Искры над водой

«Жизнь, прожитая без единой трещины на душе, не стоит и горсти кристаллической пыли». — Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Ноден старался не думать о том, что с Хастуром сделал Храм. Наверное, однажды незадачливому жрецу никто не сообщил, что пошутил он неудачно, и двусмысленная насмешка стала провокацией, а советник не нашел повода отнекиваться, как случалось раньше. Их близкие отношения пришлось окончательно оставить в прошлом на следующий день после возвращения Хастура в столицу. Вероятно, оба подсознательно питали надежду воскресить старую дружбу: чтобы косточки сенаторам перетирать, шутить над наивными дебютантами — кнут и пряник, цирк из двух актеров, — а потом дегустировать изысканное пойло. Приятно найти кого-то, кто делит любовь к такому необычному сочетанию, как трезвый рассудок и пустая бутылка. Однако жизнь не обделила их союз пресловутым «но»: — Я в тебе глубоко разочарован, — так сказал Хастур, выслушав историю несчастной любви Нодена от начала до конца. — Не могу поверить, что ты так дешево продался, солнце. Удивленно распахнутые желтые глаза сузились до щелок. — И что это должно значить? — Дарий того не стоит. — У тебя какие-то претензии к Дарию? — зарокотал страж, и его голос, переломанный неоднократно, звучал верным вестником ссоры. — Да, конечно, — легко признался Хастур, как бы тяжело ни было у него на сердце. — Но речь не о нем, а о тебе и о твоих ошибках. Вот тебе мой дружеский совет… — Если ты, весь из себя любимчик местной богемы, можешь так запросто кидаться старыми друзьями и травить до смерти собственную семью, не значит, что все остальные ничем не лучше. Советник в ошеломлении захлопнул рот. Ноден сверлил его испепеляющей желтизной так, словно ждал малейшего сигнала пожать ему горло. Ноден, которому Хастур из Храма писал смешные отчеты, а в ответ получал веточки сирени или боярышника — сушеные и бережно завернутые в конверт. Ноден, который менял с незнакомками корзинку вишен на поцелуй. Ноден, у которого на носу появился новый шрам: немного скошенный влево, выпуклый и на загорелой коже совсем бледный, как ладошка ветериса. «Я вернулся слишком поздно», — понял Хастур. — Вот как, — с почти физически ощутимым сожалением произнес он. Жалость потери свилась вокруг него коконом, обернула золотой клеткой. Рябь досады сбежала по губам отзвуком невеселой улыбки. — Раньше ты не был таким чувствительным, солнце. — А ты не был таким узколобым. Вот тогда Хастур вспыхнул, как погребальный костер. В тот момент он начал осознавать, как сложно любить Нодена и почему Дарий решил этого не делать. — Ты влюбился в Дария, и когда он внезапно предпочел взбалмошному мальчику с гор наследие древнейшего рода, репутацию своего отца и светлое будущее, а потом женился на возмутительно хитрой женщине, ты накопал на нее кучу компромата, которую преподнес его отцу, и после этого вы все втроем разругались вдрызг, — резюмировал Хастур, тиская в пальцах оторванную пуговицу, — разве я понял что-то неправильно? Ноден цыкнул и покачал головой: разоблаченная уязвимость, что таилась у поверхности, теперь хлопнула дверью. — Хас, я не хочу с тобой ссориться. — Я тоже! — горячо согласился советник. — Я просто… Сам посуди, вернулся наконец домой — а тут такая ерунда, старые друзья развели скандал, разве не дурость? — Ноден не реагировал, упертый в своей непреклонности, как родная Цепь, и Хастуру осталось лишь вздохнуть. — Солнце, ты пойми, он никогда не воспринимал тебя всерьез, потому и предал так подло, а теперь, когда впереди еще целая жизнь, ты себя… — Тебя там не было, — отрезал страж. — Может, мне тогда поболтать с Киран? — Да пожалуйста, только к Дарию не лезь. — Понятно, верно говорят, с кем поведешься… Ноден поморщился совершенно невпечатленно и, не дав ему договорить, махнул рукой. Четыре пальца, перчатки плотные; прошлое въелось в него слишком глубоко. — Бывай, Хас. Хастур так и остался стоять, облокотившийся о подоконник, с раскрытыми ладонями и горящими глазами, с золотом кудрей, что замялись картинно под воротник, и дрожащими губами. Он ждал продолжения и был к нему готов, за словами запустив обе руки в карман, однако Ноден предпочел свихнуться в круглом одиночестве, не принимая доводов извне, и биться горохом о бетонную стену. Хастур не собирался его останавливать — «да пожалуйста». — Узколобый здесь только ты, — ядовито бросил он Нодену вслед, даже не удосужившись убедиться, что обвинение достигло адресата. Хастур прислушался к своим ощущениям; хотелось вина, да поароматней. Он ведь просто скучал по ним двоим. По ним двоим — вместе. Когда он узнал, что Дарий сам бросил Нодена, то в праведном негодовании — оскорбленная вера в настоящую любовь — пошел выяснять правду лично к советнику. Дарий сообщил ему, не кривя душой, что Ноден поступил настолько низко, что простить его он не в силах. Хастура перекосило от несогласия. «Нод делал все это для тебя», — сердито бросил он. Для него эта фраза — оправдание всего в жизни, он ей хлещет, как палкой крапиву, с ней все грехи прощены, обвинения