Искры над водой

«Человек не бывает бессилен. Он может быть только безволен. А достаточно сильная воля сделает правильным любой выбор».

— Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Когда их глаза встретились в последний раз, Хастуру чудилось, будто зима явилась на полгода раньше. А потом, под шелест первого листопада, затянулась в полярную — беспощадную и бесснежную. «Осень будет холодной, — предупредил Сатит. — Утепляйся», — давая понять, что сам ему с теплом не поможет. Хастур грелся вином. Опьянение не приходило. Тонкое стекло льда лопалось под каблуками. Они стали еще длинней: чем сильнее отдалялся Сатит, тем отчаянней рвался за ним Хастур, координатные оси меняя, путая право и лево, тянулся вслед, но все равно задирал голову. Сатит всегда оказывался выше. Всегда — на пьедестале. Хастур смотрел на него и боялся, что однажды голову придется запрокидывать к звездам. А Сатит на него не смотрел — его лицо скрывала белая каменная пластина. — Чистота эксперимента, — объяснил лекарь, возникнув с ней впервые на собрании общества Первоначала, — она становится важнейшим фактором в условиях, когда шанса повторить опыт может не представиться. Я искренне тронут вашим любопытством, — и Хастур слышал эту улыбку, чувствовал, тугую, ползшей по его коже, впившейся в шею, — поэтому обещаю впредь заботиться о вашем благополучии. Благодарю за понимание! Сатит игриво кланялся, и его душа клацала о застежки мантии. Когда бледное ветерское лицо скрылось за маской, голубой кристалл сковала новая клеть. Спаянная без швов, без отверстий, без единой щелочки, она полностью прятала огонек от людей; или людей — от него. Такую же носил Нозари. Такую же — а может, именно эту, — однажды наденет будущий император Маркэ. Сатит не выглядел умирающим. Он был котом, что стерег мышеловку, волком, что ласково куснул хребет ломкий, саламандрой и фениксом. Он был — величие и решимость, обещание аксиомой и пророчество фактом, и в глаза ему больше не глядели, словно императору, — пары дурмана вдыхали и клонили головы, внимая судьбе. Хастур как-то предпринял попытку с роком бороться: набросился в пустом коридоре, смял в пальцах воротник, о заостренные неделей разлуки ключицы отбил костяшки, пока вторая рука тянулась к маске. Сатит охнул от неожиданности — все еще человек, все еще очень живой и теплый, похолодев на миг испугом, — и швырнул советника в стену. — Я неясно выразился? — рявкнул он. Хастур сложился пополам от мощного пинка: силу рассчитать сложно, когда ее так мало, что не надеешься со страху переборщить. Он пялился на него исподлобья и старался дышать, но получалось только хрипеть загнанно: — Ты не… — Нам нельзя вступать в тесный контакт, — бесстрастно отсек Сатит. — Ты можешь заразиться. Не пытайся ко мне приблизиться. — Он немного подумал, наблюдая, как Хастур, уперевшись в колени, силится встать. — Пожалуйста. — Позволь мне помочь, — глухим шепотом — последним листопадом — просил Хастур. Сатит отметил, что советнику и самому не помешала бы помощь, причем медицинская, и скривился. Совесть была в его сердце непрошеным гостем — вредной помехой, которая внушала вкрадчиво, что игра не стоит свеч. Она побеждала в своей ереси лишь тогда, когда голубые глаза встречались с зелеными. Значит, больше этого не случится. — Не сомневайся, ты уже помог. Заслужил немного отдыха и здорового сна. Наслаждайся. — Сними маску, Сатит. Фальшивый вздох. — Зрительный контакт связывает души. — Нозари почти доказал, что это просто выдумки! — А я доказал обратное! Звук его голоса разнесся по коридору набатом. В нем было все: паника, злость, обида, ликование мимолетным рефреном — оно не покинет его манер и на смертном одре, — и Сатит гулко кашлянул. Словно надеялся эхо догнать — в осколки побить до того, как слова толкнутся от стен еще раз. Хастур почти видел, как под каменной маской растет вторая. Как лицо обретает выражение безупречной уверенности; сколько трещин выписала по нему болезнь. Хочется ударить обе. — Я доказал обратное, — повторил Сатит, — своим примером. Привил себе мельницу по связи душ. А взгляд, как известно, — предтеча связи, просто слабая и незримая. Мне нужно защитить диссертацию для того, чтобы ты мне верил? Что ж, посмотрим, как ты запоешь, когда моими усилиями мор сгинет с Плато. Только не приходи ко мне праздновать вином… — Но исследования Нозари… — Исследования Нозари не входят в рамки моей компетенции! — отрезал лекарь. — У меня есть свои. Если я сам смогу подтвердить