Искры над водой

Когда первые лучи восходящего солнца подпалили пламя ее волос, Мари хохотала на грани истерики, сипло и яростно, зажимая рот окровавленными ладонями, царапая лицо и колени стиснув от боли, хохотала хрипло, почти беззвучно, как одержимая, отреченная и проклятая всеми богами, — держа на руках дитя. У него тоже были рыжие волосы: всего несколько влажных прядок, что смешно топорщились у макушки и на фоне белого снега горели костром. И душа — горячая по-настоящему, такая, как рисуют в детских сказках, где Ама всегда голубая и смирная, а Мормо спускается с Ромба, — как пишут в Знаках, янтарная, яркая, аж слепит до слез, а гранями острыми режет по сердцу ножом. Идеальная форма, безупречная симметрия — у людей таких не бывает. Черный огонь глубоко внутри — нечеловеческий. Что-то неправильное. Что-то единственно истинное. Что-то, что обрело жизнь. Это было чудо, благословение, или кара, небесный рок, но — Мари одной рукой жала к груди ребенка, второй гладя еще круглый живот. Исключение из правил. Редкое явление: весть от Сатита произвела на Мари такое впечатление, что у нее начались схватки. Она потеряла много крови, измученная часами, балансировала на грани забвения и не сказала бы сразу, удача то или нечто хуже. Она вообще не была способна говорить. Только смеяться. Сердце пускало удары и обгоняло секунды вновь. Еще одно билось внутри нее, немногим ниже. Третье — под липкими пальцами. Слабый пульс — по хрупким запястьям, сломать их проще, чем древко стрелы, — вздутыми венками — от шеи и вниз — и вверх — ритмичным стуком — тихим — грохотом колоколов и обратным отсчетом. Хохот угас в хрипе. Слезы на щеках принцессы остыли. Она не смела моргнуть. Сатит сказал ей: она родит нового бога. Мари выносила двоих. Чистый холод ветериса и чистое тепло Мортата, слившиеся воедино с проклятием черного пламени. Легенда о создании душ, отраженная водами Амы, история, обращенная вспять. Собранный по осколкам Изначальный. Мари инстинктивно отвела взгляд — что-то сродни страху точило ее душу, до истеричных всхлипов щекоча. На кинжале, который продавил пятнышко снега багровой печатью, остался клочок пуповины. Мари, превозмогая боль по всему телу, вытерла его о складки платья. Примерилась, как рукоять будет лежать в ладони, если лезвие направить на себя. Потом провернула по часовой, обращая на вторую пару убийственно-рыжих глаз; так было удобней. «Приходи», — сказала записка. Сатит покончит с собой, когда узнает, что она избавила мир от плодов его многолетних амбиций. А может, расщедрится на подвиг: ему, больному смертельно и неизлечимо, ему, кто сыплется мукой с каждой минутой, терять будет уже нечего. И надеяться не на что тоже. «Нет, я не смогу». Ее дитя стыло на снегу, завернутое в бесценную мантию — по золотой кайме вышиты цитаты из Знаков, ей показалось это смешным, — нелепо копошилось и ручонки тянуло вверх. Недоношенное, хилое, щеками бледное, как зимняя вьюга, как солнце негреющее, как мертвые звезды, с огромной душой. Интересно, что Сатит намеревался с ней сделать? Торжественно вскрыть кристалл новорожденного? Скормить черному пламени? «А может, — подумала Мари сквозь нездоровое хихиканье, — проглотить ее? Развести с кровью, поварить на медленном огне и ввести внутривенно…» Мерзость; она прокрутила оружие обратно, против часовой стрелки. Ее охватило смутное чувство дежавю. Тонкое лезвие отразило янтарный взгляд — не мягче ножа. Мари крепче сжала рукоять и набрала в грудь воздуха. Зажмурилась. Кожа успела вспороться коротким оскалом второй улыбки, когда запястье стиснули железной хваткой. Мари закричала: она была уверена, что боль ей чувствовать больше никогда не придется, и вот мир снова вспыхнул фейерверком ощущений. Земля гадко хлюпнула; принцессу уронили на спину и выдрали из пальцев кинжал. Кожу, покрытую тонкой пленкой остывшей крови и слизи, обожгло живым теплом. — Вы… Вы! — Возникший из ниоткуда Ултар бешено глотал воздух. — Я чуть не опоздал! А вы чуть не!.. Младший протектор императора, отпрянув, заскулил. Смотреть на свою госпожу, измазанную розовой жижей и грязью, окоченевшую и полураздетую, что сначала выдержала роды в полном одиночестве, а потом пыталась вскрыть себе глотку, было непросто. Его вырвало, только он отвернулся, и справиться с собой у протектора вышло не сразу. В том году ему исполнилось двадцать три. — Откуда… — хрипела Мари, пережав рану; порез был неглубоким, связки остались целы. — Нозари послал меня сюда, — лепетал Ултар. Сглотнув, он сморщился, вытерся рукавом и помог принцессе укутаться в свой