Искры над водой

Стояла такая жара, что невольно подумаешь, не хлынул ли дождь: градины пота считали позвонки, вдоль ребер скользя, рисовали круги по одежде. Август отыгрывался за грядущие снега и грозился Аму, что никогда не мерзнет, выпарить до дна. Маркэ утер мокрый лоб рукавом, кудряшки — они отросли, по вискам зазмеились — убрал за уши, пригладил петушки от пробора. Скучающе поковырял пальцем сухую землю. Опомнившись, отряхнул ладошки. Он готов был выть от навязчивой мысли, что огромные ворота быстрее расплавятся чистым золотом, как жирное масло, прямо на его глазах, чем наконец распахнутся, — и в тот миг, когда у принца защипало в носу от обиды, створки задорно скрипнули. — Сатит! — завопил Маркэ, вскочил на ноги и кинулся вперед. — Тише-тише, Ваше Высочество, не сорвите свой прекрасный голосок, — ворковал лекарь. Он поймал за плечи мальчишку, который ткнулся ему в колени, совсем как в первую их встречу. — Незачем рассказывать всему Амнису о моем визите… — Да, да! — упавшим голосом ахнул тот. — Это наша тайна! Прости! Я буду как мышенька! Сатит расплылся в улыбке — какой видел Маркэ тот хищный оскал — и ласково потрепал его по голове. — Я бы на вашем месте учился быть котенькой. Маркэ ждал его каждую неделю, потом — каждый второй день, после — каждый без исключений, и Сатит приходил всегда. Высокий хвост, перевязанный черной лентой, забавно качался при ходьбе, лекарский плащ развевался, обещая весь мир собою накрыть, и ни единый камешек не смел перебить его шелестом или стуком: деревья стихали, когда он плыл мимо, и свечи гасли, пряча его в черное — кутая глаза горящие одеянием зыбкого мрака. Маркэ тянул его за белые волосы и силился наколдовать косичку; Сатит, умело скрывая раздражение, гнул настойчивые пальцы и уверял, что не императорское это дело — возиться с чужой шевелюрой. Маркэ таскал ему с обеда самые вкусные плюшки, когда лекарь обмолвился случайно, как любит сладкое. Маркэ искал в дворцовых Архивах умные книжки со сложными названиями, которые Сатит печатными буквами выводил на листочке. Маркэ, доверив Сатиту все свои секреты, трепетно хранил и его тайны. — А Мари… Мари сегодня не придет, — тянул он лекаря за широкий рукав. — Отец ее наказал. Это из-за того, что в прошлый раз… — Покажите руки, — спокойно скомандовал тот. Принц послушно закатал рукава: на болезненного цвета коже, всей в родинках, мелких ссадинах и пятнах чернил, багровело с десяток следов. Били, как видно, со вкусом, старательно, прицельно. Сатит вздохнул, покопался в лекарской сумке; крышка баночки с мазью отошла с тихим щелчком. Он бережно обхватил детские запястья — пальцы такие длинные, что выглядит на контрасте жутко, — и, смазав раны, забинтовал. — К концу недели не останется и следа, — обещал ветерис, затягивая красивый бант. — На самом деле я не хотел тебе рассказывать, — признался вдруг Маркэ и вздохнул тоже, с той трагичной обреченностью, на которую способен лишь ребенок. — Но болело страшно, еще и Мари досталось из-за меня… — Ваше Высочество, — с игривым упреком погрозил Сатит; под ногтем осталась капля мази, — не заставляйте меня думать, что вы не доверяете мне так же, как я доверяю вам. — Очень доверяю! — Вот и славно. А то я почти расстроился! Он опять улыбнулся, что давалось ему легко; небо за ним — распоротый живот, порезы на запястьях, вскрытое горло, и макушки облаков по верхнему контуру начали темнеть. — Что ж, на этом и расстанемся. Иначе вы опоздаете к ужину. — Уже? — заныл Маркэ, вцепился требовательно в подол мантии — спасибо, что не за волосы, — и к ласке потянулся, как маленький рыжий кот. Сатит хитро прищурился. — О милый, — мурлыкал он, — я придворный алхимик. У меня дела.