сняты и войны отменяют сами себя. Ноден прекрасно понимал его в этом, а вот Дарий — категорически нет, и это Хастура вывело из себя. Ведь когда человек, который был однажды тебе близок, заявляет со всей уверенностью, что твои убеждения — это ложь, ты начинаешь сомневаться в себе. А этого Хастур не любил — как будто он совершал что-то плохое! И чем больше плохого он делал на самом деле, тем больше его воротило от Дария, который каждым взглядом немо обличал его преступления. Даже если в будущем это действительно будут преступления — он делал их ради Мари. Позже — ради Сатита. Ради Фальмира, ради Дэсмы. И в итоге — ради Мароя. И Дарий — не тот человек, который смеет заставлять его испытывать раскаяние. «Однажды тебе твой красивый нос откусят под корень, — предостерег его три года назад Ноден. — За излишнее любопытство». «Это не любопытство, солнце! — со смехом возразил Хастур; амбассадора искусства лезть не в свое дело оклеветал бескультурный дилетант. — Это забота о ближнем». Все трое расстались на недоброй ноте и больше не общались как раньше. Радостного обожания, в котором Хастур звал Нодена солнцем, и след простыл. Когда Ноден продолжал солнцем казаться не потому, что был нежным и ласковым, а потому, что за место под ним боролись все подряд, Хастур перестал к нему обращаться вовсе. Дарий тем временем воротил нос от обоих. Правды ради, Хастур отлично ладил с людьми. На уровне очаровательного соседа, который при случайных встречах угощает вкусными пирожными и не менее сладкими улыбками; или дальнего родственника, за которого приятно держаться в комнате, полной пугающих незнакомцев, а потом вспоминать с зыбкой теплотой, что забудется к вечеру. Но как друг — как друг он брал на себя слишком много, а потому оставался в стороне. Сказать точней — все чаще оставляли его, и в системе «свой-чужой» Хастур всегда был «ничей». Теперь Храм смотрел ему в спину прожекторами поездных фар, под ногами рисуя непроницаемую тень, длинную, на десятки и десятки шпал; отец смотрел на него опущенными веками, уже остывшими, когда сын явился целовать их в последний — первый по совместительству — раз; Ту́лакс, старший брат, смотрел мутными, серыми от болезни зрачками — с таким отторжением, точно Хастуру стоило вернуться не на похороны отца, а на похороны этого самого брата. Скоро Тулакс перестанет кашлять, кожа опадет по контурам его тела меловой полосой, а воспаленный белок покроет хрупкая скорлупа, с горечью думал Хастур. А Ноден смотрел на него со смесью неприязни и тоски. Но все чаще, что не менялось с годами, — смотрел на Дария. Дарий на него не смотрел; Хастур — тоже. Сам Хастур теперь смотрел на Мари. Он боролся с желанием подойти первым. Не то чтобы кто-то мог ему мешать — кроме высоко поднятой головы Сатита, который маячил позади нее. Они встретились днем ранее, все втроем, в дворцовом саду. Когда Сатит, прижавшись губами к пальцам принцессы, задержался в приветственном поцелуе дольше положенного, Хастур уверился, что поладить у них, к сожалению, не выйдет. Люди на Сатита смотрели с презрением и затаенным страхом. Мари заметила советника: замахала энергично руками, а потом, вдруг вспомнив о приличиях, вся собралась и царственным жестом развернула веер. Прячась за пестрыми перьями, принцесса — коготок по позвонкам, взрыв под черепом — мигнула ему, но — тут Сатит шепнул ей что-то на ухо, и она расхохоталась. Сам лекарь отвесил советнику равнодушный кивок и точно сразу забыл о нем, уводя принцессу вглубь бального зала. Хастур подозрительно хмурился. Краем глаза он увидел, как Ноден, надменно фыркнув, исчез в толпе. На сердце шевелилось странное чувство, которое подсказало, что разгадка намека стража стала ему чуть ближе. Упрямо глотая раздражение, он откинул золотые волосы за спину и решительно двинулся вперед. — Удивительное обстоятельство, — произнес Хастур, кланяясь по пути со всеми знакомыми, — еще на той неделе вас в свет впервые выводил Нозари, а на сегодняшнем приеме вы, без всякого стеснения, сопровождаете принцессу. — Я польщен тем, что вы наблюдаете за моими успехами, — довольно оскалился Сатит. — Постараюсь оправдывать ваши надежды и в будущем. — Постарайтесь, — скривился тот. Сатит приглашающе развел руками — мол, наблюдай внимательней, мой милый, разочарованным не останешься. У него был великолепный голос: из тех, которым хватит сказать пару слов, не попадая в мелодию, чтобы вопреки любой нотной грамоте вызвать на шее мурашки. Чуялось в его тоне что-то экзотичное: он говорил немного нараспев, безбожно завораживая, чаруя. Не по-человечески: по-инкубски. Лекарь немного рассказал о себе: что в столице он совсем недавно и вообще неместный; что его семья вела когда-то переписку с Симо, наставником Нозари, который умер благодаря своим недюжинным знаниям только от старости; что два года назад, кончив обучение, он подал заявку на создание научного союза, а также то, что в тот раз Нозари ее отклонил, а теперь вдруг принял. — Поэтому имею честь пригласить вас на первое официальное заседание, — добавил лекарь. — В наше