Искры над водой

— Уверены? — спросил Нозари. Шел десятый год правления Марлона, отца Маркэ. Нозари тогда еще был жив: тот, кто однажды умер от мельницы, но в силу некоторых причин — не до конца, мерзло кутался в подшитую благородным серебром мантию, щурился лукаво, клоня бутылку слегка. Даже улыбался — деликатно и покровительственно, как выходило лишь у него одного. — Как никогда. Хастур благодарно кивнул, когда бокал наполнили до краев, и озорно отсалютовал Нозари, прежде чем губы макнуть в вино. Он весь — двадцатилетний идол юности — идеальный образ поколения — выходец из самых возвышенных фантазий, эфемерный и словно ненастоящий — локоны пышные, безупречная кожа, гибкий стан, — с таких пишут картины и статуи перед храмами секут из мрамора. Сам Хастур был прекрасно осведомлен о своих достоинствах и не стеснялся отпускать легкие поклоны гостям, что плыли мимо и быстро таяли в толпе. На него — он знал — непременно оглядывались. Нозари сверкнул стеклами очков: — Не я ли читал вам когда-то лекцию о вреде алкогольных паров? Мерцание сотен свечей, казалось, собралось в толще линз и, ломаясь бликами, красило глаза сочной зеленью. В сети смешливых морщинок, что сбежались под ресницы, терялись царапины: в худшие дни кожа сыпалась из-под век мутными слезами. Последствия мельницы изводили его вот уже полвека. У смерти было преимущество: мертвым не заболеть вновь. Хастур испытывал к лекарю жалость и уважение. — Вам больше не стоит относиться ко мне как к ребенку, господин Йосот. — Прошу прощения, — улыбнулся Нозари, — для меня все вокруг — дети, понимаете? Ведь это правда: он по земле ходит столько, сколько люди не живут. В таком возрасте любой кажется неразумным дитем, что только ступило в жизнь. Годы — ветрами перемен — поколений — печатались на гранях его души терпением. — А для меня теперь все — дети Мормо, — в тон ему смеялся Хастур. — Три года в Храме не прошли даром, не так ли? Хастур не повел и бровью. Ему уже — только — двадцать, и вынести он успел действительно многое. — Хотя бы пить научился, — фыркает советник. В юности Хастур трунил над Дарием: пил при нем невообразимое количество алкоголя, ничуть не пьянея. Но шутка вышла из-под контроля, когда в Храме он на регулярной основе начал культурно пьянствовать с Мариеком. Иерофант не особо соответствовал своей должности и принял мнимую родственную душу с распростертыми объятьями. Поначалу Хастур надеялся подмазаться к главе культа, чтобы малость облегчить себе жизнь в ходе совместных запойных будней, и таким образом — совершенно случайно — пристрастился к хорошему вину. Позже что-то пошло не так, однако он уже заработал привычку разбавлять им одиночество вечеров и никогда — сам напиток. Он любил иногда меланхолично посмотреть в стену, вспоминая дела давно минувших лет, пока смаковал шедевр флюменских виноделен. А с первыми сединами без вина он начнет хандрить, да и память в светлую голову полезет такая, от какой на стенку лезть хочется, а не смотреть, а еще лучше — как следует лбом стучаться. Но это будет после, а тогда — на него оглядывались, и с него писали картины, и он купался в золотом свете, прикрыв от удовольствия ясные глаза. В них еще не было яда: только пьянящий хмель. — Кстати, что привело вас на прием, господин Йосот? Вы давно не показывались на верхних этажах дворца, как вдруг являетесь на бал при полном параде, — мурлыкал Хастур, окинув Нозари красноречивым взглядом. — Превосходно выглядите. — Для моих лет? — усмехнулся тот. — Не стоит любезностей, это мой единственный выходной костюм. Я здесь, чтобы вывести в свет своего нового ученика, можете в это поверить? Выбеленный годами лоб, впалые щеки, кости под ситцевым платком плоти — такие хрупкие, что рассыпятся мукой, лишь дыхни неосторожно. Длинные волосы, которые пушились сухостью, были убраны в низкий хвост и струились по тощим плечам. Красивый, как гербарий, как горелый лес, как блеклая фотография — отголосок былого величия. Его время скоро придет — есть повод озаботиться наследником. Нозари в то время как раз формулировал теорию о том, что мельница не передается взглядом. Ему не хватало доказательной базы. Почти все