***

— Что ты делаешь? Хастур замер в дверях. Гостиная нижнего этажа дворца, которая примыкала к лаборатории Нозари, в тот день имела довольно необычный вид: в ней можно было вешать топор. Сатит — утонувший в завитках дыма, бесплотный призрак — курил кальян. Крепко затянувшись, он решил, что этот факт был достаточно очевиден, чтобы избавить его от нужды отвечать. В качестве приветствия лекарь просто подмигнул гостю. Они перешли на «ты» недавно. Теперь Хастур упивался правом думать о Сатите с еще большей долей неуважения — и даже изредка озвучивал свои оскорбления вслух. — Совсем из ума выжил? — Например, вот такие. — Если безумие ощущается именно так, — философски изрек Сатит, — то я начинаю завидовать Нозари. Казалось, он, развалившись на широком диване в самом центре комнаты и закутавшись царственно в алый атлас, парил в воздухе, как мистическое существо из сказок, которое знает ответы на все тайны вселенной. Из тех, которые взятки берут людскими душами, ведают делами демонов и находятся в тесных отношениях с инкубами. Из тех, которые миры стирают играючи, а не пытаются свой спасти. Внеочередную мудрость ветериса, убеленного врожденными сединами, Хастур терпеливо пустил мимо ушей. — Кстати, где он? Я его не нашел. — А зачем тебе Нозари? — деликатно уточнил Сатит, звуча при этом так, будто вот-вот извергнется лекцией о бессмысленности всего сущего. Хастур сощурился еще подозрительней, но весь скептицизм упрямо забил поглубже: как-никак, Сатит получил свою должность не за красивые глаза. «Хотя мог бы», — с отвращением осознал советник. Сатит отдавал предпочтение красным тонам в одежде, ловко лавируя между «преступным нарушением табу на цвет императора» и «выцветшим темно-бордовым, что можно спустить с рук». Плащ, перчатки, пояс — багровый, алый, рубиновый. Без страха и стыда — он выглядел тем, кто был его достоен больше любого из Мортатов. Хастур — эстет до кончиков пальцев, на диву тонкая натура — не мог сказать, идет ли ему красный. Оценочные суждения о Сатите в целом ему не давались: что-то в его голове в срочном порядке глотало ампулу с ядом, стоило ему предпринять попытку вынести о нем конкретное мнение. Точно все внутри панически кричало: не пытайся. Не задумывайся — поберегись. Другая мысль пронзила навылет: кровь была бы ему к лицу. Хастур не хотел развивать ее в своем воображении, поэтому заспешил ответить: — Он мне странные таблетки прописал от бессонницы, — неохотно поделился советник, — а от них страшно кружится голова. Не знаю, что делать, совсем не могу работать. — Давление, — флегматично отметил Сатит, вновь затянувшись. — Выпей вина. — Я уже… Эй, да ты ведь смеешься надо мной! Сатит изогнул бровь в деланном удивлении и картинно отставил кисть с трубкой, пуская живописные кольца дыма под потолок. Хастур не был художником, но с уверенностью мог сказать, что тот рисовался. — Кто знает, — туманно выдохнул лекарь. Голова опять предательски кружилась. Едва не теряя равновесия, Хастур опустился на край дивана. — Ты знаешь, — отрезал он, вколотив ударение в первое слово и явно начиная закипать. — И вообще, разве вы оба не должны в поте лица пахать над панацеей? — Милый, наука не так работает… К тому же на сегодня у столичного морга кончились свежие тела. Хастура куснуло судорогой: он и правда не имел представления о том, как, собственно, работает наука. За свое невежество ему хотелось вернуть остроты с процентами. — Приятно слышать, что вы хотя бы никого не убиваете. — Вот-вот, Нозари такой же: весь из себя праведный и малодушный, пока сам в своей каморке людей режет… — А?.. — Забудь. Знаешь, как он оправдал то, что ни разу не приходил меня слушать? «Разве я могу узнать от тебя что-то новое», представляешь, так и сказал, я чуть не обиделся. Хастур скосил на него мутные глаза. Обиженным Сатит — улыбчивый как всегда — и впрямь не выглядел, однако чуточку разбитым — вполне. — Вы что, поссорились? — догадался он. — Просто кое-что не поделили, — не раздумывая отозвался тот, после чего, смерив советника чутким взглядом, почему-то сдался: — Нет, на самом деле… Я испортил кое-что. Кое-что, над чем он долго работал. Короче говоря, я переоценил себя и разбил пару банок. — Ты… что? — Я поскользнулся, уронил полку, и теперь мне очень стыдно, поэтому я сижу здесь. Хастур малость растерялся от этого признания и не сразу нашелся с ответом. — Удивительно, что мнение Нозари значит для тебя так много, — кисло признал он. — А то я был уверен, что