Искры над водой

«Даже если общество меня не принимает, я все равно существую. Но я беспомощен — до тех пор, пока вы бездействуете. Так поднимем же мир на вилы! <…> Законы бытия пишутся для создания видимости порядка перед низшими слоями общества, а уж никак не для того, чтобы их соблюдать. По крайней мере таким, как мы!» — Сатит, «Критические восхваления»

— Вы ведь и так не сомневались, что это яд, верно? Нозари по привычке снял было перчатки, однако успел прострелить Хастура осторожным взглядом и натянуть их обратно. Советник сделал вид, что не заметил — белесая пыль по кромке рукава, ветвистые трещины от носа к виску. Запах смерти и отказа с ней мириться. Так лекарская пахла всегда. — Как вы и говорили, три года в Храме не прошли для меня даром. Видите, даже до ядов доучился. — А позволите спросить, откуда он у вас? Пусть Хастур и предвидел этот вопрос, но в суматошном метании от ярости к страху подготовиться не успел. Советник зло зыркнул Сатиту в спину: тот беззаботно шуршал бумажками, абсолютно не тронутый чужими переживаниями, которые вообще-то касались его собственной шкуры. Хастур бы не удивился, если бы лекарь сейчас курил мяту, почитывая безвкусную беллетристику. «Ни стыда, ни совести и полная безответственность», — костерил он ветериса, улыбаясь настоящему придворному алхимику — Нозари. — Да так, завалялся в сарае… В комоде. Там, за посудой, ну, знаете. Ох уж эти комоды! — У меня таких комодов с десяток, правда? — Знал, что вы меня поймете. «Бездна, — думал Хастур, когда лекарь любезно вернул ему яд. Сатит, игнорируя его так старательно, что сам с трудом держал смех, принялся задорно насвистывать и звякать колбами. У дальнего столика что-то пыхтело, распространяя аромат кислого винограда. — Проклятье!» Нозари слеповато щурился сквозь очки, замерев неловким ожиданием. — Что-то еще? — уточнил он. — Как ваше здоровье? — Все в порядке, благодарю… — Спите лучше? Челюсть сводило зубовным скрежетом всякий раз, когда Сатит со скрипом клонился на стуле назад, качаясь туда-сюда. Хастур мысленно прикинул, насколько сильно хочет его ударить; воображаемые судьи синхронно подняли таблички с цифрой десять. Он всегда был против насилия. — С вашего позволения я украду у вас еще кое-что, — выпалил советник, в три широких шага оказываясь прямо у ветериса за спиной, — помимо вашего драгоценного времени, — учтиво кивнул он, пиная стул вперед. — Думаю, вы и сами будете рады. Когда все четыре точки опоры врезались в пол, Сатит, кажется, прикусил язык. Не успел он ошарашено вернуть равновесие, как Хастур взял его под руку, вздернул на ноги и поволок за собой прочь из лекарской. — Индивидуальные консультации у нас по талонам, — фыркнул им вслед Нозари. Хлопнув, дверь едва не прищемила роскошные ветерские волосы, что распустились по дороге. Хастур вытащил Сатита в коридор, убедился, что вокруг никого нет, и прижал к стене. — Ты реально рехнутый? — остервенело зашипел советник и схватил лекаря за грудки, будто надеялся от земли оторвать. — Скажи на милость, каким нужно быть идиотом, чтобы!.. Оторопь взбежала по ребрам и стиснула горло: легкие с хрипом опустели. Сатит, недолго думая, развернул его по широкой дуге, меняясь местами, впечатал кудрявым затылком в стену и заткнул поцелуем. Маленькая смерть. Скоро сжатые в кулак пальцы потеряли всякую силу и сползли по груди. Сатит отстранился, спокойно любуясь, как зеленые глаза мечут молнии и конец света пророчат. — Да как у те… Мхм! М-м! А едва Хастур вспомнил, как слова складывать, лекарь поцеловал его вновь, жадно и глубоко. До поджатых пальцев ног и опухших губ. До вкуса крови. — Ты укусил меня за язык! — взвыл Хастур и уперся ладонью ему в нос. Сатит поймал его запястье, без труда увел в сторону и переплел их пальцы, хмыкнув только: — Теперь мы квиты. — Ты затыкаешь мне рот! — Вовсе нет, — лениво протянул лекарь, — всего лишь применяю наиболее эффективный способ воздействия на тебя. Вывел научным путем! Он щекотал горячую кожу: кончиком ногтя вдоль линии жизни — и обратно. Хастуру от таких манипуляций хотелось снести себе голову с плеч — уж больно она кружилась, он даже не заметил, как сцепленные в замок руки убрали за голову и костяшками прислонили к стене. В такой позе смотреть друг другу в глаза было удобно: Сатит превосходил его в росте всего на пару эсов. Когда лекарь стал носить каблуки, Хастур начал тоже; словно боролся за ничтожность расстояния, которое между ними оставалось на людях. Сбитое дыхание жаром