает Дарий к совести капитана. — Ты сам приказывал не проливать крови! — Сейчас самый быстрый способ спасти людей — обезвредить тех, кто их убивает, — цедит на это Ноден. Сквозная рана на его ладони раскрылась, не успев толком затянуться в суматохе последних недель. Капитан сменил бы Дария, ради их общего блага, да только душа его вряд ли сгодится для того, чтобы причинить вред даже ребенку без клети. Когда Рлим во время подрыва дворца спровоцировала выплеск энергии, главным катализатором был Марой; и как бы им не пришлось вызволять из нового завала его бездыханное тело. — По такой логике тебе давно пора лежать в земле, — сухо огрызается Рлим. Боль гонит Нодена вперед, злостью ударяет в голову, челюсти смыкает до вздутых вен, и чья-то голова летит с плеч. Он выглядит диким зверем, которого годами держали на овощной диете, а потом предложили свежего мяса. Дарий вспоминает выражение лица капитана, когда он в жуткий ливень принес его сына домой, а потом помогал наложить компрессы и не сойти с ума от волнения. Тогда стук капель по крыше сливался с мерным треском камина, и прошлое витало между ними упущенным подарком судьбы. Быть может, прощенными ошибками. Быть может, Дарий простил бы Нодену все грехи, найди он верные слова. Поддайся он атмосфере. Но простил бы он себя? Нужно ли Нодену его прощение? А свое собственное? А Киран… Дарий трет виски: начинает болеть голова. Вечные головные боли — вот что эти двое оставили его роду в наследство. — Не могу больше на это смотреть, — с досадой выдыхает советник и обрывает связь. Его голос набирает силу, грозясь ослушаться. — Ты должен служить на благо армии! Помогать людям выжить! — Ты выбрал плохой момент для проповедей. К тому же твое плечо еще не зажило. — Я из-за такой царапины не умру, а вот те несчастные, которые попадают тебе под руку, — да. — Они организовали заговор, Дари. — Их разум замутнен ветерской магией! — Магией, — усмехается Ноден так, будто в других обстоятельствах это слово могло бы его рассмешить. — Дари, да если б ты в горах о магии… Эй, стой! Дарий обреченно машет рукой и, устремившись к обрушенной галерее, на ходу высвобождает из ножен клинок. Рлим, сложив пальцы вокруг кристалла, подается за ним, но шатается обратно, едва не угодив под меч Нодена. Тот ее даже не видит — впрочем, так у них было всегда. — И что ты собираешься делать?! — рычит он Дарию вслед. — Траву косить? Или нарубишь огонь в пепел, а?! Высокая фигура продолжает удаляться, упрямо держа безупречно ровную осанку. Так тают по весне фигурки из льда, пустея сначала изнутри, но до последней оттепели храня форму; их только тронешь — рассыпятся звонким стеклом. Вакуум в груди, раскроенный связью Рлим, только ширится — и словно передается воздушно-капельным, а не по нити души. — Возомнил себя героем на старости лет! — не унимается капитан, не глядя швырнув очередного врага. — Только вот потом, Дари, не надо… Вдруг его тон меняется, как по щелчку. — Дари! Ноден мощным толчком бросает свое тело вперед, преодолев расстояние до советника за долю секунды, и вертится в прыжке, выставив перед лицом оба ятагана. Дарий резко оборачивается — и на лице его самыми яркими красками выписан животный ужас. Летящий навстречу клинок попадает в крест из лезвий Нодена. Дрожь прошибает тело, заставляя клацнуть зубами. Один из двух кривых мечей, будто созданных для того, чтобы рубить гордую осоку предгорий, скользит из раненой руки — той, четырехпалой, которую Дэсма пронзил кинжалом. Свист металла — скрежет по самому острию — жар такой, какого не бывает от огня. От шеи, по ключицам, пересекая ребра гибкой прямой, раскрывается глубокий разрез. Ноден роняет второй меч. Дарий, белый, точно мертвец, замирает на месте. Окоченев на миг, одними губами складывает два слога, пять букв — как выдох тающей луны на рассвете, как последний отблеск упавшей звезды, но заветное имя обжигает как в самый знойный полдень — однако вдруг советник дергается вбок: оттуда снова