ты бесчувственная тварь. — О, как я могу быть бесчувственной тварью, если ты мне так нравишься? Хастур всегда выступал противником насилия, однако в тот миг нечто глубинное и страшное вопило в нем, просилось на волю, жаждая перейти к действию — но никак не решаясь. Чужая шея выглядела крайне соблазнительно. Что-то необъяснимо сложное ворочалось внутри, не царапаясь привычно ребрами, а будто надеясь их приручить — ниточки вен намотать на палец и увлечь на себя, пульс гулкий усмирить и сердце в ладонях спрятать. Хастур силился злиться, вонзая крючья в ускользавший разум; хотя сон как рукой сняло, злость не приходила. Он сделал выбор в пользу игнорирования. — Ты не ответил, где Нозари. Комната тем временем качнулась, а Сатит — Сатит в этой нараставшей качке оседлал волну. — Откуда мне знать? — Лекарь лениво махнул рукой, и маревый воздух между ними рассекла полоса дыма. — Я занят, Хас. — «Занят». — Я, понимаешь, веду научное исследование, — хвастался Сатит. — Изучаю природу воздействия бийсевой мяты на человеческий организм. — Твое чувство юмора сегодня особенно ущербное. Я был о тебе лучшего мнения. — А тебе стоит поработать над комплиментами. Тебе почти удалось скрыть, что это был именно комплимент, так держать… Нет, серьезно. Я хотел испытать пары мяты на собрании моего кружка, но для этого нужно знать, как ее раскуривать… Хастур закашлялся, но вовсе не от дыма. — Ты собрался охмурить научное общество барбитуратом? — Во имя высшей цели! Я даже хотел экспериментировать с расстановкой свечей, чтобы выяснить, при какой освещенности он будет менее заметен. А потом самую малость увлекся, как видишь. — Это же… люди, Сатит! И ты никого не собирался об этом предупредить?! — Вот я сейчас тебя предупреждаю, например, — деловито кивнул он и вдруг подался навстречу. Алые одежды натянулись плотней, обличая узкую талию, а льдинка души мигнула смешливыми искрами. — Осторожно, не ударься о косяк. Мягкое касание по щеке вернуло Хастуру ощущение пространства: он и не заметил, что его начало клонить в сторону вслед за стенами и потолком. Как Сатит и ожидал, он дернулся прочь, обжегшись холодом ветерских пальцев, и наверняка впечатался бы виском в изголовье дивана, если бы не чужая забота. — На здоровье, — фыркнул лекарь, когда советник запоздало стряхнул его ладонь. — Хас, все в порядке? — в некотором смятении уточнил Сатит, и его тон был подобен ушату воды за ворот. — Чего ты такой нервный? Говорю же, ничего такого, просто проверяю одну теорию, согласно которой бийсева мята способна повысить конформность группы людей, не снижая с течением времени уровня интеллекта. Это цитата из моей книги, кстати, пока что я пишу ее в голове, но скоро… Эй, ну, у тебя чего там, уровень интеллекта снизился? Хастур загадочно молчал, со всем вниманием глядя на Сатита. А он, разморенный сладкими ароматами, пожал плечами и принялся выдыхать витиеватые колечки, которые быстро терялись в дрожащей серости. Крылья его носа смешно трепетали, когда с непривычки он втягивал слишком много пара, весь — эфемерное облако, дух леса, что развеется тут же, только чихни. Жесты — сцеженная грация, концентрат изящества и благородной гордости; он, болтавший пылко о буйстве Амы, казалось, укротил бы ее столь же легко, как сейчас делал вдох. Кадык дернулся, острый на беззащитной шее. Удивительно, однако он совсем не выглядел чудовищем. Что еще удивительней — Хастуру требовалось десять минут подышать мятой, чтобы сформулировать вывод, который второй месяц вертел на языке. Возможно, он додумался бы до чего-то еще, только Сатит ткнул его осторожно концом трубки и предложил: — Если чувствуешь себя нехорошо, иди в лекарскую. Нозари наверняка уже вернулся, он никогда не исчезает дольше, чем на четверть часа… — Мне уже лучше, — мотнул головой Хастур, — лучше… да. Расскажи мне. О своей книге. Тогда Сатит голодно оскалился, и мир свелся к бархату его голоса. Он совсем не выглядел чудовищем — и Хастур, отчаявшись вникнуть в смысл мудреных фраз, в этом убеждении креп все прочней. Рассеянно улыбался его шуткам, вел задумчивым взглядом завитки дыма и, как сделает вывод намного позже, подсознательно искал себе оправдание. Голову кружить не перестало, но это чувство — балансировать на горном пике, в гуще облаков, за хвост ловя заходящее солнце, — оказалось приятным. Хастур, за день не бравший в рот ни капли вина, впервые понял, каково это — опьянеть. Вслед за вечером в Амнис сочилась ночь; в темной