плащ. — Он сказал, вы наверняка будете здесь, если еще живы… Мари нахмурилась, обрабатывая ответ с явным трудом. Оглянулась на цепочку прерывистых следов — их стало в два раза больше, — на неприметную тропинку к убежищу юных Мортатов. На восточное крыло дворца, где бесконечные семьдесят лет Нозари провожал сначала королей, а затем — императоров. — Ох, — понимающе выдохнула она. Ултар тем временем стиснул зубы и, усадив свою госпожу на расстеленный по склизкому снегу мундир, поспешил заботиться о ребенке. Язык щекотала дурная мысль, что крохотная голова новорожденного поместилась бы у протектора во рту. Он нервно хихикнул и тут же закашлялся. Тонкая-тонкая кожа была такой холодной, что можно было решить, будто мальчик уже мертв. — Он совсем плох, Ваше Высочество, — дрогнул голос Ултара. — Вам нужно возвращаться, вы потеряли много крови и сил. Смотрите, — он сел возле нее, трепетно держа дитя, — вы возьмете ребенка на руки, а я возьму вас, только встаньте немного, чтобы я не навредил вам обоим… Мари одной рукой держалась за голову — боль просто невыносимая, но она ее выносила, — а второй — за раздутый живот, но едва Ултар склонился над ней, она толкнула его обеими. Рубаху стража украсили отпечатки ее ладоней. — Слушай мой приказ, — зашипела принцесса сквозь зубы, сквозь боль, унижение и густой розовый туман, вопреки тяжести в животе и удавке на шее, что тянулась по горлу порезом. — Ты забудешь, что видел меня здесь, заберешь ребенка, вернешься во дворец и скажешь, будто меня не нашел, а потом как следует… Нет, постой. — Она дернула протектора за ворот, чуть не столкнув их лбами, когда рука начала терять силу. — Его нельзя приносить домой, пока Сатит жив, пока жива я и… Бездна, не можем же мы его убить! — Ребенка? — панически ахнул Ултар. — Сатита. Маркэ у него. — Мари разжала пальцы и тяжело упала на плащ. Организм сходил с ума, ледяная ладонь у раскаленного лба не помогала. Ултар растерянно суетился, грея у груди дитя. — Нозари я тоже не верю, они оба под одной яблоней побираются. К тому же одно дело — сын стража, совсем другое — бастард от ветериса, еще и мальчик… Его нужно куда-то пристроить. — Моя семья могла бы… — Слишком очевидно, он рано или поздно догадается. — Что там с приютом при Святилище? Нет, тоже не то… — В Трущобах есть один, — бормотал протектор. — Недавно на него обратила внимание госпожа Гирас и, кажется, уже пожертвовала определенную сумму… Но, судя по всему, она не хочет привлекать остальных сенаторов к этому делу, наверное, чтобы через годы присвоить заслуги себе. В любом случае там должно быть безопасно… — Если там взялась заведовать Гирас, можно не мозолить местным глаза патрулями. Сейчас даже среди них полно засланцев… Воды у тебя нет? Дай сюда сумку. — Что? — опешил Ултар и качнулся вперед, когда Мари вцепилась ему в талию и запустила руку в поясную сумку. — Я знаю, у тебя есть… О, отлично, — закряхтела принцесса, выудив из кармана маленькую фляжку, и тут же приложилась к горлышку. Сделав два объемных глотка, она фыркнула: — Да ладно, не красней, ты ведь тоже все мои секреты теперь знаешь. — Вижу, вам лучше, — буркнул Ултар на ее привычный язвительный тон. — Но это очень вредно для второго ребенка… — Для него будет еще вреднее, если я умру прямо сейчас. Мари оперлась о вовремя подставленное плечо, шатаясь, встала на ноги, оправила застывший колючими грязными складками подол, подышала на пробу. Ултар смотрел на нее преданным псом, готовый не только убить себя по единому приказу, но и отпустить свою госпожу на смерть, если такова ее воля. Снег под ними растаял, заря залила сад топленым золотом, короновала принцессу — рваный хоровод сиэсов. — Скажи Нозари, что… Нет, знаешь, ничего не говори. Отцу тоже. И не провожай меня! В город выберись через западное крыло, никому не попадайся на глаза. Можешь убить кого угодно, хоть капитана стражи, если придется… Если сможешь. — Я в-все сделаю, Ваше Высочество. — Славно. Тогда живей! Ее рука еще несколько мгновений сжимала его плечо, после чего она толкнулась и нетвердо зашагала по одной только ей ведомой тропе. У протектора сжалось сердце. — Ваше Высочество… Мари обернулась, держась за живот, и вздернула бровь. Мороз повторял узоры драного платья. Рыжие волосы, прямая спина. В ее взгляде — бессмертное божество, что взмахом веера способно жечь города и хохотом кипятить реки, могущество и сила — мрело проклятие Махра. — Ну? — Возвращайтесь с господином Маркэ. Ее ухмылка осветила усталое лицо рассветной полосой, и она мягко ответила: — В этом и смысл моей аферы, дурак.

