Искры над водой

«Я будто учился ходить по воде вместо того, чтобы просто плавать, можете себе представить? Познавал что-то ужасно сложное и сокровенное вместо того, чтобы понять нечто предельно простое и доступное — но не мне. Щурился близоруко там, где следовало просто открыть глаза. <…> Разве после всего я осмелюсь отрицать свою ответственность за произошедшее?»

— Нозари Йосот под ред. Симо, «От настоящего отдаленному прошлому»

— Боюсь, Ваше Высочество, — говорит Хастур мягко, — вам все-таки придется умереть. Марой шатается в сторону. Дэсма вскакивает на ноги, вцепившись в проклятую маску, кровавые лоскуты ткани ползут к шее и обнажают страшную рану на правой половине лица. Он смотрит на Хастура и больше не хочет верить в то, что видит перед собой. Эмоции пестрым многоцветьем мешаются до смолянисто-черного, но злоба всегда ярче, и вдруг она ступает по горлу. Однако чувства не имеют над Дэсмой власти: вспышка — и лишь слегка темнеет сталь его глаз, как серый взгляд пустеет, не успев стать острей; Хастур ничуть не режется, пустив по связующей нити сноп искр. Дэсма потерял много крови, изнуренный, и легко теряет сознание, как только его душу пронзает связь. Второй советник тем временем быстро рвет нить — мерцание упавшей звезды — и ловит его за плечи. Он едва не роняет Дэсму, когда Фальмир выпускает из рук кастрюлю. Гулкий дребезг звучит раскатом грома, вода плещет ливнем, и Фальмир неуклюже поскальзывается, бросившись между принцем и отцом. Но только он открывает рот, как Марой опрокидывает стул, сдернув со спинки мантию, а затем коротко бросает ему: — Больше за меч не берись, — и прыгает в окно. Кончик белой ночной рубахи мелькает в прорези рассветного неба крылом белого голубя. Хастур гонит непрошенные аналогии прочь — у них там на роду написано прыгать навстречу смерти без шанса на прощание — и слушает сумрак, дыхание затаив. За эхом приземления по ту сторону оконной рамы следует ровная дробь шагов, и лишь после этого Хастур, выдохнув, подается к сыну. — Рой! — взвывает Фальмир и свешивается через оконную раму. Рыжая голова мигает на фоне бледной от холода земли, под первыми лучами — словно монетка катится по мостовой. Принц в ответ на испуганный вопль накидывает капюшон, теряясь в тенях и бликах. Тогда Фальмир закидывает ногу на подоконник. Хастур дергает его за ворот обратно, сердито шипит сквозь зубы, тянется через бесчувственного Дэсму и вынуждает посмотреть в глаза. Из-за широкого от страха зрачка они кажутся темнее — опаснее. Лишить Фальмира воли вершить глупости тем же методом, который сработал на Дэсме, ему не удается: сын первым вяжет связь и направляет к чужой душе вспышку. Хастур шарахается назад, не ожидая встретить отпор, гнется пополам от встречной силы. Сверкающая леска между ними лопается высокой струной — добыча сорвалась. Мир пускается в пляс: опять самоуверенность играет с ним злую шутку — предлагает в танце кружить, не зная нот. Хастуру не остается ничего, кроме как позволить себя вести. — Осторожно! — успевает крикнуть умоляюще он, прежде чем Фальмир с натужным сопением перелезает через подоконник, висит секунду на руках и разжимает пальцы. Падение, вскрик, шелест; мягкий топот чуть сбивается с ритма: Фальмир, кажется, подвернул ногу, не более того. Советник силится вспомнить, было ли у его сына хоть что-то на ногах, или же он бросился за своим господином босиком да совсем неодетым. «Катастрофа», — думает он, и уж это явно написано у них на роду. Кристалл бойко пульсирует, тревожный от давно забытого искусства манипуляций энергией. Хастур укрывает его одной ладонью, баюкает тихонько, пока второй держит Дэсму. Рукав пропитан кровью, неприятно льнет к телу; советник засучивает их оба, кладет вороную голову себе на колени, а потом сгребает ближе те пузырьки и баночки, которые выронил Фальмир. Кастрюля, к счастью, упала на дно, и в ней осталось немного воды — хватит, чтобы слегка промыть рану и смазать багряные разводы на распоротой щеке. Бровь и скула Дэсмы рассечены почти до кости. Судя по всему, Фальмир провернул меч при взмахе, тем самым скосив целый лоскут кожи. Лоб и щеки усыпаны бледным песком — крошки сухой кожи, и волосы уже начали