в свете ходили с вуалями. — Гениальный ученый нашел себе достойного преемника? — ахнул Хастур, лучась дружелюбием. — Страшно завидую. Похвастаетесь им? Лекарь смотрел на него внимательно, катая в ладонях пустой бокал. Стекло тускло скрипнуло под тканью перчаток. Советник, водопад кудрей откинув за спину, смело встретил его взгляд. Тот, кто на алтарь безумной любви к запретному имени положил жизнь. Тот, кому это предстоит. Нозари, будто зная будущее, клонил к плечу голову с печальной улыбкой. Предатель один раз и бессчетно — герой. Хастур — предатель многократный, а герой — лишь единожды, но еще — не тогда — ощутил под сердцем укол загадки. Оглядывались на него волею не одной лишь красоты. И пока на него мерили терновый венок, он самозабвенно хлестал вино — все еще не пьянея. — Почему бы и нет? — Нозари наконец развел руками в приглашающем жесте. — Смотрите, вон там… Это он, видите? Хастур повернул голову по указке лекаря. Не увидеть его цель сразу было непросто. В пышно убранном зале, в самой гуще пестрых шелков, в сечении потоков света — ученик Нозари выделялся все равно. Гордая осанка — чудовищная мощь, что с ног сшибает и ставит на колени. Легкая походка, почти танцующая, игриво крадущаяся — дикий зверь, он давно рассекречен и уверен тем не менее, что жертва не смеет сделать и шаг. Плечи узкие, но расправлены широко, и невидимые крылья за ними сложены неаккуратно, в любой миг готовые взвить бурю к звездам. Свечи вокруг него — бушующее пламя ведьминских костров, и в глазах его они полыхали стократ сильнее. Он равнодушно разглядывал портрет императорской семьи. Вдруг, усмехнувшись самому себе, он запустил пальцы в волосы и откинул к затылку. Распусти он их — и казался бы изящной девочкой-подростком, собери пряди высоким хвостом — и на него прекрасно бы легла форма специального отряда. Так или иначе, на фоне женственного Хастура он выглядел весьма миниатюрным, хотя и очень высоким. Вероятно, дело было в том, что советник, потомок древнего рода, унаследовал кровь Махра, а ученик Нозари — андрогинный и интересный — уродился ветерисом. Хастур нахмурился и обратился к Нозари раньше, чем заметил, что ученик-ветерис посмотрел прямо на него. — Вы согласовали его кандидатуру с Его Величеством, господин Йосот? — Вас беспокоит происхождение моего преемника, я прав? Будьте уверены, этот молодой человек еще составит мне конкуренцию: он не только невероятно способный, но еще и ничуть не заинтересован в подтверждении недоброго имени ветерисов. Предупреждая следующий вопрос: его мне порекомендовали, хорошо? Хастур скептично щурился: всему Амнису известно, что после убийства императора Маррота пятьдесят лет назад Нозари заперся в подземелье дворца, где, не пуская никого к своей лаборатории, в круглом одиночестве выводил формулу панацеи. В последнее время смертность от таинственной болезни заметно снизилась, однако столица не торопилась праздновать победу — только замерла в ожидании очередной вспышки. Хастур знаком с Нозари с детства и с каждой новой встречей утверждался в подозрении, что, может, он вовсе не сумасшедший, как любили клеймить его в обществе. Просто глубоко несчастный человек. — Разве я когда-либо сомневался в ваших словах? — Хастур изогнул бровь и вновь отпил вина. — И какие же у вас двоих планы на империю? — Я уезжаю завтра, — разом уничтожил Нозари пазл в голове Хастура. — У северных рудников обнаружили след Кемисита, к тому же я давно хотел изучить новую методику добычи клетей, так к чему упускать шанс? — Выходит, вы доверите всех нас незнакомому, — советник опустил слово, что вертелось на языке, — молодому человеку? — повторил он иронично. — Все-таки сомневаетесь? — смеялся Нозари, впрочем, не обидевшись. — Лично мы с ним уже успели как следует познакомиться. Раз уж зашел разговор, вы могли бы сделать то же самое, правда? — Буду рад! Хастур вежливо кивнул и нашел в толпе белую макушку — единственную на балу. Он очертил внимательным взглядом грациозную фигуру, отметил пару занятных деталей; глупо отказываться от знакомства. В конце концов, вреда от него явно не будет, не так ли? Нозари сверкнул оправой, будто с неохотой отворачиваясь