выцеловывало обоим щеки. — И какой был твой первый вариант? — цедил Хастур. — Дай-ка подумать… — Он, подлец, и правда уставился в потолок, точно вспоминая. — Комплименты? — Ничего себе, — опасная близость, мучительная, страшная, — даже не убийство? Как только колени начало подкашивать, Сатит услужливо втиснул между ними свое. Хастур с ужасом осознал свое возбуждение. — Это как посмотреть, — мирно ответил лекарь. — В-в смысле? — Вчера ночью ты клялся, что каждый раз умира… — Заткнись, ой, пламя, просто заткнись! — вскинулся разом Хастур, и блеск в глубине сочной зелени стал другим. — До тебя все еще не дошло, что ты совершил покушение на Его Величество? На самого императора? Серьезно? Сатит голубые глаза закатил, но целоваться больше не лез. К его чести и тайному несчастью Хастура. — Он бы не умер. Повалялся бы в кровати недельку и побежал опять Сенат созывать. Вышел бы вам всем оплачиваемый отпуск… Хастур менялся в лице медленно, почти неразличимо, и в конце сдержанно произнес: — А ты первым побежал бы его лечить. — Конечно, это, знаешь ли, моя работа. — У тебя вся работа — один бесконечный оплачиваемый отпуск. Вот тебе не кажется, — издевательски скривился советник, — что в твоих планах почему-то постоянно вскрываются очень неприятные огрехи? И Сатит улыбнулся — улыбкой, которую Хастур с собой пронесет через года. Эта улыбка доводила его до грани. Нежно под руку брала, как невесту, неслышно шагала рядом и вела через черту, за которую нельзя вернуться, сколько ни лей дождя — это не соль и не мука, не пепел и не прах. Ветерское серебро и нити двух душ. Так нечисть лесная улыбается в сказках, выплетенная древним колдовством из самой ночи, и холодный блеск клыков подсказывает будто: укусит. Съест. А ты лишь навстречу подаешься, оголяя шею. У Хастура таких укусов — целое тело с последнего вечера. Сатит об этом подумал и вопрос пропустил мимо ушей. — Сейчас этот огрех — ты. — Переводишь стрелки! — Зато как искусно, согласись? — Если бы ты применял свои навы… км… М-м-м! Это с самого начала было безнадежной затеей. Несмотря на то, что Хастур прекрасно понимал — лучше самого Сатита, ведомого скорее моментом, чем твердым принципом, — что Сатит не будет его слушать, он не оставлял нелепой надежды уберечь лекаря от собственного сумасбродства. Что-то страшное с ним творилось, но это страшное, его суть и ядро, его смысл и самоцель, всегда было в Сатите — жило в нем и темнело с каждым днем. Замыкалось в себе. Пинало в спину с радостным хохотом — и улыбалось. Когда хватка Сатита на талии Хастура вдруг стала крепче, интуиция подсказала ему, что это неспроста. В следующую секунду дверь лекарской отворилась. Советник отпрянул с ужасом, вывернулся змеей из объятий и прыгнул на три шага. Нозари, только показавшись в коридоре, вежливо притворился великим слепцом, как будто его что-то ужасно интересовало не то в ручке двери, не то в ее петлях. Хастура сейчас больше привлекали именно петли, и одну из них он бы счастливо повязал вместо шейного платка. Пауза затянулась — да, лучше бы петля — в неловкую; достаточную для того, чтобы приобрести совместимый с жизнью цвет лица. Хастур сегодня был, видимо, нищим. — Что у вас тут происходит? — деликатно спросил наконец Нозари. — Сеанс экзорцизма, — деловито пояснил Сатит, щелкая верхней застежкой мантии. Настоящий камбион во плоти — да только святой водой его не выгонишь на другой план бытия. Нозари с явным сомнением глядел на нездорово багрового Хастура, который отчаянно не попадал в петли для пуговиц и все еще мечтал о петле для себя. — Это точно поможет? — По-моему, прогресс налицо, — кивнул Сатит. — Как говорил величайший из алхимиков Амниса: «Если на душе вашей, вдруг ставшей непослушной, нет ни единого скола, то корень зла ищите в своем сердце»… — Я правда такое говорил? — искренне удивился Нозари. — Не срывайте мне проповедь. Так вот, прямо сейчас вы можете наблюдать профилактику сердечно-сосудистых заболеваний… Хастур чуть не позеленел. — Прямо на твоем заседании, — выдохнул он свирепо, — чтобы все знали, Сатит, я… Я тебе выскажу все, что думаю о твоих затеях! После чего развернулся на каблуках и сердито зашагал к лестнице под молчаливое равнодушие. Нозари покачал ручку двери и мягко поинтересовался: — А ты спрашивал его мнения? Сатит фыркнул почти восхищенно: — Он и так за глаза тебя обвиняет в том, что ты мне слишком потакаешь. Скажи лучше что-нибудь неприятное. — Например, что мята опять убежала из кастрюли на плиту? — Ох!