выпадать, хотя след мельницы в сумраке почти незаметен. Кровь и мука мешаются до глинистой массы, комками липнут к пальцам, вызывают едкую тошноту. Хастур давно догадался, что толкнуло Дэсмы на такой поступок — убить Мароя. Помимо давнего помешательства и резонанса детских травм. В самом деле, а что ему оставалось? Умолять Мароя убить себя? Дэсма не сможет. Дэсма бы не смог. Он боялся дать себе время на осознание, что совершает очередную ошибку, надеясь спасти не только Амнис, но и себя — когда смерть над ухом стучит по циферблату и вертит шестерни. Один из них все равно должен умереть. Трепетно бинтуя порез, Хастур думает о том, что Дэсме вряд ли еще когда-нибудь придется открывать правый глаз. Если он доживет до момента, когда Марой умрет и мельница прекратит свое существование. Сатит прожил с болезнью семь месяцев и погиб даже не от нее. Впрочем, Сатит — гениальный лекарь и чистокровный ветерис. Резкий запах дезинфицирующей смеси бьет в нос: что-то о хвое и мяте, о боли и ранах, которые никогда не заживут до конца. Опять непрошенные аналогии. Хастур тоже ослеп когда-то — на оба глаза. Он не врал на том собрании, три месяца назад: они были голубыми. Советник мягко ведет кончиками пальцев по здоровой щеке Дэсмы. Тот дышит глубоко, сморенный ароматами трав да магией истощенный, спит еще и не знает, как будет ненавидеть Хастура, проснувшись. Второй советник, в свою очередь, рассчитывает в момент его озарения находиться подальше. Он уже чувствует себя подлым обманщиком — авансом за грядущие годы и просрочкой за восемь оставленных позади. Серебряная плеть косы обвивает его бедро. Она вся истрепалась и распущена наполовину. Хастур в задумчивости пускает ветерские волосы сквозь пальцы; они — тоже отпечаток чужой власти, круги на воде, и в них призрачным следом дышит наследие Сатита. Черная лента — горелый кончик, спаленный костром еретика, струйка густого дыма. Хастур дергает руку: это не та черта, за которую он зайдет. Хотя, наверное, им обоим будет легче, если Дэсма будет просто презирать Хастура. Травмированный ложью, Второй советник надеялся ею исцелять. А получилось — взбираться по лестнице, чтобы стать последней ступенью под чьими-то ногами, юлить больше себе во вред, чем кому-то во благо, сто дверей в пропасть ради одной закрытой, — Хастур и его одиночество, которое он делил с Дэсмой, его секреты, которыми он изводил Мароя, и его комплексы, которые он невольно проецировал на Фальмира. Три мальчика, три недолюбленных ребенка. Первый мог стать его сыном, второй ему стал как сын, а третий был именно им. На хрупких плечах одного из них — весь мир. Хастур бесшумно вздыхает, затягивая узел перевязки. Одного из них тяжесть мира сегодня раздавит. Он провожает луну молчанием, рассеянно закинув в рот листик бийсевой мяты. Терпкость и хмель щекотный, шампанским на языке течет и отдает горечью. У них это на роду написано.

***

Марой успевает захватить мантию, но в студеное утро оказывается босиком, и седая трава жалит пятки, кусается, жадная до тепла. Это нестрашно: он голыми ногами прошел всю жизнь, пока не проснулось наследие его крови. Сердце тлело в ледяной клетке, зато больше не мерзло тело, и так доживать отпущенное Махром стало куда проще. Иногда приходилось переступать через себя, чтобы не голодать, — но и это давалось легче. Взмокшая спина не успевает остыть, как Марой уже прыгает на коня; скорее всего, того самого, на котором Хастур вернулся в поместье. Он еще разгорячен, фыркает борзо на команды и рвется из-под седла. Принц чует в нем что-то родственное и гнется к гриве ближе, хлопая коня по боку. — Рой! Он медленно клонится обратно и наблюдает, как Фальмир, спотыкаясь и держась за живот, несется к нему. Советник чуть не врезается лбом в острую коленку принца, поддавшись инерции, и хватается за поводья, не то надеясь удержать коня, не то боясь свалиться под копыта. Марой предусмотрительно уводит ногу в сторону и терпеливо ждет, пока Фальмир наберет в грудь воздуха. — Не бросай меня, — не придумывает тот ничего лучше. — И не собирался, — мирно откликается принц, смаргивая веселую улыбку. — Но ты ведь… Ты куда, Рой? Ты не думай, я больше не позволю, чтобы тебя