Искры над водой

«Вы думаете, боги жестоки, не так ли?» — сказал как-то Нозари, когда Хастура привели ставить первую клеть. Хастур — полтора метра роста с кудрей на макушке, кулачок — не больше души, — мялся с ноги на ногу, оставшись с легендарным алхимиком наедине. Ему было восемь лет, и слухи о безумстве Нозари взрастили в нем предвзятость. Он так и спросил: почему Первые обрекли на такое своих детей? Нозари — однажды умерший, обреченный скорее на жизнь, — гладил маленького советника по голове, давая привыкнуть к своим рукам, и продолжил: «Не будьте к ним несправедливы, ладно? Они не жестоки — им просто все равно, ясно? Для них весь наш Амнис — ничтожный клочок земли далеко внизу. А мы каждый день лишь оттягиваем момент, когда их тяжелые ступни смешают нас с дорожной пылью. Это неотвратимо, ведь так устроен мир, правда?» Хастур был умным мальчиком, но все равно растерялся от таких сложных фраз. «Однажды все изменится, — неуверенно произнес Хастур. Старший брат обронил эти слова за вчерашним обедом, и тогда столовая окунулась в неловкое молчание, пока отец с опозданием не кивнул. — Мы сами изменим мировой порядок…» Нозари же печально улыбнулся. «Вы очень умный мальчик, да? — Он снова потрепал его по золотым вихрам — уже инстинктивно, не сдержав щемящего порыва. — Но вам стоит пораньше запомнить, что не все изменения ведут к чему-то хорошему, хорошо? Некоторым из них лучше никогда не случаться, — вздохнул лекарь, плотнее усаживая на переносице толстые-толстые линзы, — а самыми опасными всегда оказываются те, которые происходят незаметно — так медленно, что не ощутишь поначалу. Поэтому, Ваша Светлость, — он поднял голову, и очки на миг расчертила искра, — сделаете мне одолжение? Обещаете мне быть внимательней?» Хастур с ним согласился. И нарушил обещание в ту минуту, когда упросил познакомить с Сатитом. Он честно старался быть неглупым — но так ведь тянулись руки… И руки его нещадно трясло: пустота в них стала непривычной. Всякий раз, оставаясь наедине с собой, Хастур думал только о том, когда уже капканом вмажется в белые локоны, когда на себя дернет, когда укусит за ухо, нос щекоча волосами. Когда в груди прекратит колотить и хлынет приятная истома. Однако остаток дня он проведет один — под колокольный гомон сердца и сорванные вздохи в ладонь. Виновен в состоянии советника был вовсе не тот придворный лекарь, который обычно доводил его до грани: тем вечером Нозари сковал душу Хастура третьей клетью. Боль до сир пор мерцала в груди, вальяжно крутя на палец ребра. Огонек за стенками кристалла бунтовал, грыз истошно иссиня-черные прутья, свирепо опаляя кожу. Вино, как всегда, не помогало, и Хастур, изнуренный тяжелым днем, уповал на милость времени: «Скорей бы домой», — молил про себя он. Дома тоже ждало мало хорошего. Старший брат, Тулакс, долечился от побочных эффектов покушения, которое предварило возвращение Хастура в Амнис, и выселился из госпиталя в обратно родовое гнездо. Там Тулакс готовился вернуть пост Второго советника, который на время занял Хастур после смерти отца. Ключевым пунктом «подготовки» выступил скромный бал в доме Яртоссов, где высший свет должен был выказать новому Второму советнику свою радость и желания крепкого здоровья. Хастур посудил, что может сделать это лично, а потому благополучно прогулял пиршество в честь назначения брата. Справедливости ради нужно признать, что Хастур был занят. Пока Тулакс оставался недееспособен, тот наворотил в Сенате дел и теперь в срочном порядке с ними разбирался. Больше всего проблем доставила просьба Сатита потратить часть бюджета, который выделил Мариек, на выкуп трех сотен самых дешевых клетей. Лекарь собрался своими руками одарить жителей Нижнего Амниса минимальной защитой, выставляя главным мотивом чистый альтруизм. Если бы Тулакс узнал, чем промышляет его младший брат, он пришел бы в ярость, как ни оправдайся: Хастур и шантажировал Иерофанта, и запрещенную организацию спонсировал, и поставки клетей направлял в Трущобы — поди объясняй еще, что пользы от твоих действий больше, чем вреда: еще напросишься на лекцию о чести главы дома и гордости поколений. С годами тайная мечта Хастура сплясать на могиле отца не исчезла, а Тулакс его в этом желании не только поддерживал, но и укреплял. Они с бывшим советником были очень похожи — только глядели на разные полюса. Хастуру со стороны было видней. Легче от этого, впрочем, не становилось. Хастур всегда чувствовал себя лишним в родном доме. Прыгая сейчас на кочках в экипаже, он мог надеяться лишь на то, что к его приезду от праздника останутся только следы. Он лениво плел косички из бахромы сиденья. Когда кривые колоски выстроились по всей длине покрывала, он пересел на другую сторону и принялся вязать косички там. Нити выкрасили в благородный желтый, однако в сумраке можно было представить их белыми. Стоило Хастуру дойти до середины, луна кинула на его тонкие пальцы чуткий взгляд — сквозь окно тряского экипажа она взирала на землю холодным глазом палача. Узкие зрачки кратеров — блики ножа гильотины. Шустрый луч последний раз мазнул по щеке, когда на дорогу упала тень, и ночь перебил грохот. Хастура швырнуло назад, размазав плечами, и дух выбило из тела, когда спина мощно врезалась в стену. Треск, гомон, ржание лошадей, визг колес, хруст вспоротой обивки — месиво звуков оглушило советника. Его тело безвольно опало на пол экипажа и начало катиться куда-то вниз. Лишь подняв ошеломленно голову, Хастур заметил перед собой оскаленную пасть — осколки досок. В грудь ткнулось острие, и тогда он понял, что случилось. Половину экипажа откусило