***

Через много-много лет, говорил про себя Хастур, — может быть, через десять, или двадцать, или — он заполирует этот день многими-многими литрами вина. Памяти почти не останется, и уютными вечерами он — с чистой душой, незамутненной парализующим отчаянием, ненавистью, бессилием и ужасом, что перекрывает все прочие чувства, — будет наслаждаться дорогим алкоголем и с удовольствием окунаться в теплую ностальгию, не чувствуя вкуса горящей плоти на языке. Не ощущая под пальцами пепла. Не слыша истошных визгов и треска лопающейся от жара плоти. Не видя прямо перед собой голубые глаза Сатита. Один год Хастур смотрел, как Сатит строил свою империю. На руинах. Из отбросов, из мусора, из жалких остатков культа, который однажды убил короля, больше из тех, кому некуда идти, чем из тех, кто пришел к нему сам, из обиженных, оскорбленных и непринятых, из самых разумных и совершенно безграмотных — он создал свой крохотный мирок. А потом возвел вокруг него стены, дал людям надежду и принялся плести лестницу в небо, вознамерившись стащить с него солнце. Этот мир — тайное и потому сокровенное — для многих стал домом. И когда Сатит бросил спичку, Хастур сжег к нему мосты. Это была безупречно спланированная церемония: с помощью завербованных ранее стражей Сатит манипулировал всей армией, выдавая поисковым отрядам неверные координаты и отводя их от главной площади. Вектор внимания императора сместили внезапным пожаром на Вишневой аллее, тем самым отрезав самый простой путь к нижнему уровню столицы. Клетки голубятен Министерства и Академии были распахнуты: весеннее небо, которое только начало светлеть, усеяли стаи белых птиц. Чарующая картина — и одновременно тревожная до свернутых внутрь ребер. Хастур вскинул голову и, будто околдованный, замер на ступенях Святилища. Тонкая фигура в трепетавшем воздухе. Ясной зеленью он отследил взрыв белого в низком голубом небе. Хлопанье крыльев перебило стук крови в висках. Он проснулся часом ранее и сразу понял, что случилось. Нетрудно блистать дедукцией, когда вывод сам вонзается в стену чуть выше твоей головы и роняет на лоб записку с вежливым приглашением. Бросившись в столицу, советник связался с Ноденом — тем, кто верит ему безоговорочно, пусть и неохотно, — велел лично направить все доступные капитану отряды к сердцу города и ждать сигнала, после чего прыгнул в седло и заспешил вперед. Кому, если не Хастуру, еще знать, где Сатит устроит свое последнее представление? Боковым зрением он заметил, как с крыш осыпались ветерисы, едва он обернулся, и хрупкое самообладание вернулось к советнику. Он рванул по лестнице вверх. Ноден обещал ему четверть часа. Не слишком мало, чтобы высказать Сатиту все, что Хастур о нем думает. Не слишком много, чтобы задержать его. Двери распахнулись с чудовищным грохотом. Он толкнул их обеими руками, впечатав в стены: скрываться не было никакого смысла, совсем скоро всю центральную площадь затопят стражи. Но сейчас — сейчас Сатита он должен был встретить один. Сатит ждал его, и Хастур это знал. — Мой милый, — мурлыкал Сатит, плывя из-за пьедестала, — вот и ты. Конечно, кроме них двоих в Святилище не было никого — как нарочно. Его походка изменилась. Изменился его взгляд; он весь — изменения незаметные и нескоротечные, разящие накопленным эффектом, что познается в сравнении и ни к чему хорошему не ведет. Сатит ступал по мраморным плитам легко, бесшумно, почти не касаясь, словно уже по земле не ходил, словно давно уже должен быть под ней. В движениях появилась осторожность, и прежние вальяжные манеры вытекли в осознанную медлительность: он боялся от лишнего жеста рассыпаться в пыль. Волосы, чистое серебро, роскошные и прямые, потускнели да повыпали, сквозь редкие пряди светил сухой череп. «Он страшно отощал», — с щемящей жалостью думал Хастур — и мысленно отвесил себе такую пощечину, от которой Сатит обратился бы горсткой муки. Кого из них двоих в тот момент он ненавидел больше? — Отличная работа, Хас, — заговорил Сатит первым. Мягкая смешливость — въевшийся в связки образ. — Поздравляю, ты прошел проверку. — Прошел?.. — Ага, с отрицательным результатом. Что-то безумно важное внутри с хохотом бросилось в прорубь, не колыхнув темных вод. — Ты такая тварь, — тоскливо шепнул Хастур. Эхо его слов густело вокруг Сатита, кутало маревом чувств. Тот был к ним слеп. — Это правда то, что ты хотел мне сказать? — скривился усмешкой лекарь. — После того, как мы не виделись три месяца? — И пока советник собирал себя по кусочкам, выбитый из колеи одним только звуком его голоса, добавил ехидно: — Я был о тебе лучшего мнения. — Я был о тебе тоже, как видишь! Ты!.. — Хастур обещал себе остаться спокойным. Хастур клялся держать себя