***

Плато Амниса, которое было плато далеко не всегда, уже приходилось умирать. По преданию, когда Иные взяли на себя слишком многое, а поднять смогли лишь взгляды навстречу падавшему солнцу, пламя объяло всю землю. Это пламя было черным — и черному пламени не было места в мире Иных, поэтому, проиграв неравную битву, люди, какими они были тогда, уступили свои территории. И умерли. Время больше некому было считать, и однажды — пепел уже опал, но угли еще не остыли — вечный сон человечества был прерван рассветом. Нельзя сказать точно, кем был Мормо. В столичных трактирах шутили: хочешь отвести от себя инквизицию — спроси схватившего тебя за горло жреца, что это такое — бог, и весь отряд храмовников надолго утонет в яростных спорах, забыв про всяких еретиков. Что бы Мормо ни представлял из себя на самом деле, его явление стало началом новой жизни. Цепь выросла из земли, оградив ее цитадель, и Ама дно иссекла, и звезды высыпали на небо, спросонья недоверчиво моргая. Черное пламя танцевало в ладонях первого из богов, покорное его власти, и говорило о тех, кого оно сожрало. Бескрайние пустоши пепла — праха погибших в его пасти — по ту сторону когтистой лапищи гор стали миром мертвых, куда не должно ступать живым. Золищем. Новые люди, восстав по воле своего загадочного спасителя, получили души, а с ними — второй шанс на существование, в окружении неприступных звеньев Цепи, в сети оттоков Амы, в сиянии Первозданного Ромба, что замер высоко над Амнисом — отпечатком присутствия кого-то свыше. Мормо разделил свою силу между Первыми, от которых отсчет пошел вновь. Брат и сестра, единое и не одно, строили империю на руинах цивилизации предков, пока не избрали вражду — и не начали строить города порознь. Море огня за вершинами гор медленно тихло. Дороги прокладывались каналами. Снег перестал быть пеплом — и стал водой. Мормо ушел, а черное пламя, казалось, ушло вместе с ним, иногда блестя странно в рыжине сердца Махра. Иногда — отзываясь на его зов. Иногда — очень больно раня его сестру. Порой даже на годы утекая дремать глубоко под Плато, но никогда — спать. Когда Махр потревожил пламя насильно, оно потеряло сон. — Этого нет в Знаках, — прозвучало из-за стола. — Конечно, — согласился Сатит, — их же писал не я. Но и не Мормо, понимаете, о чем я? — Вы хотите сказать, — раздался другой голос, — что причиной мельницы стали Мортаты? — Ну-ну, не в этих стенах! — замахал руками лекарь. — Не Мортаты, а то, что живет внутри них, раз уж на то пошло. — В таком случае… — Объектом исследования должны быть их души. В настоящее время я занимаюсь именно этим и заранее могу сказать, — он обворожительно осклабился, — что результаты повергнут всех вас в шок. — От… ужаса или от восторга? — В этом я пока не уверен. Однако не сомневайтесь, что узнаете о них первыми, — обещал Сатит всему залу и, свернув стопку бумаг в трубочку, развалился в кресле, качая ей на манер сложенного веера. Зал наполнил гул переговоров: гости бросались комментариями, не вполне осознавая своего отношения к тому, что сейчас услышали. Сатит крутил серебристый завиток на палец, ожидая, пока толпа, которая множилась с