упавшее дерево. Щеку объяло огнем: ее расцарапала еловая ветвь. Хастур вскочил на колени, бросил себя прочь, толкнулся от сиденья и вылетел на улицу. Темнота проглотила его с головой. За миг до того, как мрак вжал морозные пальцы в его глазницы, он заметил — над пнем на холме — ореол жуткого света и сталь наготове — поцелуй луны — чей-то силуэт. В следующий миг кончик его плаща пришпилил арбалетный болт. Пригнув голову — легкая мишень — роскошь золотых волн, — Хастур изо всех сил рванул плащ и на бегу перепрыгнул огромный ствол. Увернулся снова. Нырнул в укрытие ветвей. Тут и там свистели болты — лишь немного уступая течению секунд, строгий метроном, грозная поступь смерти. Огибая раскушенный экипаж, советник лихорадочно соображал. Арбалет — хороший выбор: его с равной охотой используют и горцы, и уроженцы Амниса, даже ветерисы не брезгают при нужде. Кто бы ни заказал младшего сына почившего Второго советника, он подошел к делу со вкусом. Хастур в полном ужасе пришел к выводу, что не знает ни единого человека, который по-настоящему желал бы ему смерти. Это было первое покушение в его жизни. Интересный опыт, решил про себя советник, жаль было бы умирать в самом начале такого увлекательного пути по ножам. Столько всего не пробовал: необъятный каталог ядов, прыжок с обрыва, стрела в сердце, кинжал из подворотни, падение с лестницы; а тут — дерево. Ему слишком любопытно, чтобы сдаться с первой попытки. Убийца тем временем делал все, чтобы первое покушение стало для него последним. Вероятней всего, незнакомец рассчитывал уронить дерево на дорогу, чтобы отрезать герцогу путь, но по счастливой случайности — либо из-за короткой заминки — попал прямо по нему. Кучер умер на месте — Хастур едва не поскользнулся в луже крови, что натекла из битого черепа. Одну лошадь погребли под собой массивные еловые лапы. Вторая, взмыленная и перепуганная, брыкалась в узде: ей всего лишь оцарапало бедро. Она пронзительно заржала, когда Хастур разрезал поводья, что спутались о ветки, и вскочил на нее верхом, тут же вмазав по бокам каблуками. — Давай, моя хорошая, — взвыл советник, когда буйное животное встало на дыбы, огладил по шее, и новый болт цапнул плечо. — Вперед! Под щелчок взведенного арбалета лошадь цокнула копытами и сорвалась с места. Вместо снарядов Хастуру вслед летели проклятия.

***

Костеря всю императорскую семейку на чем свет стоит — убийцам такая магия слов неподвластна, — Сатит бежал по винтовой лестнице вниз. Свечи мигом гасли, стоило ему метнуться мимо и махнуть по пути плащом. На самом деле ему некуда было спешить: в логово лекаря гнала злость. «Иногда опыт, — сказал ему Нозари, — превыше таланта, — когда Ее Величество императрица Амниса сковала душу лекаря связью, — а честность ценится больше откровенности, — стоило Сатиту рухнуть на колени, — понимаешь?» Сатит с радостью бы ответил, однако, когда императрица нитью дернула его на себя, он сорвался с цепи и волей инстинкта бросился вон из ее покоев — спасаться. Он трижды оступился на лестнице, едва не свернув шею. Страх уже отступил: в голове зудел вовсе не он, а гнев на свою трусость. Парой дней ранее Хастур предложил Сатиту оказать Мортатам не только медицинскую помощь, но и конкретно психологическую: мол, поболтаете по душам, даром что Маркэ тебе в рот смотрит, заодно о здоровье императрицы справишься, велика забота. Сатита, конечно, интересовала исключительно личная выгода таких бесед — и все-таки он сделал вид, будто поддался на уговоры. «А ведь матушка Мари, она тоже… чистокровная Мортат, верно?» — спросил он тем вечером у Нозари, листая справочник по прикладной психологии. Лекарь глянул на него как-то мрачно. «Думаешь, она стала бы врать об этом так же, как о своей болезни?» «А она, значит, врет?» «Его Величество заточил ее за измену, разумеется, им пришлось выдумать красивую легенду о ее неизлечимом недуге, не так ли?» Сатит мотнул еще страницу и широко зевнул от скуки. «Что ж, посмотрим, чем она там под домашним арестом еще разболелась…» Императрица сошла с ума. Едва Сатит завел речь о ее сыне, она оскалилась, как голодная волчица, и с рыком кинулась на него. Нозари насилу удержал ее под мышки — и сам чуть не сложился пополам. Ощутив трепетное касание к плечу, императрица всхлипнула и упала в руки лекаря. «Я даже не помню его запаха… — глухо ныла она, пока Нозари гладил ее по куцым рыжим волосам. — Мой маленький Маркэ…» «Ваше Величество, так ведь решил ваш муж, правда? — ворковал он ей на ухо. — Его Высочество — ваш грех, а разлука с ним — ваша кара. Вы же не будете спорить с законом?» «Я не… Я просто хочу увидеть его! Я хочу…» Она осела в объятьях Нозари и опустилась на колени, тиская изящными кулачками ткань его мантии. Сухие рыдания колотили ее тело. Сатит внимательно оглядел это действо и решил попробовать еще раз. «Вы так сильно любите его, да? — ласково начал он. Императрица смерила его мутным взглядом и горячо закивала, точно не смея подобрать слов для описания своих чувств. — Тогда позволите избавить вас от этого тяжкого бремени?» Тогда это и случилось — горячая вспышка, клик ярости, удавка на шее. Лишения душили императрицу так долго, что сам намек на них лишал ее человечности. Сатит по незнанию подобрал слова неграмотно — и, самонадеянный от кончика белого хвоста до макушки, заплатил сполна. «Иногда опыт превыше таланта». Какая удача, что уж эксперименты Сатит проводил регулярно. Он по-звериному улыбнулся мимолетному отражению в зеркале пола: ладно — наверстает. Найдет свой подход даже к этой бешеной дамочке, если вынудит хитрый план. А пока ему хватало одной Мари.