от Хастура, и махнул рукой, маня к себе ученика. Тот живо вскинул голову, лучезарно улыбнулся и двинулся в их направлении, ловко лавируя меж гостей. Что-то о дикой ветерской природе, о глубине корней: плутать умело в гуще леса, не тревожа ни травинки, мести следы сухой листвой, которая не хрустнет под невесомым шагом. Не прятать длинные ладони и всегда быть готовым тянуться за спину, чтобы дернуть из колчана стрелу. Хастур чувствовал, как в нем звенела тетива. — Прошу, — Нозари открытой ладонью указал советнику прямо в сердце, когда ученик остановился подле него, — познакомишься с моим юным другом? Чтобы смотреть прямо в голубые глаза, такие ослепительно-яркие, что остальной мир вокруг мерк — и сохло во рту, и шумело в ушах, — пришлось чуть поднять голову. Бегло оглядев Хастура сверху вниз и, кажется, оставшись довольным, преемник придворного лекаря наконец сказал: — Очень приятно, — а затем он ладонь подал и, скалясь голодным хищником, представился: — Сатит.

***

— Сатит, — повторила Мари. Хастур насилу перевел взгляд, подобравшись, как застигнутый за воровством слуга. Тонкие пальцы — изящная вязь колец, ноготки ухоженные, — перебирали пожар волос, ласкали языки пламени, рассеянно путая из них розовые лепестки. Духи весны терялись в хаосе рыжины, на плечах оставаясь и на подоле роскошного платья, скользили по белизне шелка, виляя игриво от ладони, что силилась пестрые акценты смазать, свести в безупречную бесцветность. Осколки цветов хихикали неслышно и прятались в складках одежд. Хастур помог бы, да не смел протянуть руки. — Что? — переспросил он, сосредоточившись на крохотной и такой знакомой родинке под нижней губой Мари; это была ошибка. — Сегодня, здесь? Уже? — Какое «уже», давно пора, — фыркнула та, бросая провальную затею и просто собирая волосы в пухлую косу. Лепестки в плетении огня — драгоценные камни под закалкой. — Нозари приходил к нам дважды в неделю, а теперь его не будет больше месяца, и кто-то должен присматривать за матушкой и Маркэ. Он решил, что это будет Сатит. Она крутила в пальцах веточку сливы, поднесла к лицу ближе, вдыхая смутный аромат последних цветков. Когда жухлый бутон чиркнул Хастура по носу, он почти сошел с ума. Разлапистая крона уронила на них пятнистую тень, где скрылось его смущение. — Ах, точно! — вдруг встрепенулась Мари. — Я совсем забыла про Маркэ! — Не беспокойтесь, — заверил ее советник, — я видел Его Высочество в саду, в беседке, когда поднимался во дворец… — Это было три часа назад, за это время он успел бы Аму вскипятить и по кирпичикам разнести Святилище! — Все в порядке. Я попросил Ултара заботиться о нем в ваше отсутствие. Мари, только вскочив на ноги, тут же плавно опустилась обратно. Трава вокруг нее смялась, будто в поклоне, и казалось, что это ветер щекочет гибкие стебельки, качает бутоны колокольчиков и ромашек, когда она засмеялась. — Ты только недавно вернулся в Амнис, а уже готов стать настоящим Вторым советником. Лучше тебя со мной никто не справится, это сразу ясно! Хастур был в этом уверен с самого начала. А потом оказалось, что в первую очередь нужно научиться справляться с самим собой. В то время Сенату было очевидно, что слабый, болезненный и глупый младший братец Мари умрет раньше, чем ему предложат трон. Маркэ, думал Хастур, не доживет даже до смерти своего отца. Максимум — до свадьбы сестры, и Нозари прятался за толстыми стеклами очков, упрямо пичкая принца странными настойками, которым и названия-то не удосужился придумать. Хастур понюхал такую настойку однажды и скривился от жалости: некоторым, как ни печально, суждено отбывать короткий срок в мучениях, а потом избавить мир от своего ничтожного существования, сохранившись в памяти людей — ненадолго — невежественными, больными и бесславными. Причислять к таковым себя советник не собирался. Вероятно, таковой должна была сложиться его судьба: он, не слишком-то и желанный второй сын древнего рода, носитель третьей фамилии Амниса, умер бы в Храме — как только золото волос обратилось бы сединой, — схватившись одним утром за сердце на очередном пролете бесконечной лестницы к покоям Иерофанта. Может быть, с бокалом