его выводы, тогда признаю их правдивыми, а до тех пор я не собираюсь подвергать твою жизнь угрозе. — И добавил со всей язвительностью, точно надеясь разбавить эффект, боясь собственной честности: — Все-таки ум с красотой в тебе сочетаются в удивительной пропорции, жалко терять такой экспонат понапрасну. Хастур оперся о колени, вдыхая с осторожностью — и все еще с легким хрипом. — Подвергать угрозе мои ребра ты, впрочем, не гнушаешься. — До свадьбы заживут. Как врач говорю. — Боюсь, тебе стоит проверить. Из-за маски, наверное, не очень хорошо видно. — Не пытайся, Хас. — Пожалуйста, я хочу посмотреть тебе в глаза. — Неужто смерти ищешь? Стены давно остыли. Хастур однажды отбил о них затылок — прямо напротив лекарской, солнце еще не зашло, и высоко стояло небо, и сливовые сады в самом цвету не смели конкурировать по роскоши с золотом его волос. Тогда они грели эти стены вместе. Теперь вокруг просто камень. — Если моя смерть — это ты… — пробормотал Хастур и не закончил. В животе все вертелось гипнотической спиралью. Дробило кости, винтилось глубже, пружиной бесконечной, безжалостным буром — до бездонного котлована. Его заполнят кислотные дожди. — Сначала сам ответь. Что за абсурд, Сатит? — Голосовые связки стрельнуло надрывом на гласной. — Такая вот у тебя философия, да? Сдохнуть от мельницы?! — Мельницы я не боюсь, — пожал плечом Сатит. — Я не сомневаюсь, что полностью исцелюсь в случае положительного исхода. Не веришь? — Лекарь цокнул языком, изображая недовольство. — Мне нужно лишь выдержать, немного, совсем чуть-чуть. А тебе — смириться с этими, — щелкнул пальцами, смакуя слова, — временными трудностями. Вот и проверим на деле силу твоих чувств, — елейно мурлыкал он, и невидимая ухмылка топтала по горлу удавкой, обнажая клыки. Хастур больше не носил шейных платков — в них не осталось нужды. — Надолго ли тебя хватит? — Смерть — это навсегда. Навсегда меня не хватит. Амниса надолго не хватит тоже… — Как же легко ты сдался, — уныло перебил лекарь. Но советник подчеркнул: — Смерть — это навсегда, Сатит. — Мнения насчет этого утверждения расходятся. Наверняка ведь глаза закатил, с неизменным трагизмом, словно до драмы он опускается — не снисходит, и узкая прорезь полоснула по лицу вспышкой света, когда он отвернулся. Хастур смотрел, как опускались на зеркала высокие каблуки, и чувствовал, что это — навсегда. — Я тебя ненавижу, — тихо проскулил Хастур. Эхо его слов ошпарило стылые стены. — Ты умрешь. Сатит фыркнул через плечо: — И это мы тоже проверим.

***

Хастур мерз. Бессилие било его, по рукам вязало обреченной тоской. Так, должно быть, ощущалось похмелье — и Хастур молил о еще одной крошечной дозе, о толике летнего тепла, но желудок жгло концом осени, а горло сводило грядущими морозами. «Воспринимай это как заботу с моей стороны, — шутил Сатит, махнув на прощание рукавом. Он начал носить перчатки: кожа пошла трещинами, под ногтями застрял песок. Умирающим он все еще не выглядел. — Считай ответом на свои чувства», — и своей заботой обрекал на самую мучительную пытку — смертельную болезнь страшней королевской мельницы. А ответ явно был отрицательным. Тем временем работа в обществе Первоначала кипела. Каждую неделю к Сатиту поступали дюжины идей и чертежей, а он в ответ щедро сыпал деньгами Мариека, не скупясь на мотивационные речи. Вскоре его деятельность привлекла внимание некоторых экстравагантных меценатов. Во дворце, благодаря увещеваниям Хастура, на общество закрывали глаза: советник поддерживал за ним репутацию скромного научного кружка. А когда к Амнисовому лесу потянулись первые полоски рельс, обелять ветерского ученого уже не было нужды. Сатит белел сам — от висков к щекам, неприметными нитями по фарфору, по носу тонкими шрамами и сухими чешуйками, по груди редевшим потоком серебряных волос — все чаще выпавших, — и голову держал только выше. — Вы обещаете нам истину, — негромко позвал кто-то из толпы, и гудение за столами сразу стихло. — Но истина подразумевает абсолютную честность… Парень смешался, вспугнутый прицелами взглядов. Из-под полы его плаща был заметен форменный мундир стража, жесткие черные пряди ломались о капюшон. Сатит ободряюще ему покивал. — Совершенно верно! И что же? — Честны ли вы с нами? Бурные переговоры возобновились. Сатит, словно дожидаясь самых смелых теорий, ковырял ногтем обложку пухлого блокнота; однажды он поставит в нем точку и пустит в печать. Лекарь хмыкнул своим мыслям и тряхнул высоким хвостом, прежде