***

Хастур вломился к нему часом позднее — когда душа отбушевала и огонек в капкане камня почти стих, а самооценка строила новые крепости, сжигая шаткие мосты. Сатит привычно откинулся на алый атлас и грациозно пригубил мундштук. Хастур больше не спрашивал, что он тут делает. — Прискорбная весть! — с порога ошарашил его советник. — Есть повод для радости. — Ты скрестил хорошую новость с плохой? — предложил лекарь, скептично глядя на две бутылки вина, которые тот водрузил на стол. — Кто-то умер и вдруг воскрес? — Почти угадал. Тулакс, мой старший братец, вернулся домой и закатил пир горой. Я из-за возни с твоей аферой пропустил все веселье, — с компрометирующей смешинкой заявил Хастур и пристроился на диване рядом, — зато он приберег для меня самое главное. Вот она, братская любовь, а? Сатит с изумительным ехидством вскинул бровь. — А чего ты сюда-то приперся? Хвастать добычей? — Ты глупый совсем? — Хастур уязвленно вздернул нос. — Я пришел с тобой делиться. Винище дорогущее, когда тебе еще такое перепадет? Демонстративно фыркнув, советник перегнулся через лекаря, взял одну бутылку и лихо выдрал пробку. Воздух между ними наполнил терпкий аромат — изыск и гурманство, сладость и горчинка, хмель и дурман. Мята и виноград — таким становился мир, когда они были рядом. А Сатит — природный дар ветериса и талант целителя — учуял еще один запах. Он выхватил бутылку из чужих рук и поднес на миг к носу, затем вскочил с дивана, крепко взял Хастура за локоть и рванул к себе, вздернув на ноги. — Ай, ты что творишь? — шипел советник, пока лекарь тащил его за собой. — Больно! — взвыл он, когда ногти врезались в кожу. — Эй, Сатит! Отпусти, мне больно! — Смотри сюда, — приказали ему. Сатит толкнул его к стеллажу, заставленному от края до края горшками с чудными растениями. Убедился, что Хастур испуганно следит за руками, и плеснул вина в землю. Листья обрызнутого цветка быстро пожухли, а лепестки осыпались пылью. Хастур поднял голову, и их взгляды встретились. Сатит молча смотрел, как зрачки напротив него сужаются до крохотных точек. Гениальный в своей сути оратор — он молчал не потому, что держал паузу, красноречивей любых пышных фраз, но потому, что впервые не мог найти слов. Хастур повел плечом, и Сатит наконец разжал хватку, будто забыл о том, что все это время сжимал его локоть. — Странно, — только и сказал советник. — Что это за яд? — Я не дам тебе рецепт, — холодно съязвили в ответ. — Симптомы отравления почти неотличимы от мельницы, только не влияют на душу. Кожа начинает трескаться и опадать, тело высыхает изнутри, и в результате смерть наступает от полного обезвоживания за пару-тройку месяцев. — С явной неохотой он добавил: — Его принесли в Амнис ветерисы. Он не очень популярен, потому как сложен в изготовлении. Его даже в высших кругах используют редко. — Какая честь для меня, — отстраненно заключил Хастур. Сатит грубо тряхнул его за плечи. — Милый мой, ты крышей поехал? Тебя родной брат чуть в могилу не уложил, а ты еще стоишь и шутки травишь? Ты осознаешь ситуацию вообще? — Нет-нет, это какая-то… ошибка. К тому же мне не в первый раз переживать покушения, тут явно виноват тот же негодяй, который уронил на меня дерево… — Дерево?! — Да там ерунда, — вяло отмахнулся Хастур, хотя считал себя обязанным пояснить: — Я возвращался вчера из дворца, и по пути на меня упала огромная елка. Потом меня пытались застрелить, очень усердно, к слову, однако я удрал. Одну лошадь придавило насмерть… Бутылка разлетелась вдребезги прямо у его ног. Хастур вдруг осекся: ему стало страшно. Сатит не брал его за горло, не кусал в шею, не бил к стене, на пол не опрокидывал, даже по щеке не хлестнул — но словно прошелся по всему списку, когда взгляд голубых глаз изменился. Хастур отступил на шаг. Под ногой хлюпнуло отравленное вино. Он врезался в