несется крик. Рлим думает, что ему и правда лучше поспешить защитить тех, кто еще жив. Иначе она сейчас прикончит его на месте сама. Вопреки ее ожиданиям, Дарий без малейшей жалости вонзает в еретика, шального от брызнувшей на лицо крови, меч. Он остервенело давит до тех пор, пока лезвие не входит по рукоять. Отбросив его, как только обшлага красятся багровой каймой, советник садится на колени перед сползшим к земле капитаном. Что-то говорит ему, низко опустив голову. Рлим не видит, шевелятся ли губы Нодена в ответ, и не слышит ничего. Когда Дарий прямит спину вновь, его взгляд шпарит ветериску, печатаясь навсегда в кошмарах. — Я позабочусь о нем, — бросает он надрывно, — Пожалуйста, хотя бы найди детей! Рлим кусает губу — чтобы не взвыть ненароком — и прыгает разом через три ступени. Большие ладони обвивают талию Лаона и прячут у широкой груди. — Я тоже от тебя глаз оторвать не могу, — мрачно хмурится Эйгар, — но потрудись смотреть по сторонам. — Заслонив их мутным от крови клинком, он уводит герцога ближе к стенам дворца. — Ну что еще? Это царапина. Ты не вылечишь ее взглядом, хватит на меня отвлекаться. — А потом со всей затаенной мягкостью добавляет шепотом в светлые локоны: — Это моя работа. Лаон оборачивается и, встав на носочки, быстро гладит его по рассеченной щеке. На коже пятна алого — кисти в подсохшей краске. — Мне нужно хорошенько запомнить твой новый образ, чтобы увековечить в иллюстрациях к роману о нас с тобой. — А такой уже принесли в ваше издательство? На всякий случай вскидывая меч, Лаон изящно ведет плечом. — Дэсма в своих мемуарах наверняка упомянет и нас. — Надеюсь, он возьмет меня редактором, — хитро щурится страж. — Ой, не приведи Махр… Все случается в одну минуту: Лаон на полшага только-только ступил, глядя лишь искоса за спину, зная: ее прикроют всегда, а Эйгар — сила по венам, какой можно людей пополам ломать, — озираясь внимательно, тихо хмыкнул, боясь себя же отвлечь разговором. Они крадутся через дворцовый двор, виляя между раздетых кустов. От прицелов ветерских душ они либо прячутся за стволами, ныряют в ряды обезумевшей стражи, либо сбивают их до того, как нить связи успеет нанести вред. Им даже удается добраться до западной стены и укрыться там, где огонь только оставил свой запах. Теней нет: солнце застыло в зените, впаянное в небеса, и только мириады вспышек, как падающие звезды, носятся по земле. Однако если двое друг о друге заботятся больше, чем о самих себе, уберечься обоим не становится проще. Поэтому, когда падает балкон западного крыла — громкий визг, пыль и грохот, — и связанная с ним лесами боковая башня рушится следом, они — заметив с опозданием — понимают все сразу — и думают отнюдь не о себе. Лаон тянет Эйгара за собой, задрав голову к шпилю — замах удочки — и пятясь прочь от стены, но спотыкается о балку. Она слегка задевает лопатку и вырывает из груди испуганный выдох. Герцог неловко машет руками, теряя равновесие, однако упасть ему, разумеется, не дают. — Невовремя ты решил, — ворчит Эйгар без всякой укоризны — лишь с горькой иронией — и волочит его прочь, не тратя времени на то, чтобы ставить герцога на ноги, — терять от меня голову… Тот благоразумно пропускает шутку мимо ушей. Только впивается в стража и возносит Мормо молитву, провожая старательно вон мысли об их первой встрече — до ужаса похожей. Разве что без запаха крови, воя пожара и грозно висящей сверху глыбы камней и дерева — которая, с ужасом понимает Лаон, мчит к земле быстрее, чем герцоги — по ней. Шляпка башни ползет по водопаду кирпичей, качается по сторонам, блестит закатным солнцем в разгар дня. На кончике шпиля — черно-красный флаг с золотой каймой. Эйгар толкает Лаона в сторону, поэтому острие успевает лишь ткнуть ему бессильно в грудь, самого стража пронзая насквозь. Будто рыболовный крючок — без приманки и даже без завитка, чтобы вздернуть наверх добычу; напротив, удочка-башня валится на траву, а Эйгар — вместе с ней. Лаон