в руках. Хастур захлебнулся в эмоциях и сорвался на крик. — Ты монстр! Никакие эксперименты не стоят того, на что ты обрек Мари! Она теперь вынуждена жить с этим унижением, лгать, до конца жизни лгать и унижаться! А на что ты обрек ветерских девушек, которые наложницами приходили во дворец и умирали там от мельницы! Стражи, которых ты убил просто потому, что так проще решать проблемы! А Маркэ, о пламя, что ты с Маркэ сделал?! — Отпустил домой, — негромко ответил Сатит. — Как и обещал. Хастур оторопел. Сатит вдруг оказался совсем рядом: распалившись от злости, советник не заметил, как преодолел весь коридор Святилища. Ряды длинных скамей остались позади него, и они двое замерли друг против друга перед алтарем. Каблуков лекарь больше не носил, и они наконец сравнялись в росте, так, что взгляд глаза в глаза протянулся бы между ними безупречной горизонталью — если бы не маска. Советник мог сделать один широкий шаг, поднять руку и коснуться того, что было полгода назад ветерской душой. Мог ощутить стойкий запах бийсевой мяты. Он мог убить его без всякого труда — и он сделает это, обязательно сделает — позже. — Кому обещал? — хмуро спросил Хастур. — Мари. — О нет, — выдохнул он, все-таки сделав последний шаг, — где она? Красочные витражи за спиной ветериса сходились историей создания Амниса. Расходились пророчеством его конца. Лучи рассвета окунались в сочные тона и красили воздух между ними красным и голубым. Солнце, полностью поднявшись из-за горизонта, рисовало вокруг него ослепительный ореол. Сатит улыбнулся — и эта улыбка была стократ ярче пожара любого из семи небес. Та улыбка, которую Хастур пронесет с собой через года, — она осталась неизменной. — Ты правда хочешь знать? — лукаво произнес Сатит. А Хастур все ждал, когда же щелкнет внутри, когда же спустит курок, когда же стрельнет в голову — и схватил его за грудки. — Издеваешься, сволочь?! — успел рявкнуть он, прежде чем лекарь лягнул его острым коленом в живот. Хастур инстинктивно разжал пальцы, и Сатит, едва поколебав советника, от своего же удара с шипением скатился на пол. — Не прикасайся ко мне, идиот! — Ты… — Я круглый год делаю все, чтобы ты не умер от проклятой мельницы, я ночами вывожу единственно верный рецепт панацеи, я схожу с ума за всю империю, разгадываю природу черного пламени, страдаю за всех хваленых мудрецов вместе взятых, а ты так и нарываешься! Вот так и просишь, как нарочно! Обесцениваешь все мои труды, все старания! Многослойная клеть клацнула по плитке. Сатит поднялся на локтях и неловко сел, потирая облезлые виски. Хастур молчал — закаменел, как был, с широко распахнутыми глазами и прижатыми к груди пустыми ладонями. Подать руку, чтобы помочь Сатиту встать, он не решился. — Плевать миру на то, что ты про меня думаешь и как ко мне относишься, — глухо констатировал лекарь, бережно подтягивая перчатки. Высокие, уходившие далеко под рукав, они прилегали к телу так тесно, будто оставались последним, что держало его целым. — Отбрось уже свои мелочные претензии. Да, кому-то пришлось умереть, но без их жертв умрет еще больше людей. Весь Амнис вымрет такими темпами, скажу тебе по секрету, — не сдержал он приторно-язвительного тона. — А я, если ты не заметил, пытаюсь его гибель предотвратить. — Это можно делать открыто, как Нозари, просто получить грант у Сената, объяснить все на аудиенции у… — Я был на аудиенции у императора, и ты знаешь, чем это кончилось. — Я знаю, как ты с людьми общаешься, и уверен, что это твоя вина. — Вина моей крови, — горько хмыкнул Сатит, — но не моя. Марлона чуть удар не хватил, когда Нозари меня впервые во дворец привел, я как врач могу сказать, что он был в эсе от разрыва сердца. — Но ты мог хотя бы объяснить все Мари! — Так она знала. Я все ей рассказал, иначе она избавилась бы от ребенка еще на первом месяце. Горло сдавило неверием: история ложилось до противного ладно. Хастур вновь неосознанно шатнулся навстречу Сатиту, но поймал себя за секунду до шага. — И неужели она согласилась? Сатит растянул губы в мрачной улыбке, сложил сцепленные в замок руки за спину. Задумчиво пробежал взглядом по расцвеченным солнцем витражам. Отклик его шагов звучал молотом судьи — тихие и нетвердые, они множились высокими сводами и бросались вниз, шпиля Хастура к полу. — Не сразу, — с деликатностью палача ответил Сатит. Слепая ярость пробрала Хастура до кости: как будто потолок обрушился вслед за эхом. Ярость и на себя: как же это было очевидно, вот оно — в каких деталях крылся дьявол, вот он — какой слепец. — Ты даже не дал ей возможности отказать, — рычал — на свою голову слишком понятливый — советник. — У нее не было выбора. — Еще как был! Скажу больше, на то, чтобы этот выбор