вина — трагично занес бы над головой руку, боясь разлить, и сломал бы шею, катясь по ступенькам. Он любил фантазировать об этом. Сразу начинало хотеться жить. «Интересно, — размышлял Хастур после подобных сеансов терапии, — стали бы его помнить дольше, чем маленького Маркэ?» Как соревнование — занял бы он и здесь второе место, ставшее не столько привычным, сколько почти родным? Держал бы кто-нибудь по нему траур? Когда его мать потеряла третьего ребенка, который родился мертвым, она, казалось, была только рада. Долгожданная свобода с легким налетом навязанного разочарования. Иногда — опять терапия — Хастур гадал, какое у матери было лицо, когда на свет явился он. Она любила его лишь затем, чтобы в ответ получать любовь, искреннюю и настоящую, чтобы упиваться тем, на что неспособна сама, чтобы пользоваться чистым детским сердцем, не испытывая раскаяния перед святой наивностью. Создавалось впечатление, что Хастур об этом узнал первым — это стало единственным преимуществом ссылки в Храм; и, судя по скорому разводу четы Яртоссов, не последним. Ему дарили безупречный уход — ведь негоже сыну влиятельного семейства показаться в обществе несчастным и нечесаным. Ему дозволяли общаться со сверстниками — если считать дозволением тирады о ничтожности каждого кандидата в друзья, которые кончались советом поступать по своему усмотрению. Ему дали превосходное образование — будто между делом, на всякий случай, если второму сыну вдруг придется стать главой семьи и внезапно применить знания в деле Второго советника. И такой случай представился. Хастур не вернулся в столицу на зов матери, когда она отказалась от фамилии мужа и покинула поместье с возмутительным скандалом, а потом требовала, чтобы младший бросил жречество и жил с ней. Не вернулся, когда брат сообщил о тяжелой болезни отца, которая разыгралась при невыясненных обстоятельствах. Но стоило господину Яртоссу скончаться — Хастур вернулся незамедлительно. В тот день он фантазировал, как отреагируют свидетели церемонии сожжения, если он станцует на прахе своего отца. Следующим с загадочной болезнью слег старший брат. Немногим позже, чем у младшего родилась идея. После наследования титула главы дома образование себе он давал сам. Хастур беспрепятственно получил доступ к императорским Архивам: тяжкий грех предательства пути служения Мормо в какой-то степени скомпенсировала чуть менее тяжкая, согласно Знакам, ноша потери, а также необходимость продолжить род. Он приходил в Архивы с блокнотом и уходил с трижды сточенным карандашом — и ворохом новых сведений. Самому тщательному изучению подверглась биография последних Мортатов. Как прошло ее детство. Чего она боялась. Какие брала уроки, какими музыкальными инструментами владела и какие читала книги. Какие любила танцы. Каких ухажеров она отвергала. Кому отдавала предпочтение. Любая крупица информации о личности принцессы Мари могла открыть ему дорогу в ослепительное будущее — а замахнулся Хастур очень высоко. Сперва Мари интересовала его исключительно как венценосная невеста, союз с которой возложил бы корону и на его голову. Они сошлись легко: схожие интересы и характеры вкупе с приятной внешностью и репутацией обоих делали их удачной парой. Хастур не сомневался, что без всякого труда убедит Мари принять предложение руки и сердца, как только возникнет нужда передать власть новому поколению. Он бесстрастно ждал, продолжая делать шаги навстречу, и со всей галантностью искусного манипулятора подбирался к принцессе ближе. Но потом — как-то так вышло случайно, что и не заметишь поначалу — влюбился. — Ну, ты идешь? — позвала она, и к его ногам упала веточка сливы с ободранными цветками. — Вот только тебя похвалишь, как уже в должности понизить хочется. — Я… прошу прощения, — смутился Хастур, — позвольте мне загладить… — Не надо ничего заглаживать, просто не витай в облаках. Проводи меня к матушке, нужно разбудить ее перед приходом этого лекаря… — И спасти бедного Ултара от тирании Его Высочества, — с улыбкой добавил Хастур. Рядом с Мари все его ухмылки таинственным образом становились робкими улыбками. Он закусил губу и поспешил за своей принцессой.