край дивана и точно бы упал, но Сатит поймал его за грудки. Дыхание лекаря было отрывистым, как у дикого хищника, который только что просил ласки — и вот уже жаждет драть тебя в клочья. Когда он сделал глубокий вдох, их носы на миг соприкоснулись. — Ты… Смени всех слуг, — рыкнул Сатит и снова тряхнул Хастура, чуть от земли не оторвав; по зеркалу чиркнул каблук, словно спичка о коробок. — Возьми уже себе гребанного протектора. Двоих! — Хорошо… — испуганно лепетал советник. — Все столовые приборы обработай, сам, нет, лучше тоже поменяй! — Ага… — И не ходи на следующее заседание! Вообще во дворце не появляйся! Нет, приходи, но чтоб один не оставался, особенно в поместье, понял? — Понял… — Будешь всегда со мной! Под моим присмотром, пока я не отыщу эту тварь, которая на тебя покусилась, ясно тебе? — Всегда?.. Сатит звонко втянул воздух сквозь зубы, точно едва держал себя в узде. В сиянии беспокойных огоньков льдистые глаза отливали рубиновым. Цвет императорской семьи. Он казался Мортатом, что заключил контракт с черным пламенем и теперь испытывал пороги новой мощи в деле — и рядом с Хастуром у его силы не было границ. Тон его голоса повышался с каждым словом, и в конце концов он просто рявкнул советнику в лицо: — Ты слышал меня?! Хастур опустил нервный взгляд на костяшки Сатита и, уложив на них свои пальцы, спросил прямо: — Тебе не кажется это странным? — Он прочистил горло. — То, что ты всего лишь впал в раздумья, когда узнал о покушении на Мари, а сейчас… А сейчас, едва что-то приключилось с Хастуром, — впал в бешенство. Вот что казалось странным. Сатит не стал отвечать. Он выглядел так, будто из него вынули стержень, затем старательно — с азартом и пылом невиданным — переломали по всей длине, а потом пихнули обратно, царапая стенки в кровь. У краешков его глаз плескалась досада, и он лишь вздохнул, отпуская ворот советника. Хастур проводил его с удивлением, точно не верил, кого видел перед собой. Разве мог Сатит — амбициозный лидер, сказочный златоуст, необузданный инноватор — он знал себе цену, он знал, что бесценен, — так печально вздохнуть? Утомленные эмоциями друг друга, они больше не говорили в тот день. Так или иначе Хастура — неподвластного ветерским манипуляциям — уязвил вывод Сатита. Следующим утром он вывел Тулакса на откровенный разговор. Повода усомниться в хрупкой семейной идиллии в словах брата он не нашел. Картина его мира пошла трещинами лишь тогда, когда двое стражей выдали ему повестку в суд. — Вы обвиняетесь в убийстве, — объявил один из них. — А также в покушении, — добавил второй. «Ну, хоть не в мошенничестве», — выдохнул с облегчением Хастур и вежливо уточнил: — Могу я узнать, кого именно я убил? — У вас так много вариантов? — зашипел первый страж, а второй легонько пнул его по лодыжке. — Вы обвиняетесь в убийстве Его Светлости герцога Яртосса, вашего отца, а также в покушении на Его Светлость герцога Тулакса Яртосса, вашего брата, который и подал на вас в суд. — Ничего себе, — не очень искренне удивился Хастур. Он еще не до конца проснулся и сонно тер глаза: истерика случится с ним позже, когда он очухается и впустит в себя сокровенный смысл этих слов. Пожалуй, ему стоило потрудиться и выставить себя менее подозрительным, однако прошлая ночь вымела из него все человеческое. Давя зевоту, он машинально принял повестку и учтиво поклонился: — Спасибо за вашу службу. Рассказать об этом так же невзначай, как об инциденте с елкой, у Хастура не вышло. Паника сшибла советника с ног, стоило ему озвучить имя брата, и Сатит едва успел поймать его в охапку, сцепив пальцы под лопатками. Пока загнанное сердце билось ему в ладони, а Хастур прятал лицо у его груди, лекарь заверил: — Я буду твоим адвокатом. Я сам защищу тебя в суде, ясно? Хастур, кажется, согласился бы, предложи Сатит казнить его прямо сейчас.