чем заполнить зал своим голосом. — Когда-то давно, когда об Амнисе я только грезил, у меня был щенок. Жил я тогда, кстати, в Креи́нне, и моя матушка держала трактир у почтового пункта… Посетителей там было негусто, на жизнь едва хватало, а тут я еще подобрал лишний рот — бродячего пса. Я назвал его Рой, — сказал он. — Эта кличка должна была… не знаю, защитить его, наверное. В том городке почти не было ветерисов, кроме меня с матушкой, и нас нигде особо не жаловали: едва слышали ветерское имя — сразу зубы скалили. А ведь у нас не принято начинать имя на звонкие буквы, эти порядки вы знаете не хуже меня… В то время мой интеллект не превышал моего веса, а сердце было лишь немногим больше кулака, так какая разница! — хохотнул он, прислонив тыльную сторону ладони ко лбу, боясь терять не то маску, не то рассудок. — Мы с этим щенком здорово поладили. У него на шерстке был черный галстук, вот тут, на груди… А потом он пропал. Матушка велела мне не искать его и обещала, что назовет в его честь новое блюдо в трактире. Она и правда добавила в меню, — он хмыкнул, — «Рой». Едва я прочитал ее кривые буквы, — почерком я пошел в нее, верно, — и все мне стало ясно. Зал шелестел вспугнутой стаей ворон. Только полный старик в первом ряду зашелся каркающим смехом. Хастур покосился на него с отвращением. — Второго шанса у меня не будет, это правда. — Сатит качнул рукавами, призывая к вниманию, и повысил тон. — Поэтому и ошибок своих я повторять не собираюсь. Я не позволю вам, моим верным соратникам, превратиться в тех, в честь кого называют блюда в паршивых трактирах. Вы станете теми, кто их с удовольствием отведает! Толпа встретила его речь ликованием. И Хастур вроде привык к зловещему пафосу этого голоса — приторного иногда до горечи, убивавшего его когда-то и убивающего теперь, — но спиной все равно поймал озноб. Он думал, что меню «паршивого трактира» его не особо прельщает. «Однако в такие времена, — решил советник, — выбирать не приходится». Выбора Сатит ему не предлагал. Хастур поднял к нему глаза, теряясь в невыразительном безличии пластины. Осознание поддело кожу острием: как высоко он влез. Как высоко стремился и дальше, назад не глядя, волоча за собой тяжелую цепь; звенья ее сомкнулись плотней, когда дернулся острый кадык. У этой цепи не было замка. Однажды Сатит полетит вниз и Хастура утянет за собой. Но главное — так он решил — тогда они будут — падать — вместе.

***

«Самыми опасными изменениями всегда оказываются те, которые происходят незаметно», и будь у Хастура шанс, он сказал бы себе эти слова Нозари еще раз. Вколотил в голову, ввел под череп, убедился, что усвоена каждая буква. А потом все равно бежал бы к Мари. Они начали проводить вместе больше времени. Оба друг другом утоляли свои печали, но — печаль-то эта была у них единая на двоих, однако ни один не смел говорить о ней первым. Вскоре их встречи зачастили настолько, что изменения, которые происходили с Мари, стали совсем незаметны для Хастура. Она уперлась ладонями в туалетный столик и тяжело выдохнула. Упрямый корсет никак не желал тянуться должным образом и прятать живот, только давил на ребра, грозясь ими проткнуть легкие. Воздуха совершенно не хватало, и Мари боялась представить, как ей жить дальше. Чтобы побороть головокружение, она подтащила себя к окну и распахнула створку. В комнату ворвался грохот дождя. Принцесса жадно приникла к изящным решеткам, и брызги лизали бледные щеки, питая их цветом, как летний бутон. Бутонов в Амнисе не будет еще долго: на жухлой траве лежал вчерашний первый снег — нелепая шутка холодной ночи. «Это к лучшему», — кивнула себе Мари, ведь чем скорее вступит в права зима, тем скорее принцесса сможет кутаться в объемные шубы и шали, отложив до весны корсет. Хастур как раз подарил ей чудесную накидку: обернул бережно плечи и сказал оставить себе… «Ну конечно, Хастур, — подумала она следом, отдирая себя от подоконника, — я совсем забыла про Хастура!» Двор встретил ее водой, безумной, безудержной, словно Ама рвалась из берегов и решила топить столицу, словно осень отыгрывалась последний раз, готовясь хорониться под снегами, словно небеса отчаянно тушили страшные пожары, которых боялись даже звезды. Мари чувствовала себя виноватой, поэтому не стала посылать стражей, а сама развернула багрово-рыжий — в тон Мортатской душе — зонт и ринулась в дождь, к беседке в сердце облетевшего сада. Хастур вскочил на ноги, едва заслышав ее шаги, но тут же опустился на колено, чтобы