так… И отец, ну!.. — Мой тревожный друг, — так и рвется с губ смех, — незачем суетиться по пустякам. Я просто поеду во дворец пораньше, даром что к полудню мы все там окажемся, хорошо? Завтра коронация, Фаль, — с театральным пафосом напоминает он, и от шутливого тона советник тает, слабеет в теплице чужой ауры. Однако весь настрой улетучивается в ту же секунду, как принц назидательно завещает: — Сейчас тебе лучше позаботиться о Дэсе. — Не хочу я о нем заботиться, — бурчит под нос Фальмир. — А я хочу, чтобы ты о нем заботился, — не соглашается Марой и спокойно качает головой. — Ты перед ним немного виноват, не думаешь? — Он собирался тебя убить! — Не убил же, — жмет он плечом и чешет коня между ушей, — поэтому и «немного». — Но у тебя кровь, — растерянно замечает Фальмир, будто не зная, что еще сказать, как зацепить словом, словно крючком, как удочку закинуть, чтобы себя за шкирку ненароком не поймать, как о леску не оступиться и не пойти ко дну. Смотрит жалостливо, несчастный и невыспавшийся; у него кровь тоже, правда, только чужая — забрызгала рубашку и рукава халата, по шее мазнула, и от пятен краски, что легла в черно-белой полутьме инверсией звездного неба, ее почти не отличить. — Не из носа ведь, — возражает принц и шмыгает в подтверждение. — А значит, ерунда. Меня подлатают во дворце, а то вот как Маркэ умер, — он почему-то спотыкается о слова и дивится своей неловкости, — остались там без работы, бездельники сплошь и рядом. Фальмир фыркает и пинает камешек. Жмет крепче поводья, точно репетируя в мыслях следующий шаг. А потом скидывает с плеч халат, оставшись в одной рубахе, и отдает его Марою. — У меня больше ничего нет, — грустно говорит он, — хотя я могу сбегать за сапогами… — Спасибо, — искренне благодарит Марой, — этого уже достаточно, — и напоследок треплет его по соломенной голове. Вот бы кому корона пришлась к лицу — оттенить больную бледность и золото ресниц подчеркнуть. — Приходи в полдень на меня посмотреть, — добавляет он кокетливо и подгоняет коня. О том, что опасается он не столько отца Фальмира, сколько тех, кто придут по его следам, принц решает не говорить — и доверяет Хастуру ровно настолько, чтобы остаться уверенным, что советник поступит так же. Значит, вот она — разгадка застарелой печали в зеленых глазах. Марой подобрал к ней ключ, стоило Хастуру коснуться маски на голове Дэсмы — и встретиться взглядом поверх нее. Любопытство принца удовлетворено сполна, однако мысль так и просится да набирает силу, свернувшись на шее: лучше бы не знал. Небо меняется над головой, питается обманчивой теплотой рыжего света, щурится сонными звездами. Один лишь Ромб извечной константой не смыкает глаз. Марой едва держится от того, чтобы не показать ему язык — прикусит ведь на ходу, а так и хочется. Если он и правда рожден проекцией самого Мормо, почему же гордый бог, что обрек на страдания своих несчастных детей, не убил свое жалкое подобие раньше? «Что ж, — думает принц, — поздно небесам падать на Плато». Если конь не сбросит его головой оземь прямо сейчас, он сделает все, чтобы прекратить это божественное сумасбродство. Правда, пока не уверен, как именно. Он просил бы защиты у Нодена, если бы знал, где его искать. Вдруг он случайно встретит капитана в окрестностях дворца? Марой в удачу не верит, но после такого небесного провидения уверует во что угодно, мысленно клянется он. Кто может сейчас быть в Верхнем Амнисе? Маркэ умер — наконец-то, добавил бы любой, кто знал его недостаточно долго — лично — хорошо, — и Нозари тоже больше нет. Сложно сказать, насколько применимо к нему понятие смерти. Встреча с Тоизу — Марой с радостью выиграл бы ставку — не кончится для него лучше, чем возвращение к Хастуру. Эйгар с Лаоном вряд ли уже вернулись, а Дарий наверняка уснул лицом в бумагах, не заметив пропажи сына — или, скорее, свыкнувшись за годы с его отсутствием. Рлим давно не видно, ведь срок ее контракта истек, а в патрулях специальный отряд не участвует. Киран встречает рассветы в семейном склепе. Разве что Ултар, протектор императорской семьи, составит принцу компанию и скажет, что делать дальше. А если нет — Марой подождет и один: ему немало придется