***

Маркэ, в свою очередь, никого не искал. Сказать больше — он прятался. Исцарапанный с ног до головы и вымазанный соком одуванчиков, он продирался через заросли боярышника, что окружали дворец по периметру. После — нырнул в кусты сирени, продолжая стремительную гонку со своей тенью. А затем, скользнув змеей сквозь прутья ограды, принц замер перед огромными воротами. Они отделяли территорию Мортатов от Верхнего Амниса. Чудные узоры, мудреный симбиоз чугуна и золота — Мари рассказывала как-то, что в них можно увидеть изложение легенды о рождении Первых, если как следует приглядеться — но Маркэ не приглядывался. Принц запрокинул рыжую голову, ослепленный озорными бликами, что метнулись по контурам массивных створок. Погода стояла жаркая, однако под мятой шелковой рубашкой пригрелся холодок. Назад пути не было. Тогда-то его и поймали. Молодой страж, схватив принца за шиворот, вздернул его в воздух. Белый от страха, он пнул нервно ворота, убеждаясь в том, что они заперты. А когда Маркэ истошно завизжал, измученный парень только молча вздохнул. Мальчишка бешено болтал ногами и царапался, пока вконец не выдохся и не повис безвольно, мирясь со своей участью. Так страж и потащил его во дворец: лохматого, злого и сверкавшего огромными янтарными глазищами крохотного зверька. Несмотря на то, что Маркэ было только семь лет и путь до официального дебюта, как обозначено в Знаках, он преодолел лишь наполовину, высшее общество было о нем наслышано. В отличие от своей сестры, он не связан с императором Марлоном кровно. По мере взросления Мари отношения венценосной четы постепенно портились — на что намекала разница в возрасте их детей, — пока Ее Величество не совершила роковую ошибку. Ошибка впоследствии получила имя Маркэ. Император не мог применить к супруге никаких санкций: изначальным носителем древней фамилии потомков Махра была именно она. Это означало, что исход таких мер, как, допустим, развод, мог быть один: отречение Его Величества от трона. Его Величество этого очень не хотел, а потому скрепя сердце признал Маркэ своим наследником. Хотел ли этого сам мальчик, никто не спросил, да и вряд ли новорожденный ребенок мог бы возразить. А тем более — догадаться, какие тяготы за собой влечет не столько титул кронпринца, сколько роль нелюбимого сына. Истеричность и болезненность достались ему от отца; как, вероятно, и сухость волос, и острота подбородка, и раскосость пронзительных глаз. Никто никогда не видел мужчины, с которым императрица изменила своему супругу, однако по тому, как некоторые черты маленького Маркэ становились с течением времени все выразительнее и как замкнувшаяся в себе мать все отчаянней избегала с ним встреч, можно было сделать определенные выводы. Когда над левой ключицей маленького принца потемнела родинка, императрица отказалась видеть сына вовсе. Так Маркэ полностью оказался на попечении Марлона Мортата. Высокий пост не мешал императору самостоятельно заниматься его воспитанием, не проявляя при этом, впрочем, ни капли родительской заботы и понимания. Учение давалось Маркэ тяжело: он то и дело отлынивал, предпочитая книжкам игры в саду и задирание протекторов. За недостойное поведение отец украшал внутреннюю сторону нежных предплечий багровыми полосами; количество ударов соответствовало возрасту и с каждым годом увеличивалось. Мари вступалась за брата с отважностью дикой волчицы и получала тоже: в качестве урока, чтобы не смела перечить высшей инстанции. Маркэ потом получал еще раз: в качестве урока, чтобы не надеялся на чужую помощь. И еще раз: чтобы не продавался за дешевые подачки. И еще раз. Иногда Маркэ недоумевал, сколько же ему на самом деле лет. Потом юные Мортаты считали вместе каждую полосу и смеялись над тем, что даже с такими уроками смыслят в арифметике больше отца. Мари владела удивительным