поцеловать тыльную сторону ее ладони. — Извини, что пришлось ждать, — неловко ответила на приветствие принцесса. — Ничего, — мотнул головой советник, и влажные пряди, потускнев до олова, гладили его по вискам. — Я знал, что вы забудете, так что пришел позже. Он врал: по его пальто ползли темные пятна, тушуясь к краям. Так красится хлопок, вымоченный до последней нитки и успевший высохнуть. Под свернутый зонт, упертый в колонну беседки, натекла лужа. — Тебе следовало просто идти в восточное крыло, — укорила его Мари. — Никто не стал бы тебя останавливать. Когда Хастур без доли сомнения уличил ее в том, что она забыла об их уговоре, ей стало не по себе: точно безусловность чей-то преданности ставила ее в неловкое положение вне зависимости от статуса. Хастур заметил это и осветился улыбкой: — Вы велели ждать здесь, а кто ж осмелится нарушить приказ Ее Высочества? — Все правильно, это была проверка! — быстро приняла она правила игры. — Давай возвращаться, тебе нужно обсохнуть, иначе кто в этой дыре будет меня слушаться, если ты заболеешь? — Сыграете мне для профилактики? Вашу любимую? — Да я тебя самого научу! Брызги взметались веером, когда они, вскрикивая от холода, неслись обратно, хлюпали по беспокойной воде, бередили мерную тревогу битого стекла луж. Небо падало, а юность смеялась в груди — Мари поскользнулась, Хастур схватил ее на руки, чуть не выронив оба зонта, — и смех ее отчего-то казался злорадным. Стражи, подоспев с опозданием, укрыли их от дождя с двух сторон, пока Хастур взбирался по лестнице дворца. Ноги предательски дрожали, даром что советник их почти не чувствовал. Сердце бесновалось от осознания, что свою принцессу он торжественно несет на руках, а она — она обнимает его за шею, царственно сложив ладони на плечо. Тени расступались перед ними, и ни одна не принимала форму фигуры в маске. Ни одна не пахла травой и мятой, не ложилась на золотые кудри черным пятном. Не секла длинными пальцами на осколки. Не топила. Мари была здесь — и не было ничего. — Сестренка! Маркэ скатился с лестницы, едва не вспахав ее носом, и кинулся к Мари, которую Хастур предусмотрительно вернул в вертикальное положение. Однако не успела принцесса поймать брата, как парадный холл потряс еще один голос — грозный, могучий и не предвещавший ничего хорошего. — Надеюсь, ты раскаиваешься. Хастур рухнул на колени, сложив пальцы ромбом, и склонил голову так низко, что взгляд уперся в трепетавшую душу. — Милосердия звезд, Ваше Величество… — Я обращался не к тебе. Подойди, Мари. Мари отняла от себя Маркэ и сделала короткий шаг вперед. Ее каблуки звонко щелкнули в тишине, что обернулась вдруг предосудительной, а потом щелкнули еще раз. И еще, пока император Марлон не заговорил. — Ты покинула стены дворца, не предупредив личного протектора, и бродила под проливным дождем без должного сопровождения. Так? — Папа, я была не одна, меня… — Мы не полагаем личность Второго советника компетентным стражем. Ты не выполнила свое задание и покинула покои в неподобающем виде. Так? — повторил он с нажимом, способным рвать зонты и губить посевы. — Так, папа, — сквозь зубы цедила принцесса. Марлон жевал губу, словно надеясь услышать возражения, чтобы расширить перечень преступлений дочери еще на пару пунктов. Уголок его рта был капризно изогнут: эта черта выдавала в Маркэ кровь Мортатов не хуже огненно-рыжих волос, а вот Мари передалась манера по-птичьи клонить голову к плечу, чуть выпячивая подбородок. В случае Марлона такой птицей, вероятно, был индюк. — Я не имею права закрывать глаза на такой список проступков, — рокотал император и добавил извечное: — Так? — Лично я тебе не запрещаю, — возразила Мари. — Но если у тебя плохое настроение… — Ты смеешь мне дерзить, — вскипел тот и сам загрохотал шагами на манер раскатов грома, — это я тебе запрещал. Под тобой натекла лужа, все платье в грязи, а ты серьезно смеешь мне… — Папа, хватит! — Маркэ повис у Марлона на рукаве, как якорь, и взмолился с жаром ведомого на плаху: — Не надо, не ругайся на сестренку, ей сейчас нельзя волноваться, это очень вредно, это может… Мари молнией метнулась к брату и дернула его за ворот. Маркэ ткнулся ей в живот с коротким «ой» и покорно затих, зажав себе рот ладошками. Император выдержал тяжелую паузу, взглядами прошивая детей насквозь, пока от них не остались одни дыры. — С чего бы это, — уронил в молчание он, оправляя украшенные обшлага, — ей вредно волноваться? Маркэ крепко жмурился. Пальцы, так и не