зажимает руками рот. Словно сейчас выплюнет сердце — оно бьется в горле и теснит в груди легкие. Глаза раскрываются так широко, что их слепит боль. Он ползет ближе. Эйгар насажен на острие, как бабочка: оно вошло в плечо, чудом не задев позвонков, и вышло чуть ниже ключицы. Когда страж что-то хрипит, Лаон громко выдыхает в ладони и кидается к нему, при этом тоже чуть не напоровшись на шпиль. Он смотрит на рану, и его парализует шок. Под ребрами ширится бездна, там, где у Эйгара зияет дыра, и пустота сплошного отчаяния полнит собой до краев. Он хочет встать рядом и воткнуть себе башенным шпилем в живот, но не может шевельнуть и пальцем. — Лаон. Лаон! Лаон поднимает глаза. Такие черные, что зрачок не отличить от радужки, они смотрят далеко сквозь стража. В них есть все: жизнь без Эйгара, мир без него, невыносимость существования, отягощенного бессмысленностью каждого мига, каждого дня и месяца, что тянутся трауром на годы, угасли в саване и зачахли в полной темноте, погребенные разом заживо. «Он еще совсем не готов», — понимает Эйгар. — Лаон, — ласково говорит страж и здоровую руку тянет к его лицу, но та, бессильная, опускается сама, — ты хочешь, чтобы я жил? Лаон глотает рыдания и только всхлипывает, хватая его ладонь. Льнет к ней щекой и что-то скулит. Эйгар не чувствует кончиков пальцев, но жар его кожи обводит запястья, а на костяшках стынут поцелуи, трепетные и беззаветные — в каждом случайном касании, в каждой слезе — отражение его смерти. Это придает ему сил: все те внутренние ресурсы, которые страж годами неосознанно препоручал властителю своего сердца, вернулись в стократном объеме. Их души не соединяет нить связи — и все равно он боится захлебнуться в шторме чужой энергии. В ореховые глаза возвращается блеск. Хрупкая сталь — треснутый клинок, с поломкой лишь обретший больше острых граней. Его осколки высекают искры — внутренний огонь. — Тогда возьмись вот здесь… Лаон в панике. Хороший знак: уже не отчаяние, и на лице его, измятом чужой болью — густая краска под мастихином, — выписываются каждым штрихом не только миллионы жизней без Эйгара, но и те, где он хотя бы пытается предотвратить его гибель. Под руки обнимает дрожащей мягкостью, давит на спину, талию на себя тянет, там, где большая ладонь ложится, указывает путь к тому варианту, где очередная смерть — все еще не своя почему-то — обходит стороной. Эйгар шипит сквозь зубы, жар лихорадки — на пару с морозностью немеющих конечностей — вгрызаются в горло, сначала поочередно, а затем заодно. Страж, кусая щеку изнутри, жмурится, а когда размыкает веки вновь — все ощущения сходятся в одну точку. — Постой, — свистит Эйгар на выдохе. Лаон, мигом остолбенев, испуганно смотрит в белое лицо, решив, что посмел причинить стражу боль. Однако тот откликается блеклой улыбкой. Непривычной, странной — но все такой же настоящей. Лаон однажды случайно влюбился в нее. — Снег… Первый… — Эйгар плюет вязкую кровь. Морщится криво. — Первый снег, Лаон. Тот ошалелым взглядом мечется по его волосам, с плеч скользит и падает под ноги. Трава, ошпаренная пожаром — шрам на теле земли, глубокий ожог, — дышит последним теплом; аэсы тают раньше, чем успевают окрасить ее сединой. Неважно, что большая часть его — пепел, дешевый трюк стихии: Эйгар улыбается Лаону, а это все, что имеет значение. — И правда, — смеется тихонько Лаон и мажет снежинку по бескровной щеке. Он все меньше верит, что с таким живут. — Я обещал тебя спасти… — Всего-то зонтик забыли, подумаешь. — Зато никакой аллергии, да? — И вдруг холодеет. — Нет! Эйг! Не закрывай глаза. Эйгар! Лаон смаргивает слезы — светлые борозды на покрытой пеплом коже — и наконец заходится воем. Всхлипывает, когда обнимает Эйгара за шею одной рукой, упрямо тянет на себя, вопреки и наперекор, в судьбу не верит — решает сам, рыдает — не молится, упершись ногой в скат крыши, весь измазанный в чужой крови, — он выбирает. Теперь его выбор — это бороться за свое до самого конца и жить.