комнате, мерно дышавшей мятой и сахаром, она все равно была вечной. Зеленые глаза темнели без хмеля, они сами — дурман и морок, подкожно впившись, мешались с кровью, и Хастур следил завороженно за гипнотическим танцем кончика кальянной трубки. — Дай попробовать, — в конце концов облизнулся он. — Не перебивай меня, — шутливо оскорбился Сатит. Мундштук, смутно блестя, отражался комплиментарной бронзой в сапфире его радужки и ароматно дымил, как палочка для благовоний. Как фитиль фейерверка, что обещает солнце застрелить. — Я тебе тут душу раскрываю, а ты не ценишь моих откровений. — Очень ценю, — не моргнув глазом, соврал Хастур. Он быстро украл из его пальцев трубку, но только успел коснуться губами согретого чужим теплом металла, как она скользнула из его рук и вернулась к ветерису — тот дернул за шланг, не дав советнику затянуться. Сатит с непроницаемым лицом покрутил мундштук в ладони, прежде чем снова приникнуть к кончику. — У тебя же голова кружится, — напомнил он. Призрачное кольцо неторопливо пересекло расстояние между ними и, встретившись со лбом советника, распалось тысячей сиэсов. — Хуже не будет, а мне любопытно. То, что давило ему на виски, раздувая голову, было не простым любопытством; минутой ранее оно уже оформилось вполне конкретной гипотезой, а только что — навязчивой идеей. Она медленно сводила его с ума. Травила изнутри. Толкала строптиво в спину, подстрекая: — Ну дай. — Ты еще маленький, — цыкнул лекарь, уводя в сторону руку, что оказалась под угрозой наглого ограбления. — Прислушайся к рекомендации компетентного специалиста: не губи свою красоту этой гадостью, — а потом со вкусом, до неприличного дразняще и глубоко, затянулся. — А есть что губить? — уточнил Хастур. — Разумеется. Ветерис чуть щурился, жгучие льдинки под веками пряча; как вдруг советник с изумительной точностью отразил выражение его лица. — Тогда как ты можешь отказывать такому красавцу? Сатит едва не подавился приторным дымом, но лишь склонил голову к плечу и растерянно улыбнулся, будто бы сбитый с толку. — Ты сейчас не мыслишь здраво, Хас. — Ты тоже, — парировал Хастур. — Я тоже, — охотно согласился Сатит. — И это не помогает. Ему вспомнилось: гладкая ладонь Мари, озорное пламя в глазах, лиловые сливы — след на стволе и рваная глубоко под ребрами нить. Ему вспомнилось: взгляды косые, фразы пышные и сладкие речи, прострелом голубых щелок через весь зал, сквозь гущу толпы, сквозь стены — фантомным прицелом. Ему вспомнилось: смущенный Маркэ, ткнувшийся в землю, бинты на запястьях и шепот на ушко сестре. Ему вспомнился молчаливый Сатит, что переводил взгляд — с него на Мари — и обратно, и обратно — и обратно. Словно определиться не может. Думает напряженно, попав на развилку, где цветет роскошной улыбкой и щелкает комплименты. Как ни в чем не бывало — обоим. Ему вспомнилось: «Уже предвкушаю». — Поделись во имя науки, — предложил Хастур, — я тоже проведу исследование. — Один раз попробуешь — не сможешь остановиться, поверь моему опыту. Навязчивая идея отчаянно стучалась на волю. — Это вызов? — Кто знает… Идея. — Ты, — выдохнул Хастур и подался вперед. Он резво толкнулся от подушек и дернул руку, надеясь запястье поймать, но Сатит отвел трубку выше, вынудив его на ходу броситься следом. Обшивка мягко скрипнула, Хастур тянулся дальше, за белую макушку, сверху навис, уперся коленом в чужое бедро, держась за диванную спинку. Медная искра — обманчивый ориентир, а прямо под ним — ледяная бездна. Его рука утратила силу, как только Сатит кончиками пальцев погладил по напряженному боку. Кожа осыпалась мурашками, ехидными, шебутными, и Хастур, лишившись опоры, полетел вниз. Мундштук с тихим стуком упал на пол: Сатит, оглушенный ударом, выронил трубку и оцепенел. Одна ладонь раскрытой осталась над головой, вторая обвилась вокруг талии Хастура — горячей, как угли в чаше кальяна. Хастур тем временем горел на костре еретиком. Стиснув кисть Сатита, он поднялся на локте, и золото его волос щекотало бледные щеки. Путалось с серебром. Поверх алого атласа — снег на крови. В животе — каленая пропасть — что-то остро ухнуло, разойдясь невидимо по костям и в области сердца впившись клыками. Он лихорадочно глядел в лицо лекаря, искал то, чего так боялся и что так хотел найти. А когда остановился на тонкой улыбке — не смог больше оторвать взгляд. — Ты и правда очень красивый, — шепнул Сатит и ребром ладони — медленно, медленно — повел по его запястью. Это было — как курок спускать, только