время светлые головы не имеют права чахнуть в тени. Хастуру хватило неосторожного «вдруг» в речи Сатита, чтобы соединить две точки красной ниткой. — А были неофициальные заседания? — Разумеется, все эти два года! Как у кружка по интересам. А теперь я и мои коллеги будем получать финансирование не только от императора, но и от Храма. Правда, совсем немного, но с миру по нитке… В общем, обязательно приходите. Хастур, признаться честно, потерял интерес еще в тот момент, когда понял, что вряд ли отыщет какие-то швы в сказке об этом кружке по интересам — лучше не скажешь. — Сомневаюсь, что смогу помочь в создании панацеи, — вежливо ответил советник. — Ну, мы не только ей занимаемся! — Мне ближе социальные науки, не хотелось бы мешать. — О, вы одним своим видом принесете пользы больше, чем половина Сената. Станете нашим маскотом, а мотивация работать так и подскачет! — обворожительно ухмыльнулся Сатит и со всей вообразимой беспечностью пояснил: — Вы очень красивый. Хастур опешил, застигнутый врасплох. Его предубеждения оказались ошибочными настолько, что теперь он даже не знал, чего ожидать от нового знакомого и что о нем думать. Советник вздернул тонкую бровь, готовый слушать оправдания, когда вмешалась Мари: — Ой, не обращай внимания! — Она легко коснулась его напряженного плеча. — У него манера общения такая, ты быстро привыкнешь. Хастур молча отметил, что Мари, судя по всему, привыкнуть уже успела. А потом негромко процитировал: — «Коли язык без костей, место ему за зубами». — Ойонс, — моментально определил автора Сатит. — Я же говорил, вам прямая дорога в наш кружок! — И, не моргнув глазом, облизнулся: — Или вы стесняетесь моего общества? Сатит создавал впечатление человека, который зовет на ужин исключительно в качестве блюда — только если ваша плоть кажется ему вкусной. Он изучал Хастура, приглядывался, но все будто задавался вопросом, почему ничего не видно; даже когда исподлобья смотрел, все равно получалось свысока. Словно никак не мог определить: то ли там правда нет ничего, то ли тщательно что-то скрывают. — Вы мне не нравитесь, — с непривычным стыдом признал Хастур. — Очень жаль. Ведь мне приказано вам понравиться. Может, спеть вам песню, а? Раскаленным до ослепительно-голубого взглядом Сатит очертил тонкую фигуру Хастура, словно срезая по невидимым швам кожу. От самых кончиков каблуков до закованной в клети души, от крупной броши, по контурам челюсти, вдоль линии губ — в изумрудную зелень. Хастур не смел моргнуть. — В другой раз, — отказался он. Смотреть в глаза Сатита — как окунать руку в бездонную прорубь. Что-то колючее впивается в ладонь, краешками клыков кусает игриво, пока в глубине хищной пасти прячутся три ряда зубов; лижут по линии жизни, инеем кроя, и слюна — обязательно ядовитая. Хастур успел спасти пальцы из ледяной воды до того, как нечто кошмарное утащит его вниз с головой, но соблазн — отдаться, нырнуть следом, пустив круги по поверхности, что застынут гладкими волнами, — долго еще тлел под веками. Сатит отвел взгляд к Мари — и лед треснул, и кровь забежала по венам, и все кончилось. — Вы пойдете танцевать? Мари тут же расцвела: — О, я бы с радостью! Но… — Ваше Высочество, — забормотал Хастур, машинально удержав ее за локоть и сразу отдернув руку. — Но отец ни за что не позволил бы мне участвовать в танцах. Еще и отпустил совсем ненадолго… — Издержки бытия прекраснейшей девушки империи, — весело отшутился Сатит и склонился с изяществом завитков инея на стекле. — В таком случае не буду вам мешать. — Не бросайте нас, — протянула Мари уныло. — Если останусь, господин Яртосс проглотит меня заживо, поэтому я вынужден с позором бежать. Щеки ошпарило чудовищным жаром, уши мазнуло огнем — то была злость. Сатит на изменение чужой цветовой гаммы широко улыбнулся и — глаза в глаза — невзначай напомнил: — Имейте меня в виду. С ветром обернувшись, ступая невесомо по зеркалу пола, как по озерной глади скользя, он, свитый из дыма ритуальных костров, из густого пара вскипевшего ледника, из туманов самых дремучих лесов, растворился в воздухе, растаял последним снегом под первым лучом солнца, исчез в толпе. Хастур медленно моргал, внимательно глядя в пустоту прямо перед собой. В голову разом ударила мешанина звуков, красок, ароматов — и лукавый шепот в сердце морозных вод вымылся из сознания. Сатит затерялся призрачным силуэтом среди цветовых пятен бального зала. Хастур понял это, когда Мари легонько толкнула его в бок. — Видишь, он тебя боится больше, чем ты его. Трясешься, как дебютантка! — фыркнула принцесса и приторно посетовала: — Ну и чем нам теперь заняться… Хастур, впаянный неаккуратно в картину мира, торчавший острыми углами из ровной горизонтали, задумчиво следил, как порхали рыжие ресницы, как с губ капали короткие вздохи — скука и суета, — как плавно вздымались кудрявые рюши, что клубились вдоль ключиц. Он набрал в грудь воздуха. — А почему… «А почему он, а не я?» — А почему бы вам не выпить еще вина? — предложил советник, заглядывая ей в лицо. Мари улыбнулась тоже, но уже как-то по-другому.