***

На заседании присутствовали все сенаторы и добрых три десятка мелких графов: кто ж упустит шанс наблюдать позорное низвержение всеобщего любимца? Тулакс, всклокоченный, суматошный, с пряным оттенком торжества в зеленых глазах — победу он праздновал заранее, — с импозантным видом махал веером и время от времени тяжело вздыхал, чтобы каждый убедился, как сильно он пострадал от рук убийцы своего отца. Кожа на сухих щеках почти стянулась, на лбу еле-еле виднелись жилки ран. Он отказался от прокурора, как и Хастур — от адвоката, решив самостоятельно выдвигать обвинения. Сам Хастур, отчужденный и чахлый, точно набитый ватой, что-то чиркал по стопке бумаг, укрывшись за своим защитником. Играть в гляделки с братом он передумал, только подняв голову. Сатит мурлыкал себе под нос и вязал повыше белый хвост, серебром волос вызывающе слепя аудиторию. Торн Биатисс, молодой Верховный судья, выглядел не лучше подсудимого: ходили слухи, что его жена оказалась при смерти. По нему сложно было сказать, чьей стороны он держался на этом разбирательстве. Призвав зал к тишине, Торн изложил суть дела и первым предоставил слово свидетелю — придворной служанке. Девушка, запинаясь через слово, сообщила, якобы видела младшего герцога Яртосса недалеко от лекарской со странным пузырьком, полным сиреневой жижи. Они столкнулись на лестнице, и герцог был столь возбужден, что даже не извинился. Хастур с глухим стоном уронил голову на сложенные руки, когда вспомнил, почему оказался в таком состоянии. Сатит — виновник всех его бед — на советника не глядел и внимательно слушал показания. Следующим — внезапно — свидетелем выступил Нозари. — Вы утверждаете, что жидкость была сиреневого цвета? — ласково спросил он служанку, и та быстро закивала. — Удивительно, не находите? Ведь яд, который вызывает схожие с мельницей симптомы, должен быть розовым, не так ли? — Для начала выдайте свои показания как свидетель, — приказал Тулакс, щелкнув веером. — В аналитику углубиться мы еще успеем. И вообще: розовый, сиреневый — разница невелика… — Как вам угодно, — любезно согласился Нозари. — Итак, юная госпожа предположила, что господин обвиняемый украл орудие покушения из моей лаборатории, так? Это заявление в корне неверно, поскольку Его Светлость сам принес мне этот яд на опознание. Он нашел его у себя дома, в комоде, за посудой, и не имеет с ним ничего общего, кроме места обитания, — мягко пошутил он и со смехом добавил: — Ох уж эти комоды, не правда ли? — Что за вздор! — цыкнул Тулакс, когда зал пошел рябью шепота. — Позволите мне высказать теорию от лица придворного лекаря? Тулакс успел только снова открыть рот, как вмешался Верховный судья: — Позволяю. — Премного благодарен. Итак, Его Светлость утверждает, что господин обвиняемый чужими руками подстроил отравление бывшего Второго советника, будучи при этом в Храме, а осознав в старшем брате конкурента, решил устранить и его, впоследствии поддерживая его тяжкое состояние, не так ли? — У вас есть повод сомневаться? — надменно заметил Тулакс. — Вы сами оказывали мне медицинскую помощь и убедились, что тот же яд убил моего отца. — Разумеется. Однако у каждой монеты две стороны, согласны? И наблюдая за течением вашей болезни, я мог сделать вывод, что отравление произошло вследствие неосторожного обращения с опасными веществами… — К чему вы ведете? — Не могли ли вы совершенно случайно отравить самого себя, убивая своего отца? Графы принялись роптать, и Торн вновь установил порядок. Хастур слепо пялился своему брату в рот, пока в его мыслях не сложился вердикт. — Абсурд! — взорвался негодованием Тулакс. — За кого вы меня держите? — За чистокровного мерзавца, — подал вдруг голос Сатит. Тулакс захлебнулся гневом, и даже Торн, ошарашенный бесцеремонностью лекаря, не сразу взял себя в руки. Хастур дернул Сатита за хвост, но тот лишь мотнул головой, хлестнув его волосами по щеке. — Полагаю, настала очередь защиты держать слово, — все тем же безупречным в своем изяществе тоном продолжил он, и судья молча развел руками. — Для начала прошу заметить, что я также являюсь придворным лекарем, и, Ваша Светлость, — обворожительно улыбнувшись жертве, — противников вы себе выбирали крайне неразумно. — Ваша честь! — взвился опять Тулакс. — Это оскорбление вышестоящего по рангу! Прошу признать любые заявления этого проходимца недействительными! — Отклонено, — сурово гудел Торн. — Преступления рассматриваются в порядке очереди… — Как мудро, — восхитился Сатит, — выходит, Ваша Светлость, вас казнят три раза подряд: сначала за убийство Второго советника, затем за покушение на герцога, а потом — за клевету! Сатит сладко потянулся и лизнул губы, точно собрался соблазнить еще одного Яртосса. Тот покраснел от злости. Тишина звенела в зале до тех пор, пока Тулакс не нашел в себе силы вдохнуть: он с силой