отнятые от лица, бледнели от величины силы, с которой принц их стиснул. Мари уставилась в пустоту, оценивая, что хуже: ответить самой или дать отцу додумать ответ. — Такое бывает, папа, — наконец принялась оправдываться она, — у девушек. Это быстро проходит, все хорошо. — Жизнь тоже проходит, Мари, — вдруг заметил император, настолько медленно, что холодная капля успела скатиться по спине от лопаток к бедру. — Ты с начала осени ведешь себя странно. Не вынуждай меня подозревать тебя во лжи. Принцесса нервно сглотнула и хотела оспорить слова отца, однако во рту пересохло — в насмешку сумасшедшему ливню по ту сторону ледяных стен. Ее проняло дрожью, она безвыходно покосилась на Хастура. Советник оцепенел, словно вмерзший в пол, и сверлил взглядом свое отражение: влажные пряди улеглись по плечам шедевром ювелирного мастера, ладони — все еще в ритуальном приветствии. Мари стало страшно от мысли, что он поймет все первым. Хастуру тем временем было страшно от мысли, что он все понял. — Папа, мы можем обсудить это потом. — Нет, я услышу объяснение прямо сейчас. Марлон, казалось, забыл о существовании свидетелей в лице Хастура и нескольких стражей, либо намеренно оставил их в зрителях, чтобы влиять таким образом на дочь или использовать их позже. Его терпение явно было на исходе. Сложно было угадать, что именно вывело его из себя — еще до возвращения принцессы, — раз он так взъелся на Мари. «Вероятно, — предположил Хастур неосознанно, — выдумщик Сатит обрадовал ребят очередной приблудой для отвода души». А может, Маркэ снова вмешал в чернила желатин. Впрочем, выглядел Его Величество так, будто кто-то выкорчевал из императорской короны все рубины. Хастур всеми силами старался не думать о том, что он понял на самом деле. — Папа, я уже сказала… — Твое платье, — перебил тот и стиснул на секунду зубы до вздутой у челюсти жилки, — сильно промокло. — Я сейчас же переоденусь, если ты позволишь. — Ткань прилипла к телу, Мари. Девушка вздрогнула и обняла себя руками за живот, делая вид, что ее колотит от холода. — Мне… — Ты в положении. Ужас накатил волной, что крушит скалы и столицы уводит на дно. В ушах звенело, точно Хастур действительно ушел под воду, не смея противиться судьбе, которая оказалась предрешена задолго до того, как вдалеке зашумела стихия. То, что его мысль озвучили вслух, делало больнее. То, что это был не вопрос, делало больнее стократ. Скрип — нож по зеркалу, — и очертания фигуры Мари — плотно схваченной влажной тканью — она подчеркивала все, что должна была скрывать, — метнулись в сторону, ее рот открывался, она что-то кричала. Голоса сливались в мутный гул, как шум дождя. Хастур опустил голову обратно и посмотрел себе в глаза. Где-то на задворках сознания встал на место кусочек разгаданной тайны, собрался картиной — недописанной, еще без рамки, — пока все вокруг летело на куски. — Подрыв репутации величайшего рода! О, бесчестье… Первая принцесса — малолетняя потаскуха! — Это был мой выбор! — Разумеется! Всегда знал, что ты пойдешь в мать. — Не смей говорить так о ней! Она ненавидит тебя, и это только твоя вина! — О, мне бы очень хотелось, чтобы рождение кронпринца было моей виной, но эта честь выпала какому-то безродному оборванцу. — И даже оборванца она полюбила больше такого, как ты!.. — Вот как? — гремел Марлон, и по его виску тянулись выпуклые вены. Кровоподтеки вспоротой ярости. Низвергнутая в Трущобы гордость. — Тогда поделись, на кого же пал твой выбор! Унаследовала от матери вкус, а? — Я унаследовала сердце! — парировала Мари, так похожая на него. Уголки рыжих бровей дергались, как языки пламени, сушили слезы, едва те касались ресниц. Она — кулаки сжимая до месяцев на ладони, разжимая до зуда в жилах, — свирепо цеплялась за каждое слово в беспомощной, бессмысленной надежде отсрочить неизбежное, уязвить глубже, ранить, укусить. Сдаться отцу значило для нее принять оскорбление матери. Сдаться — предать свою любовь. — Поверить не могу, во что ты превратилась. — Марлон был раскален эмоциями, глухой злостью гудел. Тон рвался с поводка. — Я воспитывал из тебя достойную преемницу. Императрицу! А ты — позор на мою голову, мое родное дитя, светоч Амниса! Ты должна была занять трон с равным тебе мужем, вести с ним империю через невзгоды рука об руку… — Он стиснул виски пальцами и закрыл глаза; так разочарование скребется под череп колючими когтями. — Готов спорить, ты и не знаешь, где теперь тот, кто тебя опорочил! — Зна!.. Знаю, — вспыхнула Мари