сделать, у нее было целых, — лекарь оглядел Святилище, крутанувшись по часовой и прикидывая быстро сходу, — семь месяцев, да. — Ты не сказал, где она сейчас. — А ты не ответил, правда ли хочешь знать. — Сатит… — Ладно, — он поднял раскрытые ладони, — уж прости. Мне нужно было потянуть время. Чуешь? — Пальцы сжал в кулаки, оставив лишь указательные, призывая прислушаться, и замер сам. — На внутреннем дворе что-то начинается. Нам стоит спешить, иначе все пропустим. И, — раньше, чем Хастур успел ощериться раздражением, — там обязательно будет Мари. Лекарь чуть наклонил голову — с таким обезоруживающим ожиданием, что от одного взгляда на него разум приходил в ступор. Хастур уже не знал, хочет он ударить Сатита или обнять. Это уже не было важно. Хотя бы коснуться — вот и все, о чем он мечтал эти семь месяцев. — Ты сошел с ума, — застонал он измучено и по привычке, что не выветрить одним сезоном, поплелся следом. В гранях каменной пластины терялся хрупкий смех. — Странно, что ты, зная это, все равно идешь за мной. — Странно, — повторили издевательски. Хастур, цыкнув, демонстративно обогнал Сатита и первым ступил на винтовую лестницу, которая ведет на балкон Святилища. А когда за пояс цапнули сзади длинные пальцы — он словно полетел с самой крыши — да в кипящую воду. — Что ты… — Не оборачивайся, — мурчал где-то над ухом Сатит. Хастур не сразу осознал, что тот давно отпустил его: чужое касание шпарило ожогом и на коже тлело клеймом — даже сквозь несколько слоев одежды, — а ежиться все равно хотелось, как от мороза жгучего, и он повел плечами, гоня леденящую оторопь — безуспешно. Что-то страшное с ним творилось — до сих пор. — Постой так немного, — просили сзади под тихое шуршание; хрустнувший сустав пальца; стук ногтей по твердой глади, — закрой глаза. И Хастур послушно окунулся во тьму. Не потому, что опустил веки, — на лицо мягко легла маска. — Ой, погоди-ка… Так лучше? Мир сузился до дефиса узкой прорези. Темные контуры по бокам и сверху ограничили зрение, открыв лихорадочному взгляду лишь пару залитых разными цветами ступеней. Искры пыли в столбах света. Полосы теней от витых поручней. Мелькнувший по краю кончик перчатки: Сатит усадил пластину покрепче и принялся вязать ленты. Одна скользнула по спине, лизнула украдкой ребра и с шелестом зазмеилась вверх по позвонкам. Вторая упала на плечо, огладив золотые локоны, сползла к лопаткам. Как поцелуи хлыста — цепочкой от бедер к открытой шее, — как ласка острия кинжала. Судорожный вздох свербел в груди, не смея рваться наружу и перебить волнительный ритуал. Хастур чувствовал на спине чужие ладони — но их там не было. Сатит что-то напевал себе под нос, путаясь непослушными руками — он умирает, думал советник, уже семь месяцев он умирает — в петлях черных лент, силясь сотворить аккуратный узел. Хастур узнал в мелодии ту, что всякий раз доводила его до дрожи. Он практиковал ее исполнение одинокими вечерами в своем поместье, вчитываясь в мерцании свечей — сбитый метроном — в ноты. Их переписала для него Мари. От запаха мяты и общей дезориентации его повело. Он качнулся на ступени и едва не вмазался Сатиту в грудь, но тот вовремя дернул ленты в разные стороны, не позволив завалиться на себя. — Неужто я перетянул? — звенел в гулкой тишине бархатный голос. — Ну, сам поправишь. Только не снимай! — Зачем она мне? — Можешь считать маленьким подарком на память. — Что значит «на память»?.. — холодел тот, пытаясь выискать силуэт лекаря через пробел маски, но выхватывая лишь золотые вспышки зари. — Хас, пускай сегодня мы перевернем устройство мира и оставим мельницу в прошлом, — легко пояснили ему, — это не значит, что мы можем забыть уроки, данные нам тяжелыми временами. А чтобы не повторять своих ошибок… — Так ты правда нашел лекарство? — перебил Хастур и наконец уткнулся взглядом в тощую фигурку. Сатит тут же улизнул из поля зрения, растаяв эхом шагов по лестнице. — Технически, — он обогнул советника справа и вновь оказался впереди, — я нашел лекарство еще год назад. Ему просто надо было, скажем, настояться. — Но… — Не споткнись. — Но все остальные!.. Разве с тобой не опасно встречаться взглядом? Ты отдал мне маску, но что, если на тебя посмотрит кто-то еще? В прорези появлялись черты его тела: то узкие запястья, крепко схваченные перчатками, мазнут где-то сбоку, то махнет мимо небрежно брошенный на плечо плащ с высоким воротом, который не оставлял открытым ни клочка кожи, то покажется полоска серебра — обретший форму луч лунного света. Острый подбородок. Высокие скулы, обесцвеченные поцелуями смерти, они шелушились до багровых жилок. Хастур трепетно задевал Сатита взглядом, сцеженным до узкой полосы, словно солнечным зайчиком