обрушил кулаки на стойку. — Да как вы смеете! Последний слог утонул в шуме: слушатели, очухавшись, принялись наперебой выражать свое мнение. Сатит махнул рукавом секундой раньше, чем молоток Торна встретился с гладью стола, и молчание воцарилось даже без содействия Верховного судьи. Один только Тулакс, оскорбленный до глубины души, продолжал бушевать: — Вы уже доказали, что ваши слова не стоят внимания суда! — распалялся советник, как вдруг лекарь его перебил. — Я, — сказал он, — не договорил. — Вы не скажете ничего нового. С чего вы решили, что справитесь с такой грязной работой — защищать эту дрянь! Тот факт, что он — подлый убийца, которому просто хотелось обогатиться за счет самых близких ему людей, так же очевиден, как… — А теперь я объясню, почему назвал вас чистокровным мерзавцем. Голосом Сатита можно было резать без ножа. Рядом с ним чужие фразы таяли чем-то малоемким и глупым. Открыть рот, пока в воздухе еще витают его слова, — бунт против самой концепции звуков в природе. Ноты его голоса безжалостно сжирали все пространство, где могли быть услышаны, полнили собой абсолютно все, не оставляя надежды на равнодушие. Он входил в комнату — и комната становилась его территорией. Он клал тебе руку на плечо — и ты подчинялся. Объяснение его власти просилось вопреки любым доводам разума: если на Плато и осталась хоть капля древней магии, которая, по легенде, утекла из Амниса вместе с бессмертием ветерисов и волшебством теплых душ, то вот она — в своем апогее — в одном человеке. Хастур за его спиной обнял себя за локти. Там, где он опустил левую ладонь, за слоями пышных шелковых рукавов, под укрытием бинтов, алели пять полос. Отпечатки недавней лекарской заботы. В тот миг они болели куда сильней синяков на бедрах. Сатит звучал искренне — и именно это разило наповал. — Его Светлость никогда и никому в жизни не делал зла. Он не способен на подлость. Он никогда бы не поднял руку на родного отца, а уж вас, своего брата, он уважает безгранично и верит так искренне, что вам должно быть стыдно. Если в семье Яртоссов заведено лить родную кровь из трусости и жажды власти, то я могу лишь сочувствовать Его Светлости из-за того, что он родился в вашем доме. Пережил то, что в свете зовут братской любовью. Принял всю мерзость вашей сути, которую вы одним махом плеснули на него, свалив заодно все грехи. — Сатит обвел Тулакса холодным взглядом, словно коллекционер бабочек, который не может выбрать, куда вонзить иглу. — В таком случае выходит, что вы — чистокровный мерзавец. Как звучит, а? Это был тот самый момент, изложения которого еще несколько недель будут украшать первые страницы газет. Последняя ошибка, которую совершил Второй советник, что занял свою должность на одни сутки, в череде многих. Последнее несостоявшееся убийство. Последний аккорд его безвкусного этюда — заголовки тоже не отличались изяществом. Тулакс, рыча, сорвался с места и бросился к Сатиту через весь зал, грохоча каблуками. Графы ахнули, когда герцог подскочил к стойке защиты, перегнулся через ограду и дернулся к лекарю, точно решил сломать ему шею. Советника швырнуло прочь ударной волной, едва души коснулась яркая нить. Ослепительная вспышка поразила слушателей, как разряд тока, и все свечи мигом угасли. Когда искры растаяли и в голове стало ясней, Хастур открыл глаза и увидел тело своего брата. Тулакса распластало по полу в самом центре зала суда. Ветерская душа выпила из него жизнь до дна в мгновение ока, оставив лишь иссушенный кристалл — совсем пустой. — Он мертв, — деликатно отметил Нозари, оправив узкие очки. Профессионал своего дела в действии. С Хастура сняли все обвинения. На Сатита их так и не вешали.

***

Это правда было в духе Яртоссов: спекулировать и юлить; пресмыкаться и за спину уводить кинжал, целуя покорно руку. Плодить в семье калек: рубить им головы, чтобы по ним идти. Хастур, подверженный влиянию крови меньше всех, стал ее жертвой — а уникальный дар пудрить мозги и зубы красиво заговаривать он наследовал от Сатита, проводя все свободное время у него — в окружении алого. Сатит разрушал Хастура — а тот разрешал и глаза беспомощно жмурил — вода ледяная щипала за радужку — виноград в клочья, — и синяки на талии в холоде совсем не болели. Коснется ли он дна — или под ним еще одно? — Ты убил его, — констатировал Хастур. Сатит недовольно скривился, точно раскусил незрелую сливу, и поправил: — Верховный судья назвал это самозащитой. Несмотря на то, что защищал я тебя. — Фактически это убийство! — Да ему все равно грозила казнь, я просто ускорил процесс! — Ты даже не дал нам поговорить, — как одержимый бормотал Хастур, — вдруг это правда была ошибка, вдруг мы могли прийти к согласию, решить проблему сами… — Следствие подтвердило, что смерть твоего отца — его вина, — бесстрастно отрезал тот. — А тебя он собрался