и сразу отступила. Она повторяла ошибки своего брата. Ошибки отца. — Замечательно. И кто же это? — Он навис прямо над ней, уперся взглядом в лохматую макушку, вот-вот — и начнет сверлить. Принцесса тихо дрожала. — Тот кретин из Тильфесов? Вшивый горец, который всю стражу оприходовал? Или, может, тебе нравятся постарше? Спившийся Биатисс? Голгоросс, этот псих? — Марлон невыносимой тяжестью клал имена на упавшие плечи. Молчание Мари бесило его пуще любой дерзости, и он, выискивая слабое место, обвел глазами холл — точно мечом махнул. — А, конечно! Этот смазливый выскочка из Яртоссов, не зря он за тобой хвостом таскается, да? Или… — Опасная догадка скользнула в его тон, он замедлился в речи, прежде чем озвучить страшное. — Или, может… — Да! — перебила Мари, — да, это он, — вздернула голову, — папа, — паника невыразимая, оторопь, осечка, — ты прав… Это Яртосс! — Что?! — взвыл Хастур. Он, ломаясь голосом, истонченным и взвинченным, будто вопил маленький Маркэ, одной гласной, высокой, надрывной, выплеснул весь свой ужас, что настоялся в котлованах зеленых глаз и жег теперь язык. А сам принц — бегущая строка взгляда от сестры к отцу — остолбенел с открытым ртом, не издавая вопреки своему обыкновению ни звука. Мягкое детское лицо разворотило жалкое, почти трогательное выражение, какое случается со взрослыми, когда все рушится на глазах. На Маркэ оно смотрелось нелепо — жутко. — Это правда, — звонким шепотом продолжала Мари, — он принудил меня, папа, я ничего не могла поделать, и он… — Я так и знал, — объявил Марлон. Шумно выдохнул. — Второй советник. Как же. Убирайся к себе, — рявкнул он дочери, — проводите ее, — кивнул оторопевшим стражам, — а его — вон отсюда. В камеру. Я сам назначу дату суда. Дай мне силы, Мормо, не поубивать там никого… Вон! Хастур ощутил, как по венам снова забежала кровь, когда его вздернули вверх. Ноги затекли, завернулись в тысячи иголок, отказываясь подчиняться. Он хватанул ртом воздух — озон да запах молний — и закашлялся от толчка в спину. — Это не!.. Марлон хлестнул рукой — отсекая голову мечом, сбрасывая гильотину, — и дух вышибло еще одним пинком. Мари быстро отвернулась, как только встретилась с Хастуром глазами. Он не успел ничего в них разглядеть. Он вообще не мог представить, что было у нее в голове — нет, что было у нее на сердце, которым она так хвалилась. Как в тумане: Мари ступила на лестницу, поманила Маркэ, но Марлон вновь рыкнул на нее, и она, подобрав грязный подол, зашагала прочь. Принц, казалось, даже не заметил ее жеста: он весь съежился, застыл в моменте, боясь двигаться за секундной стрелкой дальше. Будто остановился на распутье, пока сзади, нагоняя, гудел локомотив и в спину светил, не моргая. Хастура тащили мимо него. Маркэ рефлекторно поднял голову, втянув ее в плечи, когда каблуки заскребли по зеркалам. Его глаза были круглыми, рыжими, как поездные фары, однако душа всегда сияла ярче. Советник увидел ее — там, в глубине прутьев клети, искреннюю и живую, он почувствовал ее страх, позволил чувствам коснуться кристалла. Разложил на лучики солнце, на тонкие огоньки — пожар. И тогда голос вернулся к нему. — Он знает! — выпалил Хастур. — Его Высочество Маркэ, Ваше Высочество, вы знаете, что это не я, вы ведь все знали с самого начала! Его опять встряхнули, призывая умолкнуть ради общего блага. Марлон, впившись в поручни, грозно зыркнул через плечо. За ним, в разрезе огромного окна, надрывался дождь. Его тоже никто не слышал — он хлестал по стеклу, полз беспомощно вниз, но лишь терялся эхом под потолком, сливался с треском свечей. Принц растерянно мялся. К подбородку скользнули первые слезы, линия губ треснула с тихим всхлипом. Однако он молчал. Смотрел, как Хастура волочат прочь. — Вы не можете оставаться в стороне, вы знаете, что я невиновен, вы знаете, кто виноват на самом деле! Вам нужно просто сказать, ну же, это несложно, правда? — увещевал его Хастур, ловил отчаянно взгляд, тянулся навстречу. — Будьте честны! Скажите это! Это… Сатит! — Имя на языке осело желчью. Он судорожно сглотнул. — Н-не лгите перед лицом Мормо, ну же, это был Сатит, вы ведь знаете это! Пожалуйста! Пожалуйста! — Заткните его! — Папа! — Пожа… Душа клацнула по полу. Хастур рухнул, хлопнув мокрыми складками плаща. От тупого удара в затылок он потерял сознание. Не успели золотые локоны улечься по зеркалу витиеватым узором, его уже схватили под руки и потащили за порог. Маркэ сдавил рыдания, набрал в грудь воздуха и бросился к отцу.