***

Гением трех поколений Нозари Йосота звали не за красивые глаза — даром что их приятный светло-болотистый оттенок всегда скрывался за дымкой ностальгии и толстыми стеклами очков. Главным вкладом лекаря в развитие алхимии стала доработка клетей, а именно — уменьшение их веса и облегчение изготовления. Череда итогов его исследований позволяла оборачивать души в несколько слоев иссиня-черной оболочки, благодаря чему обеспечить себе минимальную защиту могли мелкие торговцы не только из Нижнего Амниса, но даже из окраин столицы. На тот момент — как и на все последующие, впрочем, — Нозари оставался наиболее опытным, профессиональным и востребованным мастером искусства душ — несмотря на то, что — пресловутая ирония горькой судьбы — сам таковой был лишен. Судьба вообще любила над ним хохотать. Чего только стоила ее любимая шутка: сделать его безнадежным болтуном и в наставники выдать немого ветериса — небезызвестного Симо. Разве не умора, хмыкал когда-то он, закатывая глаза; и день за днем заставлял учителя жалеть, что собственная судьба не сделала его заодно глухим. Но то были давние забавы, которые ночами смешили самого Нозари до слез. Дальше жизнь решила сыграть по-крупному — и в ученики подыскала кого страшней. К счастью, лекарь, что тем летом перекладывал беззаботно камушки на другом конце Плато — внезапная командировка, — мог это лишь подозревать. Последние его исследования и — крохотные для наблюдателей сторонних, огромные всякий раз для него — открытия вертелись вокруг достаточно неоднозначной темы. Искусственные души как объект теоретизирования или поэтических метафор не порицался, однако сомнения об этичности претворения их в жизнь терзали научное общество — и особенно самого лекаря — еженощно. Исключениями становились редкие дни, когда у Нозари действительно что-то получалось. И получилось как раз недавно. — Но никто не догадывается, — провозгласил Сатит, — что это просто доведенный до ума проект Кемисита! Имя, которое давно слыло запретным, которое из истории скоблили тщательно, которое не сотрясало воздуха столицы полвека, висло в стылой тишине, оседая изумлением на лицах. — Симо вел с ним переписку с тех самых пор, как Кемисит был изгнан из Амниса и предан Храмом анафеме, и так, через посредника, его исследования доходили до Нозари. Однако он не знал, что в руки ему попадало далеко не все. Сатит оказался знатным интриганом: три или четыре десятка гостей — Хастур не мог сказать точно — замерли с широко распахнутыми глазами, и души, скрытые клетями разного объема и толщины, трепетали под действием его ауры. Подавляющее большинство гостей было ветерисами. Принимая решение посетить собрание, которое рекламировал Сатит, Хастур предвидел ситуацию, где окажется в меньшинстве. Он — человек широких взглядов, как бы ни считал Ноден, и мягкого нрава — долго колебался, решаясь заявиться на мероприятие, организованное чистокровным представителем некогда враждебной расы. Не каждый столичный житель повторит его подвиг. С самого начала у советника крепло подозрение, что энтузиазм ветерисов обусловлен не только харизмой нового лидера. Вероятнее всего, как догадался Хастур, к вдохновленному сородичу тянулись также остатки общества, которое, как известно, однажды убило Маррота. Он тревожно сглотнул, озираясь. Однако в зале не ощущалось ни капли враждебности. Неподалеку даже мелькнуло несколько знакомых лиц, кто-то из Сената; Хастур заметил в паре метров от себя Киран и поторопился удалиться на безопасное расстояние. После всего, что он услышал от Нодена, желания пересекаться с новоиспеченной герцогиней как-то убавилось, да и до отъезда в Храм отношения у него с этой своенравной и горделивой дамой не задались. Сатит тем временем самозабвенно вещал: — На достижениях Кемисита нетрудно построить карьеру, этот старик знал свое дело. И все-таки Кемисит был трусом. Глупцом! Ученым ровно настолько, насколько тупым. Он мирился со своими ошибками, не пытаясь их исправить, и бросил давние промахи на наши плечи, якобы страшно каясь, распинаясь о своей беспомощности и в целом голову пеплом посыпая. Идиот! Он просто поседел до самого мозга. Комично роняя голос по октавам, Сатит всплеснул руками, будто сам Мормо, ужасно усталый и раздосадованный неудавшимся творением. Хастур про себя решил: если бы человечество создал именно он и наблюдал сейчас эту картину с Первозданного Ромба, то наверняка впал бы в длительный экзистенциальный кризис. С тонких губ, сомкнутых ломкой прямой в едком скепсисе, невольно