каждой встречей, сформирует свое мнение, и зевал. Хастур так ничего ему и не высказал. Он весь поджался на своем сидении, сложил на коленях руки и смотрел в стол, силясь уловить черты своего лица в отражении лакированной глади. Речь Сатита тормошила в нем что-то тревожное, непрошенное и инородное, будто сам советник стал внезапно Махром, который обнаружил в своей душе черное пламя. Сущность, неподвластная воле человека, уничтожила его однажды и мечтала сделать это вновь. Нечто, о чем не говорили либо потому, что не знали, либо потому, что не смели — боялись кликать беду. О чем не упоминали в летописях и не слагали легенд. Хастур поежился: таких тварей в его судьбе уже хватало сполна, и одна такая — единственная, впрочем, — сейчас смотрела ему в глаза. — Вопросы, предложения, опасения? — Сатит, отклоняя бумажный рулет на каждом слове, обратился к аудитории. — Не стесняйтесь, если думаете, что скажете глупость. Вдруг ваша глупость наведет меня на что-то гениальное, — подбадривал он. Как вдруг подавился ухмылкой, что сгинула с губ без следа. Створки двери с грохотом распахнулись, и по стенам в панике побежали солнечные зайчики — блики от оголенных клинков. — Именем Его Величества, — провозгласил самый мрачный из стражей, — вы обвиняетесь в дискредитации императорской власти и очернении доброго имени культа Первого. Толпа всколыхнулась и, крикнув испуганно, обмерла. Отряд поборников справедливости, в безупречной форме Министерства, с длинными мечами в крепких ладонях, устремил такие же острые взгляды в противоположный конец зала. Сатит вскочил с места, рассыпав исписанные листы. — В соответствии с обвинением, — продолжил страж, врезавшись в сухое молчание, — Его Величеством выдвигается ультиматум: либо вы сворачиваете свою деятельность, либо лишаетесь императорского финансирования и своей должности придворного лекаря. Сатит тряхнул головой, откидывая высокий хвост за спину, и страж быстро отвел глаза. Должно быть, чистую ветерскую душу он видел нечасто, а потому боялся, что дитя лесов удушит его огонек, едва повязав искристой нитью. Про холодных так говорили: глянешь в глаза ледяные — и они тебя выпьют до дна. — Как интересно, — сощурился Сатит. — Простите, пожалуйста, — и тут же раскланялся, точно извечная елейность могла ему помочь. — Я, как самый верный слуга Его Величества, следую его приказаниям. Беспрекословно, — добавил он с нотками раздражения, но вдруг оживился и махнул рукой. — Общество Первоначала объявляется распущенным! Прошу, покиньте помещение. Гости шумели, скрипели стульями, бумагами шуршали и, гонимые видом десятка мечей, спешили подчиниться. Хастур был разбит скоростью смены событий. Он опомнился, когда Сатит прокрался сквозь потоки людей к нему и скользнул холодной ладонью под рукав. Наблюдая за тем, как пустеет зал, он мурчал советнику на ухо: — Ничего, — и огладил большим пальцем косточку на запястье, — меня уже давно во всю финансирует Храм. Страж кивнул Сатиту, призывая следовать за ним, и Хастур сцепил руки на груди: кисть обвело жаром, как раскаленным браслетом. Смутное подозрение, что пустило корни при первой встрече, теперь зацвело.