***

Сатита объявили в розыск на следующий день. Той же ночью на Вишневой аллее, которая соединяет Верхний Амнис с территорией дворца, нашли полторы дюжины трупов. Они были аккуратно выложены под раскидистым деревом, на — почти — белоснежном снежке, головой к главным воротам, — и все одеты в форму стражей. — Ага, вот этот из моего отряда… И он тоже, — кивал Ноден, указывая пальцем на тела. Их было легко опознать: всех стражей застрелили из лука и совсем не уродовали, даже веки опустили. Не то со вкусом подошли, не то с жалостью. — Ни одного новичка, кстати, все окончили Академию не меньше трех лет назад. Это может что-то значить? — Я запишу, — мрачно отмахнулся его напарник, — а там уж пускай в Сенате сами разбираются, что все это значит. Ноден был первым, кто обнаружил тела: он обходил территорию с рассветным патрулем, когда вдруг почуял запах крови. Инстинкты погнали горца вверх по склону. Теперь у его ног лежали те, с кем еще на прошлой неделе он пил в казармах и кого в шутку пугал горским захватом. Только вот Ноден не знал, что ночами его товарищи вылезали из постелей и по этой самой аллее ходили жечь свечи под проповеди о том, что таится за Цепью и живет в душах Мортатов. Эти стражи — как и некоторые торгаши, которые примкнули к обществу Первоначала в поисках легкой наживы или дорогих сведений, — не вызвали у Сатита доверия с самого начала: их преданность короне или собственным принципам была слишком высока. Как только личные информаторы доложили ему о том, что Маркэ между правдой Сатита и истиной Хастура сделал выбор не в пользу лекаря, он принял меры. Всех тех, кого можно было подкупить наградой за поимку ветериса, пришлось устранить. А самому Сатиту — залечь на дно. Он продолжал назначать собрания, так как заранее успел разработать систему оповещения всех посвященных о том, где и когда пройдет встреча. Он был готов к тому, что на него объявят охоту, к тому, что общество заклеймят культом, но все это было для него фантиками, мишурой — муравьями на лестнице, которую он в скале прорубил себе сам. Единственное, что имело значение, — последняя ступень. Его цель — игра, что стоила свеч. И пускай этими свечами были чьи-то души. Сатит выжидал. Забота об императорской семье всей тяжестью легла на плечи Нозари. Цепь придворного лекаря натирала шею, щеки нещадно шелушились, расходясь сколами да ранками колючими, и он едва справлялся. Впрочем, особыми мучениями он не терзался: напротив, смеялся над судьбой. Прикидывал, какие уроки извлечет из ее причуды на этот раз. Думал, с кем будет делиться советами, раз уж Хастур его не слушался. Хастур смеялся тоже — звонко и весело — над тем, что остался один. Это было сложнее, чем безответно любить обоих. Ненавидеть их. И любить одновременно. Ждать, пока они умрут. Пить в одиночестве, не пьянея. Не согреваясь. Только придя в себя, Хастур рассказал Марлону о том, что Сатит болен мельницей, которую привил себе искусственно, однако Мари после их близости, как подтвердил Нозари, не заразилась. Чистая кровь Мортатов — зернышко черного пламени, если верить Сатиту, — надежно берегла ее от мора. Хастур неосознанно ставил себя на ее место и хотел умереть. Он с радостью взял бы Сатита за руки и провел по Вишневой аллее прямо в зал суда — или хотя бы воткнул ему в сердце пару игл, — однако лекарь умело затер все следы и умудрился скрыться даже от Хастура. Благодаря тому, что Сатит прятался прицельно от советника, которого понимал лучше любой алхимии, все его меры работали безупречно. Возможно, Хастур подсознательно был рад и этому. Возможно, так ему было проще — ждать, пока он умрет без него. С Маркэ ему раньше не приходилось общаться: Хастур любил детей и отлично с ними ладил, очарованный наивной искренностью, просто в этом не появлялось особой нужды. Из Мортатов его интересовал только один человек. Зато теперь возник повод: советник официально просил у принца аудиенции, выказывая свое уважение, и благодарил за то, что не остался в стороне. Маркэ был совершенно разбит и не представлял, как должен себя вести, но кулек сладостей быстро убедил его в правильности сделанного выбора. Кинув сразу несколько конфет в рот, принц признался, что Хастур стал бы хорошим лекарем — и тут же подавился. Хастур хлопал принца по спине и старался скорей выбросить из головы его слова. Расстались они на теплой ноте. Через месяц Маркэ пропал. Принц просто исчез; вот он копошился в снегу, месил дорожки для первых весенних ручейков, возился под строгим надзором Ултара, затем книжки с картинками листал, отказываясь упрямо ложиться спать, побежал зубы чистить — и вот его не стало. Дворец шатался от ужаса. Марлон поднял на уши все Министерство, бесчисленные отряды стражей вычесывали каждый эс верхнего уровня столицы, звезды прятались под снежные шапки, спугнутые диким топотом. Император рвал волосы, прекрасно понимая, что виноват здесь не каприз мальчишки. Это было похищение — которое спланировали тщательно и провернули явно не без помощи придворных. Но когда он догадался о мотивах похитителей и приказал срочно сажать Мари под замок, было уже поздно.