скользил — дрожащим прицелом прожектора, урезанным кадром. Кончик прямого носа, высокий, сушенный болезнью лоб. Заправленная за ухо прядь. Уголок глаза. — Ничего, мой милый, — сказали тонкие губы, изогнулись самым краешком. — Главное, чтобы ты остался невредим. Хастур понял, что вновь смотрит на него снизу вверх. У него перехватило дыхание. В ушах застучало. — Не отставай, Хас. Давно Хастур не поднимался на балкон Святилища, особенно на тот, который выходит на внутренний двор. Наверное, еще с того времени, когда Храм оставался для него оплотом святости и величия культа Изначального — когда его отец был жив, старший брат — тоже, а Мари являлась ему разве что во снах; когда Сатит был никем. Он, шатнувшись неловко, оглянулся вниз, где плавился витраж, тек по мраморному полу, точно разбитый и рассыпанный рукой безумца. Тени стали короче с той минуты, как стены сотрясло грохотом распахнутых дверей. Сатит как раз отпер еще одни — те, что отделяют внутреннюю галерею от балкона. Провернув ключ, он оставил его в замке и толкнул створки, пуская Хастура вперед. После сумрака лестничных пролетов заря слепила острым фокусом каменной щели, а шум улицы катил ураганом, едва не снося с ног. Хастур жмурился, прятался от яркого неба, инстинктивно ища за собой Сатита, и вдруг услышал, как щелкнула дверь. За ней — скрежет замка. Скользнувший из паза ключ. — Сатит? — позвал советник, пока паника набирала обороты и била в спину, выбивая из него густую тень. Она дрожала, ломалась между стеной и полом, и гладкая ручка — там, где должна быть душа. — Эй! — Прости, милый, — донесся до него ласковый голос. — У меня было не так много вариантов, что с тобой делать, не причиняя при этом вреда. Пока ты склонен совершать глупости, я не могу оставить тебя на свободе. Подожди немного, ладно? — Нет, нет! Пожалуйста! — Я бы хотел, чтобы ты обдумал кое-что, увидел своими глазами и понял меня… — Нет! Проклятье! Чтоб тебя! — Так, не ругайся, я ведь тебе место в первом ряду выделил. — Сатит звякнул ключом, проверил, что дверцы заперты, и вдруг с убийственной серьезностью произнес: — Хас, это великая честь. Ты увидишь рождение нового мира. Ты станешь его частью… — И вздохнул. Так, что Хастур впервые не услышал в этом вздохе и тени улыбки. Слишком… искренне вздохнул. — Без тебя я бы не зашел так далеко, милый. «И это мой самый страшный грех», — думал Хастур, последний раз под удалявшиеся шаги бросаясь на дверь. Злые слезы душили его. Он боялся оборачиваться. Он обернулся. Алое золото восставшего солнца захлестнуло советника, когда, шепнув что-то черными лентами, маска скользнула с лица. Пластина стукнулась об пол прямо у его ног и треснула косым расколом. Ужас парализовал тело льдом. Он увидел Мари. Привязанная к столбу — в двадцати шагах от Святилища, — она быстро дышала, уронив рыжую голову на грудь. По ее бедрам тянулись дорожки крови, подол был выписан бурым, босые ступни мелко дрожали. Живот оставался круглым и выпирал из-под твердых складок. Внизу, прямо под ней, чудной конструкцией был сложен костер. Мудреный узор — сплетение витражей, что распустятся своим рассветом. Чуть дальше возвышался помост, где махал руками проповедник. Вокруг него толпился народ, который полонил всю площадь, и жадно глотал каждое слово. По непокрытым головам — все больше серебряным — от бурных движений ветериса бежали тени, и те казались стаей голубей, что еще недавно вспарывали небесную гладь, спасаясь из имперских клеток. Огня еще не развели, но во дворе уже стоял жар. Обрывки громких фраз долетали до балкона опаленными перьями: догорали, едва коснувшись слуха. Не было нужды ловить их: атмосфера далеко внизу была куда красноречивей любых ораторов. Что-то о рождении нового бога и рецепте панацеи от смерти — а чтобы предсказать, какие события тому предшествуют, знакомиться с теориями Сатита было не обязательно. Грудь Мари вздымалась все медленней. Солнце озарило ее образ чистым янтарем, словно надеясь спалить заживо первым. Тяжелая, непроницаемая тень столба упала на площадь, как бездонная пропасть, как свежая могила. Сатит у самого ее края запрокинул голову. Зарево горизонта зажгло кончики его волос. Он не мог справиться с волнением — и только молча смотрел на Мари, сжимая факел в опущенной руке. Люди вокруг затихли. Само солнце, казалось, замерло на небосклоне. Зависло гигантским оком, что смотрело Сатиту прямо в спину, пока он собирал силы и делал последний шаг. Пекло белый затылок до черных углей. Толкало его вперед. Марлон, оказывается, был прав. Нозари был прав лишь однажды — а потом ответил на второе письмо Сатита. Хастур, к сожалению, только и делал, что ошибался. Стены Министерства сменил свод самого Святилища. Знойное