убрать, поскольку нашел твои чеки и решил, что ты в последний день на посту советника слил все сбережения Яртоссов на ковку клетей, чтобы намеренно его обанкротить. — Я мог услышать это лично от Тулакса. — Он заказал тебя наемнику из Трущоб, отравил твое вино и подал в суд. — Он был моим братом! Хастур закрыл лицо руками. После выступления Сатита в суде он чувствовал себя невероятно паршиво. Как будто теперь обязан соответствовать идеальному образу, который тот выстроил на словах. Как будто даже не имеет права больше кричать на него вот так. Как будто трижды задолжал ему целую жизнь. Хастуру уже было плевать, прав он или виноват, или неправ и все равно не виноват, или виноват потому, что прав, или наоборот, — все темное и непринятое, что запечатано в нем с восемнадцати лет, клокотало внутри и бурлило самым смертельным ядом. Вера в людей поставила его на колени у холодного костра, а он-то всего лишь пытался согреться. Сатит замер рядом, убеждаясь, что Хастур раздроблен до основания. Не ждал новых слов, не искал аргументов против. Смотрел в упор; как будто это было все, о чем он мечтал, — смотреть, не отрывая взгляда. Для Хастура смотреть на Сатита — худшее наказание в мире, и Сатит поднял его лицо, лишь тронув слегка губы, — обрекая на пытку. Его спасательный круг — и причина топиться. А затем прижал к себе с готовностью срастись в единое целое. — Был, — все-таки согласился лекарь, — до тех пор, пока ты не вернулся из Храма. Хастур вздрогнул от касания и вывернулся из объятий. — До тех пор, пока ты в порыве меркантильного альтруизма не выдумал одарить Трущобы клетями. — Хас, это не причина, а повод, — спорил Сатит и укорил небрежно: — надо мыслить шире. — Не тебе меня учить, ты вообще голову не включаешь! Сначала во время давки на твоих проповедях гибнут люди, потом ты выдумываешь отравить императора, ни грамма интеллекта в этом человеке! Сатит не менее страшен в своем извечном флегматизме, чем в той ярости, которая людей иссушает за долю секунд. — Ничего страшного, — без раздумий отмахнулся он. — В последнем землетрясении мы потеряли и то больше людей, а Марлон заслужил самой ужасной гибели, ты сам знаешь. — Ничего страшного?! — задыхаясь, повторил Хастур. — Землетрясение — прихоть природы, бесстрастной и безумной, а покушение — это целенаправленное действие конкретного лица! Ты вообще разницы не чувствуешь?! — У меня умер секретарь на той неделе. Его я жалею больше, чем Марлона. — Это не!.. — Он беспомощно схватился за волосы и воскликнул: — Нельзя так просто вешать ценники на людей! Сатит! — А почему нет? В условиях, когда умирает сама земля, не обойтись без сознательных жертв, чтобы в итоге выжили все остальные. В чем я неправ? Вид у Хастура был совсем жалкий, когда он упавшим голосом произнес: — Неужели тебя не пугает сама мысль, что ты убьешь кого-то? — И поднял зеленые глаза, где яд цедился по капле и жег зрачок по контурам — в уголек. — Не просто императора — человека? Сатит коротко посмеялся. — Нозари сказал мне что-то похожее. Я забыл точную формулировку, но перекосило его точно так же. Хастуру часто хотелось дернуть как следует за белый хвост в отместку за постоянные сравнения с легендарным алхимиком — его это почему-то чудовищно уязвляло. Однако тонкость момента — лески-лезвия — обод по горлу — грозила трещинами пойти — вновь развести их по разные стороны черты понимания. Советник сглотнул обиду. — И что дальше? — нетвердо брякнул он. — Ну, мы немного поболтали, и Нозари со мной согласился. Или сделал вид. — Да вы оба… — Хастур осел на пол, сползя по стене, точно ноги больше не держали его на земле, точно ее выдернули из-под него, точно оставили без опоры или надежды в воздухе удержаться. — У него и правда души нет. — Он опустился на колени, уперев локти в сидение кресла, и глухо бормотал: — Такова цена за ту мудрость, которая позволяет вам ставить клети? Отводить от Сатита взгляд — глупость на грани безумия, но Хастур больше не мог на него смотреть. Однако едва бархатный голос отдался в груди, прямо под сердцем все предательски запело — с таким надрывом, что Хастуру стало дурно. — Ой, тебе не обязательно вставать на колени, — лекарь ворковал шутливо, — совсем не стоит, — и тронул его носком ботинка, словно проверив, что тот не уснул. — Лучше садись на них. На мои колени, в плане. — Чего? — Ты, я, мои колени, — лениво объяснил Сатит, гладя себя по бедру. — Ты на моих коленях, — чарующе, маняще, любовно. — Садись, Хас. Хастур вообще не мог найти повода для смеха, но и плакать тоже не получалось. Он не знал, что должен чувствовать, когда таращился в бездонные моря голубых глаз. В Амнисе ведь не знали, что такое море. Его голос дрожал подобно белому флагу на ветру, когда он сказал: — Ты ненормальный. — Виноват, — легко признал Сатит, поднял его за талию и притянул к себе.