отдача била почему-то не в грудь, а в спину. Это было — фитиль горелый и — после затишья оглушительного на долю секунды — взрыв по ночному небу. Это было — прыгать в холодную воду с разбега и к оскаленной пасти нырять. Хастур наклонился и поцеловал его в губы. А Сатит — Сатит словно только этого и ждал. Он ответил не сразу, замерев под грохот сердца. Переплел трепетно пальцы и мягко надавил Хастуру на поясницу, прижимая ближе. Пульс отдавался эхом по всему телу. Колоколами выл под черепом. Мутил нещадно разум. На губах — сладость. Вдруг Хастур отпрянул, резко втянул воздух, рванул прочь. Однако ногти колкие впились под ребра — и, в сторону дернув, его опрокинули на диван, вышибая из легких дух. Сатит смотрел на него сверху вниз, уперев ладони по обе стороны от головы. Блестел в сумраке глазами, опасный, как отравленная ветерская стрела. Водопад белых волос оградил их от мира, мешал шальные выдохи, прятал от всех — а Хастур пьянел с каждым вдохом. Лекарь опустился ему на бедра, коготком плавно контур челюсти очертил, перетекая мурашками вдоль сонной артерии, и облизнулся. — Ты первый начал, — усмехнулся он, приникая губами к губам. Хастур протестующе замычал, уперся было в грудь руками, но они, непослушные, только впились в мантию — запах мяты и слив, — когда Сатит углубил поцелуй. Пальцы стиснули подбородок, увернуться не дали, зарылись в локоны — те метались под ним, — до боли оттягивая, спускались ниже. Скользнули под тонкий шелк, горячий бок огладили, пока их жертва задыхалась от ужаса и восторга. Язык мазнул по языку, и тогда Хастура повело. Дорожкой легких укусов — и снова к виску, Сатит усыпал его лицо поцелуями, языком повел по раскрытым губам, запечатывая своими. Каждым касанием проникал глубоко, глубже, чем вонзается нож, глубже, чем достанет скальпель. Глубже, чем душа билась — огонек бросался на стенки, как одержимый, и грозил хозяина сжечь дотла. Проруби не было. В отчаянии Хастур потянулся к чужой шее, однако руки ловко перехватил Сатит — и завел за голову, заставляя гнуться под ним дугой. Тот загнанно всхлипнул. Грудь вздымалась бешено, ворот измялся, оголились ключицы, а лекарь жадно приник к нежной коже, следы оставляя, доводя до дрожи, до сдавленных стонов — в поцелуи, в голос, рваных — в костяшки багровые, — до безумия — бесповоротного окончательно. С пылким выдохом обвивая талию Сатита ногами и толкаясь навстречу, Хастур знал: его идея воплотилась в жизнь.

***

Ночи становились понемногу длинней — и с каждым разом их было мало. И рукава плотнее стали, и задирались выше воротники, и волосы — всегда в беспорядке, всегда с призрачным клеймом жарких губ за ухом. Здравый смысл девяносто пятью процентами давил на свою половину весов с жирной подписью «нет», и прыгал нелепо, и топал, на поверхность сильнее валясь, и недоумевал, как это стрелка весов вопреки законам физики не подчиняется большинству; пока с другой стороны оставшиеся пять процентов задумчиво смотрели себе под ноги и сами узнать хотели, почему вдруг земля — и все ближе. Если бы Хастур дно видел, задумался бы тоже — однако сквозь толщу темной ледяной воды не сочилось ни единого сиэса. Объятья, все ниже утягивая, обманчиво грели, начав тихонько душить. Мари мягко опустила руки ему на плечи; каблуки цокнули укоряюще по зеркальному полу. — Ты слишком напряжен. Под шаткий ля-минор Хастур уныло опустил на клавиши невидящий взгляд. Черно-белое под какими-то совершенно чужими пальцами улеглось монохромом длинных тире, никак не желая свернуться в ноты. — Простите, — вздохнул он, — не думаю, что сегодня у меня что-то получится. — Эй, ты чего сразу расклеился, — ворковала принцесса, устроив уютно подбородок в изгибе его шеи, — это ерунда, — и складки ее платья, лизнув бедра, кутали советника со спины. — Такое бывает! Завтра обязательно пройдет, — обещала она, прежде чем немилосердно ткнуть локтем в бок. — А теперь отползай, раз ты играть не хочешь, я тебе преподам урок! Хастур — плененный музыкой ее голоса, на поводке нотного стана отсчитывая пульс четвертями такта, — покорно освободил сидение перед фортепиано. Мари элегантно подобрала юбки и заняла его место. — В последнее время вы много занимаетесь, — заметил он. Провоцировал умело, интонации подбирая полутонами, невесомо колки вертя. Этим инструментом он владел виртуозно, пускай тот иногда давал сбои. Дирижер становится бессильным, если связать ему руки — а потом за голову завести, и переплести крепко пальцы, и