осмыслить. Подготовка дворца к церемонии коронации завершилась еще на закате, и сейчас он стоит, торжественный и пустой, на границе эпох, на трещине мира и сколе истории, между ночью и днем, нарядный, но безрадостный — как невеста, у которой слезы кончились только к рассвету. Фата кружевная — утренняя дымка в узорах инея. «Первый день зимы», — вдруг понимает Марой, когда прыгает на землю и слышит под голыми пятками звонкий хруст льда. Последний шанс оступиться нелепо на луже и сломать шею. Остаться в хрониках императором, который до посвящения не дожил пару часов. Даже такой расклад событий кажется этим вырванным из привычного течения времени утром более вероятным, чем то, что Марой им все-таки станет — императором Амниса. «Чушь», — смешно ругается у него в голове Дэсма. Принц непроизвольно фыркает себе под нос. На душе становится легче, и гравий шуршит совсем безобидно, пусть и колется слегка. Стражи косятся на него с тревогой — этикет не позволяет смотреть наследнику Махра в лицо, поэтому взгляды неминуемо сходятся к босым ногам, — однако кланяются все как один в строгом повиновении, беспрекословно отворяя врата с Вишневой аллеи. «Ваше Высочество», — звучит редкое и почтительное, пока принц отстраненно размышляет, как долго им придется привыкать к новому обращению. Сад свое название оправдывает больше, чем в любой летний день: пестрые цветки, стойкие к холоду, оплетают витые арки, стекают по оградам и стенам, как глазурь на праздничном торте, вишенками в карамели возвышаются башни, качают листочками флагов. Черные в красно-золотой окантовке — будто обгорелые и тлеющие по краям. Искусственная красота, неживая — завтра она увядшей травой опадет в первый снег. Марой пересекает внутренний двор резво, хотя озирается с опаской, точно не доверяет внезапно озеленившимся статуям и фонарным столбам. Очередность иллюзий; и даже грохота Амы, впавшей в кому, нет больше рядом. Тишина пронизана уязвимостью, густеет облачками пара — она звучит неправильно здесь, в самом сердце цивилизации. Небезопасно — и чудно. «Беспомощность», — на ходу выбирает слово Марой, но как оно ощущается, уже не помнит — и отчеркивает в мысленном дневнике красным. Слово это выучено с детством и забыто с его концом — перекрыто обросшим двумя буквами именем, чужой кровью по скользким доскам, осколками в пятках и под ребром. По ступеням западного крыла Марой взлетает птицей и на зеркальном полу — ступни голые в росе — едва не поскальзывается. Руки глупо разводит, ловя равновесие, голову запрокидывает — и так обмирает. Все свечи огромной люстры дворцового холла ярко горят, будто солнце падало-падало — и передумало вдруг. Золотые ленты идут от нее к колоннам и рисуют созвездия, которые землю плетут густой сетью, как сачком. Марой попадается в ловушку с распахнутым ртом. Это все, — понимает он с еще большим восторгом, чем в прошлый раз, — для него. — Его Высочество кронпринц Амниса Марой Мортат? Он опускает взгляд: если солнце над ним решит упасть прямо сейчас, то убьет помимо принца одну ветериску. Тянет сморщиться от пресного официоза полного обращения; а как скоро привыкнет он сам? — Верно, — кивает Марой, — а?.. Ему достаточно одной блеклой улыбки, чтобы узнать ту, кого он видел лишь единожды и слышал еженощно. — Ты! — громко брякает Марой. Эмоция сложная, непонятная, но крик получается каким-то возмущенным, словно принца потряс не факт появления этой ветериски, а то, что она нашла его первой. Раньше, чем он нашел ее сам. — Ты… А ты кто вообще? Йор клонит голову, имитируя удивление, держит загадочную паузу. Марой вдруг понимает, что имел в виду Дэсма, когда назвал его инвалидом, и сколь это неприятно — видеть, как чувства сходятся сталью мышц, как густые ресницы роняют тень на пустые зрачки, как в самой их глубине ни блика не мелькает, пока сотни свечей вокруг сходят с ума. Как кристалл, крупный и симметричный, не скрывает в себе ничего живого, ничуть не стесняясь обнаженной тьмы в гуще лепестков огня. Принц смотрит в зеркало пола, взглядом ползет чуть выше, снова вниз, затем вверх — и видит одно и то же. — Ты будешь смеяться, — журчит голос Йор. Эхо играючи несет ноты под своды дворца, тянет певучим