***

Зима дышала морозной свежестью. Студеная ночь куталась в облака и с переменным любопытством глядела на Плато, мигая заговорщицки вершинами Ромба. Снег со скрипом мялся под ногами Мари, пока отголоски всеобщей паники таяли позади, словно неслись из другого мира. Принцессе приходилось держать живот, чтобы не валиться, а шагать по-человечески, но поясницу все равно ломило: словно что-то обвилось по талии и тянуло к земле. Она пробиралась через сад, надеясь найти Маркэ в том месте, куда сама в его возрасте сбегала со скучных занятий. Стражам, к тому моменту не получившим еще приказа Марлона, она велела за ней не следовать. Если бы кто-то прознал об укромном уголке юных Мортатов, их жизнь стала бы чуточку сложней и неприятней. Там они пережидали вспышки родительского гнева. Там делились сокровенными тайнами. Там — изменения неприметные, течение времени и долгое лето — Мари встречалась с Сатитом. Она тихо охнула, когда ощутила толчок под ладонью на животе. Боль схватила ее за бедра, заставив упереться в ствол дерева. Мари ковыляла от восточного крыла не больше сотни метров — островки снега перемежались грязными лужами, вязкими, как чернила с желатином, и ноги приходилось вытягивать силой, — а уже устала, хотя срок еще не подошел. Сказывались тревоги того года. Цепочка следов тонула в густой жиже, она сводила раны быстро, как болото. Снег наверняка сойдет до рассвета: искать принцессу будут долго. Мари разрешила себе прикрыть ненадолго глаза. Торопиться некуда. Маркэ скоро вернется домой. Страх отбросил ее в сторону, когда черная кора разошлась в стороны с пронзительным треском. В ничтожном мизинце от того места, где только что был кончик ее носа, вонзилась стрела. Оперение еще вибрировало, а Мари, закрыв голову руками, уже обежала дерево по дуге. Она приникла к стволу с другой стороны и прислушалась. Сердце по-заячьи стучало в горло. Пальцы дрожали, впившись в подол. Кому она могла понадобиться? С чего бы кому-то покушаться на нее сейчас? Что это было? Выждав минуту, принцесса осторожно высунулась из-за дерева. Сад негромко дышал: окрики со стороны западной части дворца, скрип ворот, резкий металлический лязг. Но здесь — никого. Только зыбкий шелест. Мари повернула голову на звук. Древко стрелы, уже отпевшей свое, было обмотано полоской бумаги. Ее края шептались с утренним ветром, поверяя ночи тайны своего содержания. Стрелу нельзя трогать, решила Мари, наслышанная о разнообразии ветерских ядов от чистокровного дитя Миис. То, что ей не целились в сердце, не значило, что ее не хотели убить. Она стиснула рукоять кинжала. Теперь она всегда носила с собой скромное оружие; эффективность десертного ножа показалась ей недостаточной. Лезвие рассекло древко, и к ее ногам бесшумно упала записка. Мари пришпилила бумажку к земле, подцепила носком, развернула, замерла. Ей было страшно, настолько страшно, что она боялась забыть, как читать, страшно, что лучше бы и правда забыла. Она думала о Маркэ — горло перехватило. Буквы расплывались. Она набрала в грудь воздуха, зубы стиснула и опустила взгляд. «Приходи к алтарю, милая», — сказал ей неряшливый почерк. В глазах стемнело: живот вспороло огнем.