оставить укус возле локтя. Сатит в этом искусстве был лучшим — но Сатита здесь не было. — Ах, просто папочка не в духе, — легко откликнулась принцесса. — Не хочу попадаться ему лишний раз на глаза. Слышал, как он сослал на рудники министра финансов? А как прошла его аудиенция с Сатитом? Он сам, представляешь, схватил его за шкирку и за дверь швырнул! — журчала она, поправляя напитанные светом кудри и совсем не замечая, как покоробило советника. — Сатит не рассказывал, за что с ним так обошелся Его Величество? — На все вопросы загадочно молчит, безобразник. Но что самое удивительное — на следующий день папа одобрил его прошение о расширении бюджета, и уж об этом он прожужжал мне все уши, от одного названия его веселой компании уже воротит. — Что за компания? — Да эти первоначальщики его, — беззлобно цыкнула Мари, бегая небрежно по октавам: тонким всхлипом — в глубокий бас. — Ты разве не числишься там? — Числюсь… — пробормотал Хастур — дрожь касаний вдоль хребта — твердость лакированной столешницы, он опробовал ее спиной, лопатки от боли сводило долго — ничуть не слабее бедер, — и мотнул головой, пока к губам не вернулась дежурная улыбка. — Точно, а что там за скандал с наложницами? — Папиными-то? Ничего особенного, — принцесса пожала плечами, — они умирают, вот и все. Обычное дело сейчас, разве нет? Хастур, облокотившись о корпус фортепиано, рассеянно повел пальцем по его контуру. Умирают, не успев добраться до императорских покоев, и грудь усыпают белесой мукой — совсем такой же, как их волосы. А следующим вечером на вакантное место приходят новые. И умирают тоже. — Пожалуй, — вежливо согласился он. — Обычное дело. Мари глянула на него искоса, вертя страницы, так испытующе, что у Хастура все внутри завернулось скрипичным ключом. — Еще вопросы? — Только один. Сыграете мне? То, что поете все лето? Мари не нужно было отвечать: ее пальцы уже скользнули по клавишам. Ее взгляд изменился, когда она пригласила в себя музыку, от сердца по кровеносной системе — напрямую к струнам, и отпустила первый аккорд. Дерево завибрировало, запело, затрепетало, зажило по-настоящему, мертвое и холодное, и волны самой жизни затопили комнату от пола до потолка — она ворвалась в них лихо, сорвав с петель двери вместе с замком. Костяшки похолодели, хотя вступление Хастур слышал не один раз. От первой до к ля, протяжной, задумчивой, он следовал за тоскливым зовом соль и сразу — в лукавый задор си, что кроет надежно тайную тоску, а за ней — до следующей октавы, лестницы в пустоту, подъем до вершины утеса — и безусловность финального шага. Когда прыгаешь с края — то ненадолго взлетаешь вверх, чтобы падать стократ глубже. Хастур задержал дыхание, ничего не увидев снизу. Мари позволила ему прыгнуть, но не дала упасть, держа аккорд до последнего отзвука. Ее пальцы замерли, пока на клавишах стыла короткая прелюдия. — Та самая, — выдохнул Хастур, не пряча предвкушения. Тревога куснула за язык: он испугался, что помешал принцессе перейти к основной части. Но стоило ему вглядеться в ее лицо, сердце сжалось лишь сильней: губы девушки тронула улыбка, и было ясно, что она взбудоражена не меньше. — Вы говорили, что вдохновение покинуло вас, — осторожно сказал он. — А потом оно нашло меня вновь. Ноты, выдержанные настолько, что воздух от нетерпения начал звенеть, оказались застигнуты врасплох. Они только порхнули с монохромного ряда клавиш — и тут же закружились в водовороте чувств, прошили нотоносцами, свились на запястье красной нитью, на шее — удавкой, и места нет кислороду, и все вокруг поет. Звуков было так много, что в просторной гостиной для них не хватало места. В фантазии Хастура они объяли Плато. Жизни не нужна партитура. Мари знала точно: янтарные глаза прикрыты, она вся — музыка, она вся — в ней. По ушам била, но хотелось громче. Впивалась в шею, а хотелось глубже. Ускользала из рук, непонятная, неуловимая — петлей бемоля, неудержимая — диезом-решеткой, несуществующая — и живущая во всем. Высокие ноты, перебоем и трелью, — низкие, редкие и густые, — как снисхождение. Плетение божественного и земного, где первое всегда затмевает второе, где второе никогда не отпустит, где второе — глубокая тень. Так — тонко, странно, загадочно — звучали их души и так — неправильно — звучала судьба. Так для Мари звучала ее любовь. Так для Хастура звучала ее песня. Иллюзия надежды и близкий рок. Закат догоравший и с ним вместе — костры. Колокола на рассвете. Упавшее солнце — ночь.