шепотом, отстраняет прочь купол мира — словно во сне. Словно скользнет сейчас по плечу серебряная прядь и земля далеко внизу расколется на сотни частей. Посыплется яркими витражами, умирая где-то без них двоих; лишь бы не по их вине, думается сразу. — Как твое имя? — тихо задает Марой вопрос их первой встречи, и тот с шелестом дробится на буквы, что отражаются от стен и множатся до бесконечности. Йор дожидается, пока они смолкнут, и говорит: — Меня зовут Йор, — роняет без всякого намека на обещанную шутку, — пойдем, — тянет она руку, пока Марой не смеется, и в омуте выбеленной синевы мерцает искра, — я помогу тебе. Солнце все-таки падает между ними золотом лучей — водопадом стрел, что мажут мимо цели. Марой пялится на предложенную ладонь до тех пор, пока та не опускается. — Йор, — повторяет он и немного думает. — Оу, я понял… — Думает еще чуть-чуть. — А почему не Йорам? А-а… Йор смотрит на него с мирным ожиданием: как в распаленное пушечное дуло, где нет ни одного ядра. Тогда Марой флегматично интересуется: — А куда мы пойдем? — и явно ставит Йор в тупик. — Я что-то должен сделать? — Ты плохо выглядишь, — сообщает она. — Тебя нужно привести в порядок и подготовить к церемонии. — Не сочти за грубость, — та вежливость, с которой Хастур советует сходить на казнь, — но с каких пор это твоя забота? — Тоизу сказала, что нам нужно познакомиться поближе. — Тоизу. — Марой смакует имя лекарки, скептично оценивая сияющий образ перед собой, и его деликатность — его оружие, его деликатность — его слабость. — Слушай, я бы хотел узнать… Закончить ему не дают: Йор — вздохнув на самом деле, пусть и весьма невыразительно, — берет его под локоть и манит за собой. — Я все тебе расскажу, — ровно обещает она, — просто ванна остынет. И она рассказывает — предлагая новую рубашку, о том, где теплится сердце мельницы; путая тесьму на спине — о том, что их жизнями Плато благословлено, а не проклято; волосы расчесывая рыжие и чуть курчавые — о том, на что они вместе способны. О том, как она посещала его сны, о том, как гвоздило сердце, когда расстояние между ними сходилось в нули, о том, как росла внутри сила, о том, как Нозари говорил про него. Про них. О том, что будет после. Марой заходится кашлем, сдаваясь, ловит капли багрянца до того, как им окропится шелк, затыкает рот ладонью, будто держит нечто большее, чем кровь, — может быть, даже слова. Здоровье опять подводит принца. Йор кончиками пальцев ведет по контуру его челюсти, обращает лицо на себя и смотрит прямо в глаза. Янтарь заужен мучением и льется чистым мраком, пока забвение вбивает колья, а мир плывет разводами акварели — по зеркалу пола черно-красными мазками. Визжит связь их душ. — Извини, — коротко говорит Йор, заставляя Мароя хрипеть. Издержки бытия хозяином великой силы. — Так и знал, что это из-за тебя, — сипит принц. — Но почему… — Захлебнешься, — с призрачной ноткой сожаления в голосе обрывает Йор, и Марою кажется, что сейчас она засмеется вновь — совсем как во снах, сцарапанной пластинкой граммофона и тупым ножом вместо иглы. Приступ его кровавого кашля ничуть не трогает ветериску, точно испытывать неудобства — ниже ее достоинства и выше ее понимания. — Позволь мне освободить тебя от избытка энергии. — Как же, наверное, — он прочищает горло, — трудно было Мормо воплощать собой две крайности разом, а? — Возможно, поэтому его душа распалась на Первых. — Поэтому и нас с тобой, — сглатывает Марой гулко, — двое? Йор медленно кивает, искусно отсекает связь, переваривает чужое пламя, впитывает каждый лепесток. Задумчиво глядит на кровавые подтеки вдоль верхней губы принца, тянется рукой и только прямит воротник, отвернув Мароя спиной. — Значит, ты моя сестра, — выдыхает он, глядя на нее в зеркало. Она встречается с ним глазами, и те сужаются улыбкой. Щелкает застежками на шее, вдевает в петлицы цветы. Гладит по распаренной щеке так, словно нежность ей знакома по картинкам в запретных книжках, — и все говорит о новом мире. Марой таки дочитал «Критические восхваления». «Занятное чтиво», — решил тогда он, захлопнув трухлявую книжку, а теперь гадает, сколько прямых цитат оттуда слышит. «Истина», — вторит Сатиту Йор, и Марой морщится, точно