***

Сад тонул в мертвенной тиши. Она чудилась в черных ветвях, еще укрытых сенью листвы, как тяжелым одеялом, она пряталась в траве, улеглась среди клумб и затаила дыхание, чтобы себя не выдать. Укушенная за бок луна, королева ночи, отводила от нее сверкающий глаз. Не то безразлично, не то испуганно — и косые тени ее ресниц полосовали землю. Прямая линия рассекла тарелку, точно трещина. Мари чиркнула по ее краешку десертным ножом, вспарывая безмолвие сада скрипом. Задумчиво ткнула в одинокую сливу — она была перезрелой, поэтому Сатит ее забраковал. Он ушел с четверть часа назад, а она все сидела в остывшей беседке, царапая краску с перил. Мучая несчастный фрукт, думала о своем. Тем вечером, когда она торопилась скорей отправить младшего брата спать, принц потянул ее за ленту, вплетенную в рыжие косы, и задал один вопрос. Мари не сразу ответила, рассмеявшись, а Маркэ по-детски трагично вздохнул. «Вся моя любовь принадлежит только тебе», — заверила его принцесса и нежно щелкнула по носу. Маркэ такого ответа вряд ли хватило, но Мари исчезла раньше, чем он успел об этом заявить. Однако от себя не убежишь — и следующей Мари предстояло убедить в этих словах себя. Нож неудачно скользнул по стеклу, и от резкого звука на плечи прыгнула дрожь, катясь по спине. Ноги затекли, просились в тепло, стряхнуть шаткие шпильки, в теплую воду — и в постель. Патруль как раз скрылся во дворце. Принцесса, подобрав юбки, бесшумно метнулась из беседки под дырявый полог отцветшего сада. Тарелку и нож она захватила с собой, чтобы не оставлять улик; только израненная старая слива валялась в траве. Ночные птицы не подавали голоса. Молчал даже ветер, не шептались пожухлые цветы. Собственные шаги в этом гнетущем отсутствии звуков казались Мари чудовищно громкими, и сердце стучало в ушах яснее обычного, словно застряло в горле и вот-вот закричит — только разомкни губы. Она застыла, равняя дыхание, и мысленно дала себе звонкую пощечину — что за ребячество! И вдруг втянула воздух глубже, принюхиваясь. Цветы так не пахнут — цветы умерли на прошлой неделе. Это не ветер проснулся за ее спиной — это шаги. От резкого оборота шею прострелило огнем. По носу мазнул клочок ткани, пропитанный ядреным ароматом. У Мари закружилась голова, она вмазалась виском в чью-то твердую грудь, впилась ногтями в руку, что за плечо поймала. Раскрыла рот, набираясь криком, но в зубы втиснули платок. Запястья грубо сцепили вместе, и нож полетел вслед за тарелкой. Принцессе удалось толкнуть кляп языком, потом укусить чужой палец: прямо над ухом послышались сдавленные проклятия. Тогда она с силой мотнула головой, рассчитывая попасть затылком по челюсти, промахнулась и все равно попыталась закричать снова. Икру обожгло болью, ноги подкосились. Земля врезалась в лопатки. Незнакомец навалился сверху, и в тени отвернувшейся луны светились его короткие белые волосы. Чувства вернулись к Мари, когда голое бедро до кости проморозило касанием, а мерзкий запах стал пронзительней. Она откашлялась и зашлась вдохом, тут же лягнув мужчину в живот. Шпильки пришлись как нельзя кстати: его согнуло пополам, и когда он с воем склонился, отдавив ей ноги, Мари рьяно вцепилась в белый затылок. Меж пальцев остался клок волос. Незнакомец взревел, качнулся назад, и принцесса охнула под его весом. Поясница горела огнем. Все внутри ломило, все сходило с ума, все яростно боролось за то, чтобы под действием убийственного запаха остаться в сознании. Мари впилась в траву, силясь вытянуть себя из-под чужого тела, заскребла в отчаянии по земле. И вдруг нащупала что-то. Это что-то было холодным, прочным и удобно ложилось в маленькую ладонь. С одного края оно было острым. И немного липким — в сладком сливовом соку. На шее сомкнулись пальцы. Смяли, стиснули, сжали до хрипа, до кругов перед глазами, до отнявшихся ног, до помутнения рассудка. Мари медленно, сквозь дрожь и густой туман, подняла руку. Мари глотнула воздуха. Мари воткнула нож. Он не успел издать ни звука — сначала и не понял толком, что случилось. Кровь брызнула на лицо, залила грудь, склизким и отвратительным потекла к запястью, к локтю, к плечу. Принцесса провернула лезвие — оно было предназначено для нарезания фруктов и входило с трудом. Ветерис распахнул в ужасе рот, дико вращая голубыми глазами. Она дернула нож и вонзила еще раз. Он беспомощно захлюпал распоротым горлом, потянулся к дыре в плоти, щупая рану. Еще раз. Еще раз — до самой гортани. Тело, забившись в судорогах, рухнуло на принцессу. Замерло. Темные капли на серебристых прядях — гроздья рябины на снегу. Драные клочки волос свалялись от крови и липли к коже. Мари схватила ветериса за плечи и просто дышала. У нее не было сил сбросить с себя труп. Влажная ручка десертного ножа врезалась под ключицу. Глаза кололо от слез, язык занемел, словно откусанный у основания, и только мешал бешеным вдохам. Она пошевелила им, когда рот наполнился слюной от гнусного аромата, и лизнула губы. Похоже на мяту.