***

Ми и ля — ими кончилась композиция Мари. Музыка хлынула от кожи, словно вывела на мороз, и тот медленно осознавался по телу, обретал — дарил заново — форму, расходился под черепом гулкой, пустой темнотой. Было слышно только, как капал воск; даже звезды молчали. — Идеально, — заговорил тогда Сатит. Тишина ступила прочь. Они, солнце с луной, остались наедине. Амнис давно уснул и не слышал их, вздыхая в тревожном сне топотом Амы. Пламя свечей, беспокойное, дурное, бликами играло на черном дереве, лизало контуры двух лиц, чертя из полного ничего. Мари подняла от клавиш взгляд. Уставилась на дрожавший в неровном свете корпус фортепиано. Голубые глаза Сатита в отражении остановились рядом с рыжими, как в закрашенном зеркале, что не врет все равно. Лекарь стоял за ее спиной. — Превосходная работа, — негромко сказал он. — Я знаю. Это был ее жест: обнять за локти, без лишней нежности, без ласки показной, уложить подбородок там, где водопад волос ломается порогом, мнется под щекой, и улыбаться непринужденно, как будто самой себе. Сатит прислонился виском к ее виску, и не скажешь сразу, кому из них двоих он смотрел в глаза. Руки обвились вокруг талии. Ладонь скользила по животу вниз. — Вы уже придумали название? — спросил он и прижался сзади. Грудью — к лопаткам. Коленом — к бедру. Губами — к шее. Высокая нота оборвалась, не успев набрать силы. Мари резко дернула руки, случайно давя на клавиши. — Еще нет… Она была — песня и музыка жизни, загадка и судьба. Она была — мимолетный всхлип тонкой струны, стихшей, лишь подав голос, и тонувшей во мраке ночи. Она была — и вот ее нет: Сатит кончиками пальцев провел по ее щеке, разворачивая так, чтобы почти носами касаться, и опалил едва различимыми словами: — Позволите дать пару идей? Мари разомкнула губы, и Сатит накрыл их своими.

***

Каждый поцелуй с ним — это маленькая смерть. Отказ от себя и безусловное принятие. Желание, которое возвели в абсолют, идея, что дошла до абсурда, оправдание перед самим собой. А всякое сопротивление — обреченное. Впрочем, Хастур отрекся и от него. Хастур стиснул лицо Сатита ладонями, вмазался в него быстрым поцелуем, торопясь сделать вдох для нового. Полетели на простыни заколки: Сатит запустил когтистые пальцы в локоны, отстраниться не дал, проникая языком, вжимаясь теснее. Хастур в упоении стонал ему в губы, гнулся гибко, позволяя стянуть мятую блузу. Преступать грань дозволенного. Бросаться к ней обратно, с легкими, полными гнилого жара, что распирает грудь изнутри. Скрестись по тоненькой полосе ногтями, до свербящих от изнурения мышц, тянуть себя на ту сторону, стрелку часов — вспять. Как осыпать порог солью в бешеный ливень. Но демоны ползут сквозь кристаллы — души и соли, в гущу пламени, не водой — но горючим спиртом. Сатит был именно таким: взгляд инкуба, грация дьяволицы, амбиции князя тьмы. Барьер для него — не помеха: он при желании Мормо с того света достанет и соблазнит, он зачарует звезды и посадит на поводок луну. Хастур как на зло не отличался высокой защитой от влияния преисподней. Тот, кто имя Мормо осмелился мурлыкать, а не благоговейно шептать, сейчас лепетал ему путаные слова любви. «Вампир, — думал Хастур между глубокими поцелуями. — Да, точно. Очень похож, — пока одежда летела на пол. — Ах, проклятье…» Что-то страшное с ним творилось. Сатит развел его колени в стороны. Под умоляющий шепот одну ногу закинул себе на плечо, прошелся влажными губами по внутренней стороне бедра, прихватывая кожу. Хастур зажал себе рот ладонью. Зажмурился, когда заметил — белой плетью по груди скользнула прядь, змея ядовитая, — как Сатит клонится к нему ниже. Лекарь куснул его за запястье, вынуждая отвести руку. За шею обнять, ахнуть прерывисто от ощущения длинных пальцев. В долгий поцелуй утянуть. Сдаться. — Попроси, — шипел ему в волосы Сатит, зубами калеча краешек уха, ногтями глубоко-глубоко вонзаясь, почти лишая дара речи. А Хастур — гордость за чертой, за порогом честь, — взмолился раньше, чем отзвучала внутри судорога: — Пожалуйста! Сатит улыбнулся: Хастур почувствовал это щекой, со смазанными слезами, с румянцем, больным совершенно, тактильность на пределе, все — на пределе тоже, безумство — в апофеозе. — Тогда не забывай дышать. Их души столкнулись с дребезгом.