даром, называемым любовью. Однажды он станет ее проклятием, а для Амниса — приговором; однако в такие дни дар любви — чудеса семейных контрастов — спасал ее крохотного братишку, и это единственное, что имело значение. Тяга к телесным наказаниям вышла Марлону боком. Благодаря компании сестры принц научился не столько бояться ошибок и ненавидеть глупость, сколько бояться уроков и ненавидеть отца. Его побеги и капризы только учащались, а дружба детей крепла. Маркэ стал, конечно, пугаться императора, и тем не менее он не трусил ему перечить. Самым большим его страхом оставались уколы. — Нет! Отпусти меня! Именем короны приказываю отпустить меня немедленно! Ултар! — Пожалуйста, Ваше Высочество… О милосердное пламя, вашего покорного слугу сожгут заживо на главной площади, если я позволю вам сбежать… — А я отгрызу тебе руку! Маркэ оставался глух к жалобным мольбам своего попечителя, восстановив силы на обратном пути ко дворцу. Силы Ултара, в свою очередь, к этому моменту как раз иссякли. Бедолага завопил, когда острые зубы — еще молочные — впились в запястье: как раз там, где между перчатками и рукавом образовался небольшой зазор. Он не успел даже рта закрыть, как принц рванул из охапки и бросился наутек. Победный крик Маркэ оборвался быстро: он убежал от стража на десяток шагов, показывая через плечо язык, как вдруг врезался на всей скорости в твердую преграду. В нос ударило ароматом сладкого льда, талого воска и мяты. Встретившись с препятствием всем телом, принц по инерции качнулся в другую сторону и приготовился к бесславному падению в траву. Однако повис в воздухе. — Вы как раз вовремя, — мурчали откуда-то сверху. Руки, которые мягко обняли принца за плечи и спасли от бесчестья, осторожно подняли его над землей и поставили на обе ноги. Маркэ, потеряв отчего-то дар речи, задрал голову. Сатит добродушно ему улыбнулся. — Не поранились, Ваше Высочество? Может быть, вам как раз требуется медицинская помощь, что думаете? — Вы пахнете как Нозари, — промямлил мальчик, который никогда в жизни не обращался к незнакомцам на «вы». — Какая удача. Значит, вам проще будет ко мне привыкнуть. Принц — завороженность гипнотическая, детский восторг на грани с животным ужасом — не успел ответить: страж опять поймал беглеца и решительно потянул на себя с таким запалом, будто не хоронил всю свою карьеру пару секунд назад. Маркэ взвизгнул от неожиданности, принявшись брыкаться, пока Ултар сердито бурчал себе что-то под нос. — Милосердия звезд, полагаю? — напомнил о себе Сатит. — Ваша Милость! — запоздало поздоровался тот, резко вздернув подбородок, чтобы не попасть под внезапную атаку принца. — И благосклонности солнца! — Он хотел было сложить ладони ромбом, как вдруг вспомнил, что одной из них цепко сжимает воротник мальчишки, и ограничился неловким поклоном. — Прошу прощения за мою бестактность, но тут такое дело, сами видите… Конечно, Маркэ надеялся воспользоваться неопытностью нового лекаря и улизнуть. Бедняга не знал, с кем связался. — Кстати говоря, ваши действия действительно не кажутся мне приемлемыми, — флегматично уронил Сатит, провожая взглядом ботинок, который слетел с ноги буйного принца. — Вы не забыли, что имеете дело с Мортатом? — Его Милостью старшим протектором был отдан приказ применять силу даже в том случае, если кажется, что в этом нет необходимости! — отчеканил Ултар. — В этом нет необходимости, — повторил Сатит мягко. Несчастный страж не выдержал зрительного контакта дольше двух секунд и спешно отвел взгляд, уткнув его в землю, чтобы не казаться совсем уж невежливым. Как будто испугался, что хрупкий ветерис вот-вот протянет нить связи и разорвет его душу на куски. От Сатита веяло какой-то неземной жутью: страшной. Манящей до противоречивости. Порабощающей своей воле. Ултар гулко сглотнул: — Мне придется отчитаться… — К