сорвался смешок, и советник поспешил задушить его ладонью быстрее, чем следом покажется улыбка. Сатит не унимался: — Наследниками глупости Кемисита стали не только мы, ветерисы, — никакой дискриминации, товарищи сенаторы, просто печальный факт, — но и все жители Плато. Болезнь объединила нас перед лицом смерти. Но она не знает, что в этой битве ей одной не победить… Если мы будем действовать сообща. — На то и выдумали Единство, — прозвучал чей-то комментарий. Сатит ничуть не смутился, точно любое потенциальное возражение прописал в сценарии. — Не совсем. В тот раз детей Первых вынудили сплотиться горцы — никакой дискриминации, господа стражи, — а мельница была вторичной проблемой. Вернее сказать, казалась таковой. Некоторые отдаленные районы, как вы знаете, даже в ее существование не верили, пока смерть атаковала исподтишка, косила деревни тихонько, почти незаметно… Теперь ее угрозу невозможно переоценить. Она пришла в каждый дом… Сатит издал трагический вздох, не стесняясь того, настолько искусственным он вышел. Ему явно надоело выдумывать изящные вступления, но десятки обращенных к нему глаз подтверждали, что старания оратора не напрасны. В его собственных зрачках скользнуло что-то — дуновением холодка, кроткой снежинкой, — мучительно похожее на облегчение. — Я хочу сказать, что лучшего времени для открытия нового этапа развития алхимии и не придумать! И его фундаментом должны стать достижения ветерисов, которые до сих пор не предаются широкой огласке. А я вот возьму — и предам. — Гордость своих предков ты предашь, — раздался другой голос. Хастур быстрым взглядом нашел его обладателя: пожилой ветерис, как и ожидалось. — Амнис не сделал для нас ничего, чем заслужил такой милости. Копайся в бумажках своих отцов на здоровье, только незачем выносить их труды на всеобщее обозрение. — Как грубо, — флегматично ответил Сатит. — Я думал, мой покойный папочка обрадовался бы, если б я спас мир благодаря его бумажкам. — Такой горячий энтузиазм следовало направить на защиту чести наших великих алхимиков. Без них этот мир загнил бы еще сотни лет назад! Мнения разделились: с завоеванием официального статуса и спонсорства из дворцовой казны в «кружке по интересам» стоило ждать новых лиц и недовольства у старых — заинтересованных в науке с разных сторон. — Бытует мнение, — не сдержался вдруг Хастур, — что среди ветерисов было так много известных ученых лишь потому, что мужчин не допускали к власти. — Правда? — широко оскалился Сатит, вновь ничуть не сбившись с такта. — Тогда где же все ваши гениальные женщины? Зал наполнился смехом. Старик-ветерис довольно хмыкнул в седые усы: нейтралитет лидера начинал его устраивать. Подкупать. Киран неподалеку сложила руки на груди. Хастур пристыженно откинул за спину волнистую прядь и повторил жест герцогини, зарекшись открывать перед этим наглецом рот: каждая попытка стабильно оборачивалась каким-то безобразием. Например, красными ушами и тяжестью взглядов безликих наблюдателей. — Этот очаровательный молодой человек, по-видимому, полагает, что в науку подаются от безделья, — добродушно продолжил Сатит, однако, распознав знаки оппонента, расхотевшего разом вступать в дискуссию, несколько присмирел. — Что ж, если он разуверится в своем мнении, значит, мы все тут собираемся не зря. — Лекарь — победа ничтожная за победой — поклонился. — Благодарю за внимание! Как я и говорил вначале, через неделю мы вместе рассмотрим ваши исследования, буду их очень ждать… А вас, дорогой господин Яртосс, ждать буду с особым нетерпением. Хастур прострелил его зеленью взгляда. Он надеялся метко попасть в самый центр высокого лба, там, где никак не сходились вечной прямотой скованные брови, где изысканным росчерком — крыло созвездия — иногда ложилась нить серебра, где мириады невозможных мыслей роились, грозясь мир не то спасти действительно, не то завершить начатое и свергнуть в пепел, — там Хастур с радостью сделал бы очаровательную круглую дыру. Пусть ждет с нетерпением. — Не теряйте надежды, — дерзко швырнул советник, вскакивая с места. Сатит проводил его насмешливым взглядом. Но, обернувшись на зов другого гостя, быстро выбросил золото и легкий яд — такие настояны годами и на первых порах едва ли пьянят — из светлой головы. Чарующее зрелище: самозабвенно грозить Кемиситу, оглядывать небо бескрайнее, как свои владения. Так птицы смотрят на землю сверху; и Сатит, на земле оставаясь, летал. Кемисит, очевидно, никогда бы его не услышал, но Сатита это волновало