лето — зябкость ранней весны. Круглая площадь пришла на смену длинному столу, куда Сатит укладывал Хастура грудью или лопатками, толкал жадно или падал сам, и тот, закусив губу в экстазе, обнимал его ногами, мял пальцами стопки бумаг. На всех них тогда были только чертежи да расчеты. От «Критических восхвалений» не было даже черновиков. О культе Первоначала — лишь слухи. И каждый раз, полагая так, весь Амнис ошибался вновь. Но сам Сатит — ошибки быть не могло — прав был всегда. А Хастур — Хастур теперь поступит так, как было должно. Клич ликования разнесся по столице. Ясность мысли вернулась к нему лишь тогда, когда он оказался ослеплен огнем — оглушен его демоническим ревом — торжествующим хохотом Мари. Порыв горячего ветра ударил в лицо, и ноздри ошпарило отвратительным запахом гари, печеной крови и жженой земли; может быть — с легкой нотой мяты. Смех перекатился в истошный визг, а тот — в свист. Время — пресмыкалось, продажное, перед судьбой — утекало сквозь пальцы, хрупкой иллюзией последних песчинок, уверяя, что потеряно еще не все. Свисток запутался в складках одежды, вилял упрямо, точно выбрал сторону сам, никак не давался судорожным рукам. Хастур стиснул его в кулаке, впился зубами в холодную трубку и выдохнул. Десятки стражей затопили двор и без его приказа, следуя голосу Мари, а услышав сигнал, они наконец ринулись на зов. Культисты кинулись врассыпную. По круглой площади растянулась паутина связей — колыбель для кошки, прыгни Хастур с балкона — попал бы в густую сеть. Искры костра смешались со вспышками энергии, и пока души лились пламенем, рыжим и голубым, по столбу ползло оно — черное. Тень на земле растаяла: костер горел ярче солнца. На самую верхушку столба целый отряд кинул несколько петель, надеясь повалить его, но веревки лопнули, откушенные огненными языками. Еще несколько стражей принялись колоть плитку и забрасывать пожар землей. Кто-то хлопнул дверями Святилища, умчавшись на поиски воды. Кто-то падал замертво, высосанный до дна мощью ветерских душ, а кто-то с победным воплем кидался в толпу с багряным мечом. Хастур не отводил взгляда. Сатит, отскочив на пару шагов, больше не двигался с места: так и застыл, воздев голову к Мари. Принцесса металась в конвульсиях, ее тело чернело, а кожа на ногах и животе лопнула, облезая уродливыми лохмотьями. Кровь шипела и пузырилась, едва ступая из ран. Она больше не кричала. Черное пламя закутало ее саваном, дымом обняло и ширилось, росло, полыхало. Глотало ее заживо. Сатит чуть повел плечами, заметив, что его окружили. Игнорируя приказы стражей и шелест клинков, он обернулся на Святилище. Нашел ясным взглядом Хастура, въелся в зелень голубизной льда — и лед этот казался горячим. Улыбка, которую Хастур с собой пронесет сквозь года. Сатит прыгнул в огонь.

***

Это случилось сразу после аудиенции с императором, когда Хастур вернулся во дворец с докладом: его встретила рукоплесканиями толпа аристократов, стражи почтительно склонили головы и обратили взгляды в пол, а Нозари печально улыбнулся — с таким пониманием, что каждая трещина кристалла болела как свежая. Сатит навсегда исчез в пасти черного пламени, как сошел по весне снег, белый и почти уже нехолодный, уйдя талой водой в землю. От него не осталось души: только скорлупа клети с пеплом угасшей жизни внутри. Остывший уголек. Хастур стал героем. Второй советник, который спас от мучительной пытки первого сына Его Величества, раскрыл заговор еретической секты и уничтожил ее основателя в последний момент, когда страшные последствия могли стать непоправимыми, — так писали о нем в том издательстве, которое воскресло с легкой руки Киран и за один день озолотилось благодаря красивой сказке о благородном юном герцоге. И мертвой принцессе. Подвиг — вот что, по мнению высшего света, совершил Хастур. По мнению самого Хастура, он совершил предательство большее, чем Мари и Сатит вместе взятые. Он много пил — ему дарили вино с кудрявыми золотыми лентами, подражая роскоши его волос, — и убивался осознанием, что предотвратил бы все, будь он немного взрослей. Если бы раскрыл их союз, как только начал подозревать о порочной связи, если бы понял, какое значение на самом деле имел в становлении культа, если бы не поцеловал тогда Сатита. История сложилась бы совершенно иначе, если бы он по-настоящему любил только свою принцессу. Он возомнил себя хранителем ее счастья, творцом ее светлого будущего, а в итоге обрек на ужасную гибель, забвение и бесчестье. Может, любил Хастур вовсе не Мари. «Кто знает», — говорил Сатит. Оба они — чистокровный ветерис и наследница Мортатов — умерли в один день — один час — одну минуту даже, — и оценивать значимость каждого по отдельности