***

Место Второго советника официально перешло Хастуру. Он стал полноправным главой дома Яртоссов, а по совместительству — его последним представителем. У него заметно прибавилось работы, однако объем забот рос в прямой пропорции с тяжестью ответственности — и широтой свобод. Качать из Храма бюджет стало куда проще, когда советник получил право подписывать письма своим именем. Иерофант тем временем активно злоупотреблял законом, согласно которому имущество еретиков переходит культу Первого. По всему Амнису полыхали костры. Люди умирали от мельницы, доходы — официальные — становились все меньше, подношений почти не было. Мариек решил так: раз население все равно катится к нулю, пусть несчастный народ принесет церкви пользу своей гибелью — даром что рано или поздно все они умрут. Общество Первоначала, что стремительно набирало мощь, он упорно игнорировал: так сказывалось влияние Хастура, вернее, того, что Хастур успел о Мариеке вынести из Храма. Хастур даже не мог его осуждать в полной мере, ведь все деньги Иерофант спускал на вино. Это была его вера, пускай еретическая, и он своим святотатством планомерно загонял себя в мучительную пытку медленной гибели от больной печени. Они оба убивали себя добровольно — к чему им судья, который на манер Сатита ускорит процесс? Иногда Хастур допускал смешную и наивную мысль, что они — не будь в этом мире ни мельницы, ни Мортатов, ни Нозари, ни Тулакса, ни Мари, не будь между ними ничего, кроме них самих, — они могли быть счастливы. Гипотетически: одна из тех теорий, которые даже для самого лекаря останутся недоказуемыми. Не будь Сатит идейным до одержимости и самоуверенным до безумства. — Почему? — повторял Хастур снова, как одержимый, повторял, будто не вспомнил других слов, будто они не нужны вовсе — пока жар чужого тела обещал палить дотла. — Ну почему ты все это делаешь?! Что тебе от меня нужно? — От тебя? — удивленно смеялся Сатит. Он чуть склонил голову, обвел языком косточку на запястье, лишив упертую в плечо руку всякой силы, и сообщил: — Ничего. Ты просто в моем вкусе. — И чем же я… — Ты умный. Достаточно умный, чтобы не выставлять этого напоказ. Ты меня… понимаешь, — сказал он и тут же загладил впечатление: — А еще страшно, страшно красивый, эти твои глазищи, и волосы золотые, и чувство юмора, вот знаешь, Нозари для меня староват, а ты… — Погоди, первой части мне хватило, — сморщился советник, дернул ладони, едва не уронив лекаря на себя. Белые волосы лизнули горячую щеку. — То есть ты возбудишься, если я скажу, что дважды два — четыре? — Не заставляй меня думать, что я ошибался в тебе. — Я еще и налысо побреюсь, — радостно обещал Хастур. Он предпринял попытку скользнуть из-под Сатита — провальную, пальцы обвили талию, — равняя дыхание, в любой момент готовый нырнуть с головой, валиться под тонкий лед и кануть на дно, утонув в ощущениях. Голубые глаза сверлили его перпендикуляром, взгляд — безупречной прямой по вертикали вниз. В них, готовых заживо топить, вновь мелькнула задумчивость. Пятна света на дрожащей воде. Хастур осторожно потянул за солнечный луч: — Но… Ты ведь прекрасно понимаешь, что спрашивал я не об этом. Почему? — повторил он мягче, ища подступы узкие, непролазные прорехи. — Чего ты добиваешься? В чем твоя цель? У Сатита на миг лицо неуловимо изменилось, будто надкушенная неаккуратно скорлупа, кожица спелой сливы, но — лед трескуч и непредсказуем, зима становится ближе, — это мгновение прошло — а он залился хохотом: — А не много ли у тебя вопросов для человека без штанов? — Знаешь ли, — смешавшись, цедил Хастур сквозь зубы, — в штанах я бы спросил ровно то же самое. В чем твоя цель, Сатит? — В чем моя цель? — повторил он, словно не веря в то, что услышал — словно кто-то спросил его, почему в душах горит огонь, а небо никак не падает. — Слушай, — обводя ногтем поджатые губы — проруби нет, не ищи, — не думаю, что мне стоит раскрывать свою цель до того, как я ее достигну. — Он ласково улыбнулся. — Понимаешь? Хастур, к своему горю, действительно начинал понимать. Его взгляд опустился ниже. Туда, где трепетала пронзительно-голубая душа. — Где твоя клеть, — упавшим голосом спросил Хастур. Сатит медленно выдохнул через нос и, притянув его за подбородок, заставил повернуться обратно. Поднял прядь золотых волос и бережно поцеловал ее, пока дыхание терялось мурашками за ухом. — Я думал провести эксперимент. — Со мной? — Нет, что ты, — лекарь качал головой, расходясь тонкой ухмылкой, и все внутри холодело, — с собой. — Ты же не… — Насмотрись мне в глаза как следует, вдруг это твоя последняя… — Нет, Сатит, — негромко перебил его Хастур, — это не смешно. Достойное чувство юмора тут только у меня. Ты шутишь. — Кто знает, — флегматично отмахнулся тот любимой присказкой, которая советника доводила до бешенства всякий раз. Он дернул бровью, не увидев привычной реакции. — Мари рассказала мне про мертвых наложниц. И про аудиенцию. И Маркэ ведь за тобой хвостом бегает тоже не просто так. И я тебе тоже… — Прекрати, Хас. — Я ничего не смыслю в искусстве душ, а про черное пламя слышал разве что в сказках, но мельница, — его пробрало до кости, ладонь на щеке ощущалась поразительно остро, неправильно, так, как ощущаться не должна, — мельница всегда здесь. Мы встречаем ее каждый день. Почему же ты решил… Сатит, — умоляюще шепнул советник, растеряв все слова. — Нозари умер от мельницы, если ты забыл. И после этого полсотни лет ходит и чаи распивает, с тобой в том числе. Чем я хуже? — Сатит не дал Хастуру начать очередную тираду, разорвав зрительный контакт. — У меня появилась идея, — уронил он. — Все будет просто замечательно, Хас. — Я сразу могу сказать, что это отвратная идея, — доверительно поделился Хастур полным ужаса голосом. — Отвратных идей у меня с избытком, надо же их где-то воплощать. — Но эта — форменное самоубийство. Голубые глаза невольно вернулись к зеленым, примагнитились, точно собрались действительно насмотреться на годы и годы вперед. Запечатлеть бережно каждую крапинку, каждый градиент. Спрятать и в себе навсегда погрести. На долю секунды его взгляд заволокло дикой нежностью. А потом он улыбнулся и сказал: — Тогда увидимся на том свете.