сливу перезрелую укусил. Его высокий лоб украшает диадема, за плечами плащ ластится к лопаткам алым атласом, в рыжих глазах сиэсы устроили шабаш, беснуясь в пляске вокруг костра — душа закована в клеть, но рвется наружу, топчется на языке опостылевшим вкусом крови. Дышать получается глубже, когда кристаллы опять сводит нить, и Йор ослабляет хватку пламени, забрав лишнюю энергию себе. — Не переусердствуй, — велит Марой и резко обрезает струну. Она лопается с тоскливым звоном, стреляет в груди, точно сорванная тетива колется щекотно оперением стрелы. Кружевной ворот впечатается в кожу розовыми завитками. — Я ценю твои усилия, но ты так старательно меня обхаживаешь, что вызываешь подозрения. — Например? — невинно уточняет Йор. Гребень скользит по серебряным прядям, теряется дешевой стекляшкой в их великолепии. Она выглядит неправильно в обрамлении реальности, точно картинка, вырванная из фантазий и обретшая плоть. — Например, что меня вербуют в секту… — фыркает Марой, и шутка кажется неуместной, оседает гнильцой. — Ладно, давай-ка по порядку: я не услышал главного. Чего от меня хотят? Йор смотрит на него с удивлением, таким красочным, что в его искренность хочется верить. Она отводит волосы за спину и говорит: — Чтобы ты уступил трон мне. Марой давится воздухом и очень вежливо спрашивает: — Что, прости? — Хотя будет здорово, если мы его разделим. — Погоди, я уже как-то настроился властвовать над миром, все такое… — неуверенно хихикает принц. — Зачем тебе… — Люди умирают, — замечает Йор абсолютно спокойно, — каждый день десятки душ превращаются в пыль. Пожалуйста, не игнорируй человеческие жертвы, пока их не стало еще больше. Иначе умирать твои подданные начнут не только от мельницы. — Ты меня шантажируешь? — восхищенно ахает принц. — Вовсе нет, скорее… — Йор смолкает ненадолго, пока на ее лице рябит что-то болезненно близкое к потерянности: будто вот-вот — и вздохнет грустно. Еще не эмоция, но уже чувство. — Скорее проясняю детали и ввожу тебя в контекст. «Да она ведь не в себе похлеще меня самого», — понимает принц и осторожно произносит: — В наших силах сделать так, чтобы люди больше не гибли от мельницы. — Как, по-твоему? — Если Мортаты — проводники черного пламени на Плато, получается… — «Умереть», — почти предлагает он и ежится от того, как нелепо это звучит. Двойного самоубийства не было в его планах — трагическая кончина последних из рода Махра, героического в ней мало, — но и пускать все на самотек, впрочем, тоже. Выходит, Дэсма был прав. Сложно не верить его доводам, когда прямо перед тобой стоит взращенное черным пламенем дитя. — Хорошо, а по-твоему? — Мы заключим новый контракт, — объявляет ветериска. Марой улыбается грустно, почти сочувствуя ее наивности, однако к уголкам губ уже крадется раздражение. — Сама сущность огня жрет людей изнутри за все вероломные преступления, которые они совершили против природы, — он бьет себя в грудь, и жаркая душа звенит цепочкой, — а ты предлагаешь с ней торговаться? Ты, Мортат? Ну и ну. Сиэсы на ее плече — тоже неправильные, они свет поглощают вместо того, чтобы людям нести его с небес, плетут вокруг шеи нимб, корону, что с юной макушки сползла, садятся горящими фениксами, золотыми воронами, шелестом вкрадчивым: — Пламя не откажется, Рой, — а имя грохочет треском поленьев, лопается в воздухе каленой кожей, шипит запекшейся раной, — если сделку предложит новый Мормо. — Послушай, мой милый друг… подруга… сестра, то есть, — Марой неловко ведет рукой, цепляясь за привычное — и снова мимо, — у меня есть подозрение, что тебя водят за нос. А что будет, если я откажусь? — Ничего, — говорит ветериска. — Вернее, то же самое, что и в том случае, если ты согласишься. — Ты займешь трон? — Да. — Любопытно. Это тебе тоже Тоизу сказала, не так ли? — Ее устами мне открылась судьба, — охотно кивает Йор, и Марой скептично кривится. — С ней и третий глаз откроется, — ворчит он обреченно. — Как же ты не понимаешь… ты не вдумываешься в то, что тебе говорят и что повторяешь… Давай мыслить трезво. Попробуем разобраться. Глянь на меня, — просит принц и берет ее за руки. Пальцы у Йор холодные-холодные, какие сердце тискают тревогой, подкожно