сложновато. Хастуру проще сказать, что умер он сам, — и почти не соврать. Врать в принципе стало на удивление просто. Улыбаться пусто и бессмысленно, ехидно изгибать уголок рта, на комплименты не краснеть, а парировать с удвоенной силой, гнуть многозначительно бровь, слушая непременно до конца, и смотреть сверху вниз. Зубы заговаривать искусно и не бояться угрызений совести. Форму менять, пока не исчезнешь. А затем — переосмысливать свою мораль, чтобы найти силы пролить чужую кровь. В конце концов, легкое раскаяние за самую большую ложь никогда не сравнится с грузом вины, которая разъедает ядом за чистую правду. В своем вранье Хастур преисполнился, когда ни единый мускул не дернулся на его лице, пока с губ летели признания о любви, глаза смотрели сквозь едва знакомую женщину, а руки обвивали ее узкие плечи. Ему отчаянно хотелось верить, что в своем «да» она тоже немного лгала. Он почти влюбился в свою жену, когда она подарила ему сына. Фальмир рос бледным подобием отца: волосы на тон светлее, тельце хилое и бесцветное, зеленая радужка — ближе к луговой траве, чем к сочному кислому винограду. Таким не сваришь яда и вместо мяты не набьешь трубки. Его красота не тянула взгляды в золотом сиянии свечей и не била сердец, не возводила культов и королей не свергала, — разве что могла напугать. Очаровать обманчиво и вдруг довести до дрожи. Он почти влюбился, когда она панически шатнулась прочь, а потом вонзила ему в плечо нож. Восьми лет совместной жизни хватило сполна, чтобы понять с первой секунды: ее ужас был вызван вовсе не самими планом воскрешения еретической секты, а полной уверенностью в том, что этот план сработает. Он почти влюбился в нее, когда она умерла. Фальмир не моргая смотрел в черный провал лестницы, куда только что толкнул свою мать, и слушал, как ее тело бьется о ступеньки. А потом поднял на отца свои огромные глаза и сказал, что убил маму. Когда Хастур вспоминает свою жену, он слегка сожалеет: о том, что по глупости подставил плечо, позволил неаккуратно пырнуть именно руку, а не, например, бедро. Или колено. Ходил бы по засвеченным коридорам дворца с пафосной тростью, прятал бы под набалдашником — таким бы как орехи лбы колотить — тонкий клинок. Величественный и опасный, крещенный пожизненной травмой. Его бы узнавали по походке и любезно строились под шаг. Но как же тогда носить каблуки? От пункта с узнаванием Хастура несколько коробит, и он швыряет все сожаления в топку. Только вот они к огню невосприимчивы: с годами закалились тоже. «Если я не любил ее так, как мужу надлежит любить свою жену, — говорит он много позже, стойко снося косые взгляды, — это не значит, что я не скорбел по ней». Раскаяния он не испытывает — это та правда, которую он может сказать вслух, хотя чувствует себя предателем все равно. Его предал Сатит. Его предала Мари. И предать своего крошку Фальмира он не позволит никому — и никогда не предаст сам. Беда была лишь в одном: Хастур мучительно боялся полюбить сына любимого человека больше, чем своего собственного. Марой появился в его жизни не то памятью о прошлом, которому не случиться вновь, не то фантазией о будущем, которое случиться не смогло. Рядом с ним Хастур неминуемо терял самообладание, а потому боялся думать слишком много. Мелочи, детали, ничтожные настолько, что можно списать их на выдумки больного разума: лукавый прищур, когда глаз кажется одной бело-черно-белой полосой, гипнотической, колдовской хитростью; легкая улыбка, которая под кожу въелась настолько, что перестала чувства выражать; бесшумная походка, плавная, воспитанная с детства привычкой лавировать среди людей и уворачиваться от того, что эти люди могут удумать; чувство юмора — совершенно возмутительное. Взгляд; в нем тоже есть этот лед — горячий и живой, без надежды на прорубь. Иногда Хастур представлял, каково это — смотреть на него снизу вверх, — и тут же отворачивался. Тогда он хотел посадить его на трон и преклонить в знак верности колено, сложив у души пальцами ромб. Иногда он представлял, каково это — посадить туда Сатита. Тогда он откидывал одеяло, медленно, бесшумно выдыхал в ладонь и тихонько спускался вниз — чтобы жечь в темноте свечи и глядеть на огонь сквозь вино. Какая ирония: общество Первоначала возникло как научный кружок, а превратилось с течением лет в религиозный культ. Что ж, вся беда в том, что Хастур никогда не был ученым, а вот богословом в Храме Изначального побывать успел еще как. Порочный образ ересиарха отпечатался в нем навсегда. Выгравированный на гранях кристалла. Въелся под веки. Впитался подкожно и растворился в крови. Тонкой личиной, второй парой глаз. Белой каменной маской. Хастур потерял Сатита — а потом нашел его в себе.