меньше всего. Лекарь любил звук своего голоса, и этого было достаточно, чтобы говорить. «Я — всего лишь ты, что осознал великую правду и встанет во главе этого мира», — сообщил он своему великому предшественнику в тот день. Рассказывать Мари о своих хождениях — больше по мукам, чем хотя бы по головам, — Хастур совершенно не планировал. Но как-то так вышло, что она дала ему руку, а он моргнул — и вот уже трещит без умолку полчаса кряду, трепетно ведя ее под локоть по мягкой траве. Казалось, Сатит умел держать язык за зубами лучше, чем можно было решить с первой встречи. Лучше, чем умел Хастур, по крайней мере, и советника передернуло от догадки, что у лидера научного общества ему и правда есть чему учиться. Зубы заговаривать настолько, что руку протянешь покорно на отсечение и не ощутишь боли — Хастур осваивал ораторское мастерство тоже, щеголяя страстью к буквам, ложились они ладно — к его ногам, да все не так. Двигаться плавно и царственно, словно в безукоризненном балансе держа на голове с десяток корон разной пробы — советник не сомневался, что однажды такой навык пригодится ему в буквальном смысле, он был хорош и в танцах, и в фехтовании, однако с природой тягаться не мог, а потому искусство его выходило искусственным. Манить невольно взгляды — он умел это, безусловно, и отвечать на них сладко, держа до последней искорки, что жадно скользит по тугим локонам; но иначе, и взгляды неправильные, и сам он на фоне Сатита какой-то не такой. Нравиться Мари — ох, как он хотел. — Будет здорово, если вы двое подружитесь, — сказала принцесса, увлекая его вниз по склону. Обернулась кокетливо через плечо, юная и бессмертная, дитя солнца — другого, знойного и опасного, от которого кожу жжет тысячей иголок, под веками круги плывут и родинки льются чернотой. — Или вы уже? «А вы?» Стиснув губы любезной дугой, Хастур благоразумно промолчал.

***

У ветерисов родинок не бывает. Хастур их бледную кожу разглядывал внимательно каждую неделю и выводы делал неспеша, исправно дергал ладонь из обжигающе-ледяной пропасти в последний момент — успевал чудом или волею удачи, совсем не потому, что — холодным языком по костяшкам мазнув, зубами не прикусив, — ему позволяли спастись. Поэтому Хастур лишь глубже нырял. Волосы — гордость снежных пиков, они струились по узкой груди нехожеными тропами; такие — лишь там, где зима вечна, а смерть — это обязательно навсегда. Плеть собрана в высокий хвост, белый, как обглоданная кость. Сатит весь был таким — чистый, тонкий, точно доверял по-дружески: вот он, мой скелет, любуйся без стеснений, только по шкафам не лазай — нет там ничего. Кожа — гладкий фарфор: ни единой трещинки, под пальцами — как остывший лак. Случайный жест — отражение на воде, Сатит из одной позы в другую перетекал, слушая с аппетитом, клонился медленно, как ползет к горизонту луна. Луна Сатита — его улыбка. Она гнется серпом, волевым и упрямым, а потом этот серп — острым концом полумесяца — в горло вонзится, и захлещет горячая кровь, кипятя вековые льды. Видение и призрак, рассветный сон — ведь настоящий человек на луч лунного света так походить не мог. Хастур слушал его смех, и звезды в нем бились о землю. — Вот скажите, господин Яртосс, — подначивал лекарь с ехидной улыбкой, — разве может парочка трупов повлиять на состояние целой Амы? Он делал это нарочно. Укладывал подбородок на сцепленные замком пальцы, чуть брови поднимал, не руша безмятежной глади лба, и смотрел так, так — что хотелось ударить отражение кулаком, так, чтобы вдребезги и наверняка, колоть на тысячи капель-осколков, мутить воду до бесцветного мрака и волнами пустить, так, что хотелось тонуть. Хастур учился скалиться в ответ. — Наблюдения доказывают, что ее нестабильность резко возросла в период правления императора Маррота, — вежливо отозвался советник. — А первые отклонения были зафиксированы немногим после утверждения закона, запрещающего человеческие жертвоприношения ради милости Амы. — К сожалению, многие наблюдатели, — дразнил Сатит со всем дружелюбием, — упускают тот факт, что тем же летом, представьте только, впервые отпраздновали… Единство. Члены общества затаили дыхание, чутко востря уши. С недавнего времени подобные перепалки их лидера с юным герцогом стали для них регулярным развлечением, не ограниченным стенами «кружка». Эту пару, которая пышет в присутствии друг друга бешеным огнем, начали замечать на всех приемах, в дворцовых садах, на Вишневой аллее и набережной второго витка, даже в окрестностях восточного