никнут поцелуями льда, душат за миг перед падением в вечность. — Слышишь, как гудит земля, — он роняет багровую каплю с губ, что ползет по белизне кожи раздавленной вишней, — когда сплетаются наши души? — и трет пятнышко пальцем. Не сводит глаз. — С каждым днем, пока бьется твое сердце, пламя набирает силу, — шепчет, — и пробирается в Амнис. Я уже почти дышу кровью, Йор, и я чувствую, что еще немного — и огонь затопит Плато до краев. Это страшнее мельницы. Йор, сила огня больше меня. Она больше нас с тобой вместе взятых. Мы с ним не подружимся — его надо усмирить… Йор медленно моргает. — Это не земля, — говорит она. — Чего? — Это не земля гудит, Рой. Это люди во дворе. — Неужто коронация началась без меня? — Марой дергает ладони из ледяных пальцев, которые вдруг сошлись капканом, и вскакивает на ноги. — Разве сенаторы не должны были собраться в тронном зале? Чего они расшумелись? — Наверное, Тоизу уже отдала приказ. — Йор на вопросительный взгляд опять сонно моргает: — Приказ отобрать тех, кто увидит новый мир. Марой стынет с головы до пят. — Как я понимаю, отобрать от тех… кто с его будущим устройством не согласен? — Верно. Марой некоторое время бегает ошалелым взглядом по безмятежному лицу ветериски, надеясь отыскать хотя бы прорезь сомнения, как вдруг слышит чудовищный грохот далеко внизу — и срывается с места. — Ты не… ох, бездна! — шипит он, только выбежав за порог, и тащит себя обратно, вцепившись в дверной косяк. — Вставай, ну же! Мы с тобой теперь в ответе за эту дурную империю!

***

Огромные створки смыкаются с тяжелым щелчком. — Прошу прощения, Ваша Светлость. — Юный страж, член специального отряда, кладет ладонь на рукоять. — Пока что вы не сможете попасть во дворец. Дарий прослеживает быстрый жест и по крепким пальцам понимает: если этот меч покинет ножны, ничем хорошим для них обоих эта сцена не кончится. — А когда смогу? — сухо уточняет советник. Вероятно, этот же вопрос волнует добрую сотню придворных, которые столпились у стен дворца. — Сперва необходимо дождаться распоряжения. — Чьего распоряжения? — влезает в диалог Эйгар, ступив из-за плеча Дария. Лаон маячит за ним светлой макушкой — коротко стриженый, в полной форме Академии, с неизменно одухотворенным видом потерянного в шторме птенца. Он наблюдает за густеющими красками бури и расправляет крылья. Знает: пан или пропал. Эйгар отставляет руку в сторону, точно якорь бросает, и вынуждает его оставаться позади. Молодой ветерис тем временем от столь простого вопроса почему-то смущается, и за него — с учтивым поклоном — отвечает второй страж: — Распоряжения Ее Высочества. — Насколько я помню, Высочество у нас только одно, — бурчит Эйгар, — и это Высочество явно не… — Он косится на Лаона, и тот вопросительно поднимает брови. — Неважно, а где капитан Ноден? Оба стража синхронно оборачиваются, и Ноден тут же рисуется из толпы. Он яростно рычит, тряся за грудки своего подчиненного, потом безнадежно швыряет его прочь и хватается за рыжие волосы, не прекращая сыпать руганью. До входа в западное крыло доносятся только звонкие гласные, которые острит мерзлый утренний ветер. Рухнув на трескучие лужи, помятый капитаном страж силится подняться, но может только жечь обидчика взглядом, зубы оголяя не то в насмешке, не то грозным оскалом. Юношу хватают под руки, скорей волоча прочь, кто-то окликает капитана, кто-то дергает за плечо, кто-то зовет на помощь. Однако тот уже и думать забыл о своем отряде: мимо него молнией мчится Дэсма. Ноден бросается следом и, догнав в три широких шага, тянет на себя так, что едва не валит на землю, — а Дэсма будто не замечает, вырывается только вон, плотней надвинув капюшон, и бежит ко входу в западное крыло. Не смотрит он и на отца, летит по лестнице и распихивает шеренгу стражей. — Идиоты, — рявкает Дэсма не своим голосом, — либо я сейчас прохожу внутрь, либо… — Ваша Светлость!.. — Либо прохожу через чей-то труп! — заканчивает Дэсма и кинжалом гвоздит к колонне ворот стража, который посмел к нему обратиться. Тот внезапно загорается узнаванием. Капюшон сползает с вороной головы: половина лица советника исполосована бинтами. Волосы в страшном беспорядке, и единственный глаз