слову, Его Милость смотрит на нас прямо сейчас, — заметил мимоходом Сатит, — и неодобрительно качает головой. Вон в той беседке. Под сливами. Ултар, как по команде, поднял глаза: поправляя сверкавший на солнце монокль — перекрестье прицела, –старший протектор наблюдал за душераздирающей сценой передачи заложника. И явно этим зрелищем не наслаждался. — Полагаю, теперь вам следует оставить заботу о Его Высочестве мне, — предложил лекарь. Он изящно наклонился, открывая вниманию острые ключицы, что резались сквозь потоки белых волос, и подцепил кончиками пальцев потерянный принцем ботинок. Вторую ладонь он подал раскрытой. Маркэ, вдруг присмирев, уставился на нее в голодном ожидании. — Спасибо за вашу службу. Ултар в смятении поморгал, а затем медленно разжал пальцы. В ту же секунду принц кинулся вперед, однако, вопреки ожиданиям стража, он и не думал сбегать. Напротив — маленькими ручонками впился в рукав Сатита, словно магнитом притянутый. Ултар бросил еще один косой взгляд на беседку в тени цветущих слив. Гравий зашуршал под двумя парами ног — торопливо семенящих и неспешно крадущихся. Уводя принца прочь, лекарь еще на миг задержался подле стража, все такого же белого от страха, и подался прямо к его уху. — Однажды его отец умрет, — шепнул безжалостно Сатит, — и вседозволенность вскружит принцу голову. Вот вам моя медицинская рекомендация, — он между делом повел ногтями по отвороту форменного мундира, смахивая невидимые пылинки, — будьте с ним поласковей. Ради своего же блага. Ултар залился краской от края тугого воротника до корней волос и, спотыкаясь о свои ноги, поспешил вернуться к начальству. Маркэ сосредоточенно следил за мелкими камушками, которые брызгами летели от его шагов. Поначалу он нарочно пинал их, пуская волны по садовым дорожкам, а после заметил, как мягко ступает Сатит: казалось, даже трава не мялась под каблуками. А вот черепа дробились наверняка. Принц подстроился под движения лекаря — с пятки на носок, — но лишь споткнулся опять. — Будьте осторожнее, — советовал ветерис, ловя его за плечо. — Нам не нужен лишний повод вас лечить. Маркэ запрокинул голову — листочки и веточки в легких кудрях, росчерк землянисто-зеленого от подбородка к виску, — и уставился на лекаря. Влияние момента осталось позади, и голубоглазый незнакомец, что выступил перед ним благородным спасителем, начинал внушать должное подозрение. Маркэ чутко щурился: обида на низком старте. — Вы тоже будете уколы делать? — А вы не хотите? — как будто удивленно спросил Сатит. — Тогда не буду. В этом и чудо науки — она позволяет достичь одной цели совсем разными способами… Дайте мне время — и я научусь лечить мельницу силой мысли. — Вы что, умнее Нозари? Сатит подавил смешок. — Нет, я так не думаю. Дело в том, что учителю уже… много лет, понимаете, а забот ничуть не меньше, — доверительно начал он, убедившись, что принц окончательно зачарован — и качнул высоким хвостом, как огоньком удильщика, рассыпав серебро по крыльям лопаток. — Поэтому держаться проверенных временем методов ему проще. Иногда он забывает, что мир не стоит на месте. А я, — он мигнул заговорщицки, — я вместо уколов сделаю для вас специальную вкусную настойку, чтобы любые болезни были в радость. Какие ягоды вы больше всего любите? Тот растерянно моргнул и отозвался: — Черешню… — Прекрасный выбор! К завтрашнему дню будет готово. — Значит… вы придете завтра? — Если вы опять не убежите… Маркэ замер на секунду, раздумывая над следующим шагом, — ткань рукава тянулась, как расправленный попутным ветром парус, — а затем подскочил вперед, равняясь с лекарем. — Не убегу! — обещал он. Сатит не замедлил хода, точно не заметив крохотной заминки. Как только принц оказался рядом, лекарь деликатно выпутал одежду из детских пальцев и крепко взял его за руку. — Тогда пойдемте вперед вместе.