***

Дело было закрыто на той же неделе. Дело о неудачной попытке изнасилования принцессы Амниса. Преступника быстро опознали: им оказался чистокровный ветерис из верхнего уровня столицы. Семьи у него не было. Прошлой осенью он поступал в Академию, в специальный отряд, но получил отказ. Знакомые покойного утверждали, что он никогда не заговаривал о Ее Высочестве, на пересуды о Мортатах реагировал равнодушно — в общем, не давал поводов усомниться в чистоте помыслов и законности планов на будущее. Кроме того, как рассуждали в Сенате, будь это демонстрация или, к примеру, месть, преступник наверняка оставил бы записку. Сделал бы заявление, сообщил бы о своих мотивах, хотя бы самой жертве. Но все, что от него осталось, — это платок, пропитанный отваром на основе нашатыря и дешевого аналога бийсевой мяты. С другой стороны, прочие улики меркли на фоне самой важной: ветерис был болен мельницей. Когда Мари нашел патруль, первое, что она сделала, — дернула из распоротого горла нож для фруктов и выставила его перед собой. «Ее трясло, — писали в отчетах и в газете под эгидой Киран Гирас, — а окровавленное платье как никогда подходило к ее огненно-рыжим волосам». На вопросы о том, что она делала в саду в такой час, принцесса отрезала, что имеет на это полное право. Просьба содействовать следствию звучала как приговор, мягкие кресла в кости впивались скамьей подсудимых, прутья клетей сходились решеткой. Верховный судья беспомощно разводил руками. Впрочем, все разрешилось без жертвы — и без новых потерь. Мари вскинула огромные глаза: янтарь разъеден ужасом дочерна, беспросветные провалы в нем — отголоски немой ночи. Идеальный мир, вылитый бесшовно, треснул некрасивой паутиной и плотно засел осколками между ребер. Хастур держал ее за руку. Он молча кружил большим пальцем по косточке, а она спотыкалась о буквы, и бродила бессвязными повторами, и хихикала истерически, и когда сквозь ресницы вдруг мелькали слезы, он обещал ей, что никто не посмеет тронуть ее, пока он рядом. Мари, конечно, не верила, но это помогало — ее улыбка теплела, зрачки немного сужались. Чужие эмоции Хастур всегда понимал лучше своих. Поэтому, должно быть, он не смог отказать Сатиту, когда лекарь явился к нему с довольным видом, бутылкой вина и единственной просьбой. — Пришло время, — сказал он, щелкнув по его кристаллу, — поработать по специальности. — Но ты же и так… — Работать будешь ты. «У меня не получилось, — звенело в его словах, — но я попробую снова». Хастур здорово осмелел к весне: не зря ведь они проводили вместе так много времени. Он хмыкнул себе под нос: — Моя работа — украшать твои заседания своим присутствием. — Придется взять сверхурочные. Надеюсь, ты не растерял те знания, которые вынес из Храма? Собственное, мучительно личное «снова» больно ударило Хастура под дых. Он не думал, что однажды вернется к теме жречества; и не думал в целом, когда соглашался на любые услуги, стоило Сатиту лизнуть его шею. Финансирование Сатит все-таки получил, а чтобы убедить в его необходимости Иерофанта Мариека, он использовал Хастура. У советника были свои рычаги давления — память долгих ночей, когда пили оба, а спивался только один, — и все денежные заботы лекарь перекинул на него. От имени Хастура он присваивал средства, выделенные с легкой руки Мариека из императорской казны, и направлял на свои нужды. Хастур предвидел последствия таких афер, но явно недооценивал их, рассчитывая отделаться парой косых взглядов за столом Сената. На деле же взгляды скользили уже тогда. На его счастье, Бокруссы были давно изгнаны из столицы, Биатиссы возились с судами, а Голгороссы, по слухам, переживали некоторый загадочный кризис. Волнагссы его не пугали, а Гирас на Хастура не смотрела вовсе — ей, одинокой матери и новоиспеченной герцогине, хватало забот, а спохватится она тогда, когда судить будет уже некого. Сатит на Знаках топтался с энтузиазмом самоубийцы, словно до своего суда доживать не собирался. «У меня получается», — пылал он азартом, свечи жег по щелчку пальцев, толпу — трудом не большим, и светлый зал