щерится концентрированной злобой. Никто не пытается ему мешать, когда он налегает на двери; они поддаются неохотно, глотают его фигурку, и тот исчезает в недрах дворца. Дарий на последней ступени резво цепляет метнувшегося следом Нодена за локоть, как вдруг прямо между ними ужом скользит Фальмир. Он чудом успевает проскочить за створки до того, как они схлопнутся под тяжестью роскошных лепнин. Ряд стражей смыкается вновь. Слышится шелест клинков. — Абсурд, — сердито плюет Ноден, сбрасывая руку Дария, и кивает на шеренгу. — Нет, ты представляешь, что они мне заявили? — Что армия теперь вне твоей компетенции, — мрачно завершает за него Эйгар и нарочно выделяет титул: — Мне тоже, Ваше Сиятельство. — Уж я бы теперь не был так уверен в своей сиятельности, — фыркает тот невесело. Во дворе царит ажиотаж — отнюдь не праздничный, о чем пророчили развешанные всюду цветочные лозы и черно-алые ленты. Наряженные герцоги и графы взволнованно снуют по площади, неприкаянно кружа вокруг фонтана, дамы в роскошных платьях шуршат веерами, несмотря на зябкость первого дня зимы. Вдоль Вишневой аллеи растет очередь из экипажей, и кони бьют по мостовой неровную дробь, взмыленные бездельем и тревогой, что нещадно травит воздух. Рлим задумчиво сверлит дворец пустым взглядом, словно вот-вот увидит то, что творится внутри. Кристалл на ее груди мелко дрожит, через прутья клетей расходясь сеточкой голубых бликов по форме. Она козырьком кладет ладонь ко лбу, но в тот же момент колкие лучи солнца, которое вспороло бесцветное небо, теряются под облаками. Точно кто-то пролил по бледному своду густой сироп. Во рту от него кисло: веет смутным ароматом гари. Рлим щурится: запах зовет ее — и в нем она слышит стрекот огня. — Эй, — чувствует она тычок в плечо, — у тебя что-то душа расшалилась. Эйгар еще раз деликатно кашляет, привлекая ее внимание, и они встречаются глазами. Страж нервно пыхтит горькой сигарой. Ореховая карамель — заземляющим и привычным, там, где червоточиной гнездится сомнение. — Все в порядке, — мирно кивает Рлим, после чего на предложенную сигару мотает головой в уже по другой оси. — Спасибо. Ветерская кровь бурлит протестом, пеной туманя взор, но ведь она — Рлим воздух глотает, словно той же затяжкой, сквозь зубы стиснутые, — полукровка. «Интересно, — думает она, вспоминая переливы длинной косы, — чувствует ли Дэсма то же самое?» Подозрительность Эйгара ожидаема: из-под контроля вышли практически все специальные отряды, отказываясь подчиняться даже капитану первого дивизиона, и ее собственный не стал исключением. Помимо чистокровных детей Миис, среди отступников оказалось немало детей Махра, а также все те, кто — по удивительному стечению обстоятельств — должны нести службу во время коронации. Ей рассказывали слухи о странных снах. Белые волосы и ласковый смех, сияние Ромба далеко под ногами и светлый образ самой Миис — она забывала их сразу, едва наступало утро, растрепанная и злая, и никогда не принимала всерьез бредни своих подчиненных. А вот они-то были в большинстве своем чистокровными ветерисами, как с запоздалым ужасом понимает она теперь. Рлим складывает пальцы вокруг кристалла и укрощает силу детей леса в своей душе. Эйгар какое-то время наблюдает за ней, после чего без единого слова возвращается к Лаону. Терпкий аромат долго хранится в воздухе, точно впаянный в вековые льды. Рлим вдыхает его и наверх больше не смотрит — это слегка помогает. Солнце в зените. — Слушайте, — доносится из-за спины знакомый женский голос, — я не хочу звучать предвзято, — высокий и властный, таким за столом Сената читают приговор и смертную казнь объявляют, — но где Хастур? Киран обводит пристальным взглядом весь двор, призывая свидетелей повторить за ней и убедиться в важности замечания, задев лишь мимолетом Рлим. Чужая душа отдается сквозь толщу мертвого камня чем-то родным — герцогиня Киран держится лучше, и все же выдает в сердцевине льдистых зрачков толику страха, когда поднимает глаза к балкону. И тогда они видят ее — бешеную лекарскую девчонку. Тоизу вскакивает на перила — капюшон ложится вокруг шеи, водопад серебра струит по ветру, — и взмахивает открытыми ладонями. — Именем Ее Высочества!