***

Все-таки, как скоро выяснил Маркэ, у дворцового лекаря и его ученика, помимо терпкого аромата трав и топленого воска, было мало общего. Когда принцу нужно было делать укол, Нозари каждый раз долго уговаривал его жмуриться изо всех сил, прижать к носу пахучую ватку, укусить любимую игрушку, думать о чем-нибудь хорошем, а сам при этом успокаивающе гладил по голове и ободряюще улыбался, мерно встряхивая шприц. Для обеспечения комфорта пациента он прикладывал так много усилий, что фокус смещался, и принц только больше нервничал. Сатит же просто напомнил ему снять повязку через полчаса, и лишь тогда Маркэ осознал, что все уже позади: ветерис заговорил ему зубы до полного забытья, и тот ничего не заметил. О мире по ту сторону Цепи, о мире, что угольками теплится глубоко под Истоком, о мире, который разгорится однажды на Плато — осторожными, простыми словами, такими, от которых взрослый отмахнется, как от глупой сказки, а ребенок сочтет божественным откровением, Сатит разговаривал с Маркэ. О тени, размытой, едва приметной, в душе принца — о черном огоньке, который режется сквозь безупречную рыжину и иногда так пугает. — Как ветерисы рождаются с чудесными белыми волосами, — продолжал лекарь, пустив снежную лавину сквозь пальцы, — и холодными душами, — ловил украдкой почти завистливые взгляды, — так и вы, Мортаты, с детства наделены связью с пламенем. Куда более глубокой, чем любой другой житель Амниса. Это — то, что делает вас его правителями. То, что определяет в вас наследие Махра. У Его Высочества, — он чуть толкнул янтарную душу принца, и кристалл закачался из стороны в сторону, звякнув цепочкой, — эта связь тоже имеется. Значит, однажды вы обязательно станете императором, не сомневайтесь. У вас на это есть полное право. Маркэ задумался, болтая ногами. Ему было неловко от того, как легко он выложил новому знакомому свои тревоги — не только об иглоукалывании и невкусных таблетках. О полосах на запястьях и непонятных примерах — тоже. Может, не внуши ему отец мысль о его недостойности и не отвернись от него мать, сын занимался бы учебой куда усерднее. — У Мари он куда ярче, — в конце концов протянул Маркэ. Он заметил, как напряглась спина Сатита, как медленно опустились его плечи, прежде чем лекарь изогнулся в полуобороте. — Кто? — Черный огонек. Иногда она складывает руки, вот так, — пояснил принц, соединив пальцы вокруг кристалла, — и ее душа начинает ярко светиться. Сначала рыжим, потом темным таким… — Ну конечно, — почему-то понизил голос Сатит. — Она-то чистокровный Мортат… Ах да, не подскажете, где она сейчас? — Наверное, пошла будить маму… А что? — А вы как думаете? — Ветерис резко развернулся к нему всем телом, ошпарив губы диким оскалом. — С этого дня я — лекарь всей императорской семьи. Я несу ответственность за здоровье каждого ее члена, Ваше Высочество. Когда Маркэ вдумчиво закивал, Сатит подобрался ближе и в подтверждение тронул завязки бинта, убеждаясь в крепости узлов. А потом невзначай спросил: — Будете так добры проводить меня к вашей сестре?