сменился склепом, а круглый стол — пьедесталом. Мята уходила в терпкость, сладкие ноты — в аромат разложения. Общество распустили, но люди пошли за ним, более того: люди нашли его. Ветерисы, очарованные крепостью духа собрата, полукровки, нашедшие пристанище под его крылом, мелкие ученые, непринятые консервативным светом, обнищавшие дворяне — Сатит поначалу отсеивал откровенный, по его мнению, сброд, отклонив идею Хастура о вступительном экзамене, а потом его ухмылка вдруг стала иной. Затянувшись приторным дымом — мундштуком он все так же не делился, — он заметил, что, может, это и к лучшему. Сложил пальцами ножки, от локтя к плечу пробежал, мурча что-то невнятное. Хастур покачал головой: ни к чему хорошему такие слова из уст Сатита привести могли. Сатит говорил, от жизни надо брать все. Это он, правда, говорил только Хастуру — и брал преимущественно тоже его, — а вот публичные выступления лекаря становились похожи на проповеди. Советник гадал, уверовал бы под действием заумных речей самый позорный безбожник на Плато, то есть Иерофант; а потом вдруг понял: верит-то Мариек в первую очередь бывшему собутыльнику. — Невероятно, — с неприкрытым восхищением смеялся Сатит, — чего ты такого наскреб в Храме за три года, что Мариек меня в золоте купает? Что его так испугало? — Твой почерк иногда является мне в ночных кошмарах, хотя вряд ли Его Святейшество напугал именно он… Я переслал ему пару копий твоих исследований. — Постой, как же авторское право? — ревностно перебил лекарь, на что советник развел руками. — Можешь считать, что платит тебе Мариек именно за него. — А на самом деле? — Помнишь, тебя обвинили в дискредитации власти Мортатов, подозревали в ереси против Махра… Если все они там действительно нечисты на души, скажем… у культа Изначального не будет нужды делить верхнюю ступень власти с культом Первого. — Теократия грядет? Звучит весело. — Для этого все то, что ты втираешь своим поклонникам, должно оказаться правдой, — ворчал Хастур, стряхивая загребущие лапы с длинных чеков. — Это и есть правда, — фыркнул Сатит, — просто неподтвержденная. Хастуру не хватило сил вытравить ласку из полного досады взгляда, как будто он не мог заставить себя ругать любимую зверушку. Сатит — тот, у кого в охапке все поводки мира, — заметил это и осветился глупым довольством. Под его дудку хотелось танцевать самый медленный вальс. Перед ним — и предстать безоружным. Сдаться по всем фронтам — на коленях, безоговорочно. Без надежды на спасение. Без желания спастись. Советник отвернулся, чтобы ненароком не опьянеть. — А что же тогда будет подтвержденной правдой? — Истина, — звучал уверенный ответ. Небо, обнаженное и ясное, как эта истина, светлело по осени голубизной, однако мрак в глазах Сатита для Хастура был куда ярче любого неба. Его голос мурлыканьем грома пронизывал до костей, гудел под черепом, словно вот-вот мозг поджарит, взгляды темнели, встречаясь случайно, и секли искры. Пышными фразами Сатит кормил Хастура с руки, и все они были — всегда о нем, и все они — никогда о любви. Сцеловывал с дрожавших губ хрустально-хрупкие признания, как замерзшие слезы, и жался ближе, ближе настолько, что невозможно было вдохнуть. Воздух казался разреженным, но только рукой поведешь — густым, как туман раскуренной мяты. Хастур боготворил Сатита. Хастур его ненавидел. Хастур царапал своему богу спину и зубами впивался в ладонь — в свою, удушая судорожный вой, и в его — с рычанием утробным и жадностью нечеловеческой. Проклинал его и умолял. Клялся, целуя, зубами о зубы стукался, едва успевая скулить, и умирал — каждый раз. С богом все можно, говорят, когда бог этот — ложный. — Вот что за манера, — Сатит ворковал далекой грозой, носом вел по щеке, как первой дождевой каплей, замер — глаза в глаза, — портить самый интересный момент пустой болтовней. — Манера?! — Хастур зашелся бешенством. — Не тебе судить мои манеры! Ты сразу распускаешь руки, если считаешь, что разговор тебе неинтересен! — Наоборот, я совмещаю приятное с полезным, — возразил тот решительно. — Твоя проблема, что ты не такой