крыла. Разнять их удавалось только принцессе, однако Мари не имела возможности появляться в свете достаточно часто, чтобы мешать им стать центром внимания в любой компании. Хастур учился с этим мириться. — С чего бы им учитывать Единство? — А вот с чего, — охотно пустился в рассуждения Сатит. — Ничтожные жертвы здесь ни при чем — как будто реку может всколыхнуть парочка душонок! Ама взбунтовалась именно потому, что горцы, проиграв войну, были вынуждены спуститься с гор — и так они дестабилизировали баланс энергии на Плато! По залу летел шепот: многие слышали такой вывод впервые. — Принято считать, — с нездоровым ажиотажем возразил Хастур, — что души горцев настолько слабы, что их нет смысла учитывать при оценке энергии на Плато. — Принято считать, что Нозари мертв. Но еще сегодня утром мы с ним выпили очень вкусного чаю. — Этот пример некорректен, в правилах бывают исключения… — За последние пятьдесят лет умерло примерно столько же людей, сколько сейчас живут во всем Амнисе, то есть около семи миллионов, а рождаемость падает настолько стремительно, что потери не успевают компенсироваться. Первые тридцать лет, до войны, мельница почти не затронула горцев, а потому их численность планомерно росла. Однако стоило Марроту направить на них войска ради защиты ветерисов, а потом и согнать с Цепи… — Сатит лизнул сухие губы, словно зачитывал ежемесячный отчет в Святилище — выполнял работу Хастура. — Один горец сам по себе имеет малый вес в контексте оценки энергии. Но двести тысяч, внезапно хлынувших ближе к реке, и еще два миллиона ветерисов, выгнанных из Амнисового леса — это настоящая бомба, — поставил точку лекарь. Даже если у кого-то и было, что добавить, — все заинтригованно ждали ответа его оппонента. — Выходит, вспышки мельницы тоже связаны со скачками энергии, — задумчиво резюмировал советник. — И после каждой волны следует еще один скачок энергии, после которого — снова вспышка… — Мне даже немного обидно, что до вас так быстро дошло. Все процессы на Плато тесно связаны друг с другом. Убейте человека, — хитро мигнул он, как ни в чем не бывало разведя руками, — и завтра наступит всемирный потоп. Узнайте что-то ничтожное на первый взгляд — и к вечеру спасете мир. Тишина, вальяжно разлегшись между ними маревом зноя, ненадолго вступила в свои права — то была ее очередь говорить. Хастур рассеянно тер блестящую поверхность стола; в нее не полюбуешься так же, как в дворцовый пол, и в мутном зеркале золотой блеск мешался серым. Ноготь замер, проехавшись немелодично: картинка наконец сложилась. — Я понял, что вы хотели сказать насчет Амы. Это означает, что до того дня, когда она станет прежней, вряд ли кто-то из нас доживет. — Абсолютно верно. — И поэтому… — Никакого судоходства! — ликовал Сатит под переговоры гостей; те сразу смолкли, ослепленные сиянием пронзительно-голубого — зимнее солнце, молодая звезда. — Мы будем двигаться по земле быстрее любых кораблей — и это будет обходиться нам не дороже поездки в экипаже! А искусственные души здесь не просто так… Он на миг скрылся из виду, а затем, перевалившись через стол, раскатал по нему длинный холст, сверху донизу исписанный чертежами. Противоположный конец листа мягко хлопнул прямо перед Хастуром, и тот, заглушенный восторгом слушателей, вздохнул ему в тон. Пустым взглядом он скользнул по небрежным штрихам, дальше — от себя, к нему — ближе. Сатит — засвеченный невидимыми прожекторами, смотрящий всегда свысока, дразняще ладонь раскрытую давая, — вел себя до возмутительного нормально. Громкость голоса — по верхней границе дозволенного, не выступая за край; поклоны — непременно по кромке приличий, не доходя до вульгарного, до вызова слегка не добираясь; внезапные заявления — на кончике лезвия балансируя, ступая умело по шуткам и лести; за мгновение до полного краха — к самой вершине. Сатит — спор затевать для того, чтобы победителем быть во всем, чтобы в кипяток бросаться и на берег выходить совершенно сухим, чтобы руку брезгливо шлепать, едва почуяв чужое тепло, и скалиться во весь рот, глядя, как Хастур барахтается в холодной воде. Как Хастур идет ко дну. Сатит — он заполз под кожу Хастуру юркой змеей, скользнул меж ребер и выел самовольно внутренности, чтобы рассказать, какова она на вкус — его душа; разложил по оттенкам, как изысканное шампанское, как дорогое вино, а потом заключил, что оно дешевое. И запросто выкупил оптом. — Чувствуете это? — радостно заявил он, хлопнув по длинному свитку. — Вот он — кирпичик нашего нового мира!