***

Звон разбитого бокала вывел его из оцепенения. — Прошу прощения, — очнулся Хастур и опустился было к осколкам. — Я был неосторожен… — Оставь, — пихнула его Мари, — кто-нибудь да уберет. Ты стал больше пить, — хмуро оглядев советника с ног до головы, заключила она. Высокие каблуки и низкий хвост, чуть вздернутые вежливым любопытством брови и опущенные пустые руки — придраться было не к чему, разве что к паре багряных капель на лакированном носке туфли. Хастур ступил через лужу кроваво-красного и предложил принцессе свой локоть. — Вы правы, Ваше Высочество. Это так плохо? — И эти твои платки шейные… — продолжила она задумчиво. — Не нравится? — Ты изменился, — только и был ответ. — В лучшую сторону? — робко предложил Хастур. Однако Мари, загадочно сверкнув на солнце — сон наяву, — кокетливо хихикнула, оставила его позади и завернула на жасминовую аллею. Они все реже проводили время вместе. Признаться, советник рассчитывал на большее: по его планам долгие месяцы старательных ухаживаний должны были окупиться к тому моменту высокой степенью близости. К примеру, позволением обращаться по имени, пусть даже наедине. Или совместным обедом. Или — он понуро откинул с дорожки выпавший из ее волос цветок — хотя бы одним танцем. Вряд ли винить стоило его неуклюжесть. Маркэ взял привычку постоянно болеть, из-за чего фокус тиранства императора сместился на дочь, поэтому Мари день за днем пребывала под гнетом отца — в одиночестве. К счастью, в арифметике он все же не был безнадежен, так что сносить побои ей приходилось исключительно за собственные проступки. Маркэ мучился бессилием, снедаемый то лихорадками, то обмороками, то странными капризами, которые начали выходить за рамки. Слуги носились с принцем, не позволяя ноги из тапка высунуть — и тогда его спасением стал Сатит. Наивно хороня в памяти каждое слово, Маркэ слушал его с раскрытым ртом, а случайные свидетели недоумевали, кто кому приходился господином. Доверие между ними выстроилось полное: Маркэ, гоня слуг под предлогом надежной опеки лекаря, отводил Сатита к принцессе, а тот в благодарность исполнял заветные мечты мальчишки: помогал мстить отцу. То было невинное ребячество и детский лепет, о котором не пишут трагичных пьес и не судачат на балах. При поддержке услужливого пособника — советами, объятьями или сомнительными веществами — принц красил тушью лампы, солил чай и в чернильницы сыпал желатин. Мари — старшая сестра, надежда династии, жгучий светоч Амниса — считала, что мелкое хулиганство — это правильно. Это терапия, это мальчику помогает отвести душу, говорила она, и любить его капельку легче. И всем им становится легче. И раны на запястьях лечились быстрее. — Я не думаю, что мы хотим ему смерти, — сказала Мари, ломая веточку жасмина; листья слегка пожухли. — Желаем — да, очень. Но если он правда умрет… Боюсь, нам с Маркэ будет лишь хуже. — Понимаю, — кивнул Хастур, действительно понимая. Его отец был мертв. — Хуже, насколько я могу судить, будет всем. — Может, крапива под подушкой его не убьет и задуматься не заставит, зато мы с Маркэ позлорадствуем. Да, не очень красиво и совсем не по-императорски… — Времена такие, — фыркнул Хастур, пока губы самовольно тянула теплая улыбка. — Почему бы не побыть немножко злорадными. — Вот и Сатит так же говорит! Принцесса рассмеялась, бросила веточку за плечо, уйдя в согласие с самой собой и не заботясь о сбившемся с шага советнике. Тот стряхнул с лопаток призраков ушедшей ночи, что вернутся грядущим вечером. — А что еще он говорит? — Важнее то, что он делает. Особенно для папочки. Представь только, он приготовил для него приворотное зелье, — с ехидным прищуром поделилась Мари и до того, как золотые брови изогнулись смутной догадкой, пояснила: — Приворотное потому, что от него живот воротит! Она — драгоценные лучи, выплетенные ореолом обманчивой святости, — мигнула ему и выудила из-за ворота крохотный пузырек. Блики раскрасили его цветами радуги, и отражения поразительных глаз чистокровной наследницы Мортатов превратили граненое стеклышко в настоящую душу с живым, беспокойным огнем. Вдруг сиэсы кинулись врассыпную. Хастур подскочил к Мари вплотную и схватил за руку так крепко, что девушка захлебнулась воздухом от подобной наглости. — Что-то случилось? — залепетала она совершенно иным тоном. Хастур был слишком выбит из колеи внезапным открытием, чтобы расщедриться на новые выводы. Он пристально вгляделся в мутную сиреневую жидкость. Затем медленно разжал пальцы и ровным голосом попросил: — Позвольте мне одолжить флакон ненадолго. После чего, не встретив сопротивления, забрал пузырек из ее ладони и быстрым шагом удалился из сада.