многозадачный, как я. — Чудеса наглости. — Уж старайся соответствовать. — Берешь от жизни все, да? — прерывисто выдохнул Хастур, слова давались нелегко, дробились гласными на слоги. — А мои чувства тебя не волнуют? Сатит хохотнул, и волосы иссекли его лицо серебристыми молниями, когда он тряхнул головой. — Я что, должен их отвергнуть? В бездну чувства, где же твоя хваленая честь, Хас? — На твоей совести… — Ой, не пытайся превзойти меня на моем поприще! Я же знаю, о чем ты думал в тот день, когда первым полез целоваться. Хастур похолодел. Грудную клетку вскрыли, не тронув отмычек, и внутрь хлынул сквозняк. Прямая линия бровей сломалась молнией, и он увидел свое отражение в черных тучах чужих зрачков. Сатит сладко пропел: — Надеялся меня соблазнить, — глядя из-под ресниц, — чтобы я, не дай пламя, не положил глаз на Твое Высочество принцессу Мари, — и контрольным: — вот ведь комедия! — Ты!.. — А потом, — продолжал он беспощадно, — а потом, бедняжка, втянулся, вот ведь несчастье! Кого к кому теперь ревнуешь, а? Сатит явно счел интересной эту беседу, но Хастур не позволил ему развлекаться за чужой счет: он, будто гнездо змеиное ворошил, дернул ветериса за длинные пряди. Лекарь охнул от неожиданности, врезался носом ему в челюсть и зашипел. Губы ужалило вкусом крови. Иногда это было приятно: убеждаться, что Сатит — всего лишь человек, которому легко можно сломать шею. Убить. Стереть с лица земли всякое свидетельство его существования до того, как его имя въестся в самую суть Амниса. А то порой Хастур начинал в этом сомневаться. Иногда он не был человеком. Иногда все, что от него оставалось — буйство стихии — вечность огня и неотвратимость молний, — это голос. Иногда — аромат; капля сладости, терпкие травы, гниль. Что-то о дурмане наркотика и багряном атласе покрывал, что насквозь пропахли хмелем. Только он мог так — объять сразу все тело, витками дыма, тяжелым чадом, им можно было стать и в нем хорониться, но избавиться — уже никогда. Самое изысканное флюменское вино было проще бросить, чем Сатита. Хастур отнюдь не был трезвенником. Он думал, то была расплата — когда Сатит был с ним нежен. Задачка для будущих студентов Академии: сколько лекарь ему задолжал, однако Хастур в его руках все равно чувствовал себя последним должником. Когда Сатит был с ним нежен, Хастур отдавал ему душу задаром. Шепот ласковый путался в волосах, щекотал кожу за ухом, — что-то на языке любви, что-то, что вслух не произносят и трепетно прячут в долгих взглядах, долгих паузах, долгих, глубоких, мучительно долгих поцелуях. На затылок невесомо легла ладонь, огладила ниже, взъерошила спутанные кудри. Губы тронули шею, вздутую вену, и Хастур подумал: сейчас. Вопьется зубами, срывая вскрик, сомкнет крепче, до полумесяцев-ранок, до багровых царапин. Зарычит, упиваясь стонами. Сведет с ума — но Сатиту знакомы пытки куда страшней. Лекарь отстранился, задержавшись тяжелым, рассеянным взглядом где-то на переносице. Поднял руку — и Хастур зажмурился. Он ждал, что вот сейчас вцепятся в волосы, вмажутся с силой, клацая зубами, что аж до коленей отдаст судорогой, и Хастур отдастся тоже. Безвольный, очарованный. Больной. Он непроизвольно съежился, ожидая, как вот-вот хлестнут болью, впишутся синяками по горлу. Одно касание — и рассыпется в пыль. Касание случилось, и тогда Хастур испугался по-настоящему. Сатит провел пальцем по его лбу, заправил за ухо прядь. Как будто ждал чего-то, а едва оно и правда случилось, оказался в недоумении. Его губы припухли, на лице лежала тень раздумья. Он коснулся еще раз — и все в нем запело нежностью. Языка любви Хастур не знал — тогда он с трудом владел даже родным. — Ч-что? — лепетал он, не зная, льнуть к убийственной бережности тонких ладоней или все-таки шарахаться прочь. — Почему? — Почему что? — спросили отрешенно. — Почему ты такой… Лекарь моргнул, и пустой взгляд вдруг стал ясным — небом, что блекло на его фоне, — заострился четким прицелом и сошелся в одной точке. — Вошел во вкус, — оскалился ласково Сатит и тут же впился зубами. Хастур захлебнулся стоном.