***

Мари хохотала, не скованная приличиями: сень сливовых ветвей берегла ее смех, как под толстым льдом маринуют в холоде трупы. Тени ласково вились вокруг нее сетью, обманчиво увлекая к проруби вверх. Слезы палящего солнца стыли на щеках веснушками, чередой поцелуев сбегали по шее, свет тянулся к ней, будто чуя родство, и за каждый эс нежной кожи стоял насмерть. Хастур, прислонясь к стволу дерева, наблюдал со стороны. Сатит вертелся вокруг принцессы с плетеной корзинкой, дергал за ветки, и те роняли к их ногам плоды, что никак не желали прыгать в руки. Когда он высоко бросал спелые сливы и грациозно ловил плетенкой, Мари громко ругалась, сокрушаясь о раздавленных фруктах, и все норовила вернуть корзину себе. Тогда Сатит шептал ей что-то с лукавой улыбкой, и принцесса вновь отступала проигравшей, звеня хохотом. Волосы лесными пожарами искрили каждый раз, когда она запрокидывала голову. Дикая рыжина в океане зеленого — ее отражение на радужке, где начинал цедиться яд. Однако Мари на фоне пейзажа бесноватого лета смотрелась настолько гармонично — глазом не зацепишься, — что все внимание невольно переманивал к себе Сатит. На контрасте остальной мир становился декорациями его главной роли. Яд на жаре быстро густел. В малых дозах он — лекарство. На тонкой лиловой кожуре остались глубокие вмятины от ногтей. Хастур потер их пальцами, и по ладони затек липкий сок. Чтобы не пачкать рукавов, он инстинктивно поднес ее к лицу и приник к запястью губами; приторная кислинка осела неприятным флером. Хотелось запить его. Загрызть. Хастур повел языком по зубам и взглядом лизнул следы на лопнувшей кожице сливы. Представил, как от проеденной насквозь кости расползутся черви, вопьются в сахарную плоть — почему-то он был уверен, что фрукт обязательно окажется несъедобным. Отравленным теми, кого там быть не должно. Морщась, Хастур бросил сливу за спину. Руки свело под пленкой сока — что-то мерзкое и чужеродное, и солнце, отвлекшись на Мари, до него как на зло не дотягивалось. Сатит оглянулся на шорох упавшей сливы; а затем расцвел весельем и швырнул в Хастура еще одну. Советник отскочил от дерева и уставился на влажный след на коре, там, где только что была его голова. — Не играйся с едой! — с деланным возмущением ахнула Мари, тыкая лекаря локтем. Тот безмятежно катал по ладони еще один снаряд и готовился применить его не по назначению. — Это имущество императорской семьи! — Я просто хотел убедиться, движимое оно или нет. — Такие вы там с Нозари эксперименты ставите, да? — А еще научные работы пишем, — серьезно кивнул Сатит. — И каков же результат твоего исследования? — О, Ваше Высочество, — уронил он лукаво, низким, стемневшим голосом, искаженным толщей воды — так звучит глубина, — итоги я буду подводить, когда опробую их на вкус. Хастур медленно повернулся, с ужасом понимая, что лицо залило краской, шпаря кончики ушей. Он не мог понять: проблема в его извращенном восприятии, выдержанном годами отчуждения в Храме, или все-таки в Сатите? Сатит не смотрел на него — словно вовсе забыл о нем, изрешеченный тенями, на жаре совсем не тая. Мари — глаза в глаза, айсберг в самое пекло, — даже не изменилась в лице. — Уже предвкушаю, — произнесла она без толики смущения, — ознакомиться с твоими выводами. Гордо вскинув подбородок, она ловко воспользовалась тягучей паузой и выхватила корзинку из пальцев лекаря. Победный возглас рассеялся среди лохматых ветвей, трава шуршала от ее танцующего шага, и цветы под ней не ломались — распускались заново. Сатит — бесцветное пятно в океане оттенков — пару секунд глядел в землю. Он занес ногу и осторожно раздавил одну сливу, сжимая ее, пока не треснула лиловая кожа. Затем фыркнул себе под нос и, все так же мило улыбаясь, неспеша последовал за принцессой. Принцесса шла навстречу Хастуру. Отвлеклась от солнца и вернулась к нему — и лишь тогда советника кольнуло осознанием. Сатит — хитрый, остроумный, возмутительно красивый и амбициозный до безбожного — был всего лишь ветерисом. Наследником отвергнутого столицей лесного народа, с чистокровной холодной душой, с видимостью прав, попавший ко дворцу волей плутовки-судьбы — но даже она никогда не помогла бы ему забраться выше. Там, где Хастуру чудились снежные лавины, Мари видела прозрачный иней. Для Мортата связаться с ветерисом значило подписать себе смертный приговор, а в ком еще любви к жизни больше, чем в Мари? Хастур был сыт приятным чувством; на языке кислила пряность спелой сливы. Он думал, насколько был слеп, и смотрел на Сатита сверху вниз. А встретив его взгляд, с опозданием понял: то была лишь одна сторона проблемы.