Искры над водой

«Раз узнав правду, вернуться во мрак неведения невозможно. Но раз познав настоящую тьму, пути назад к свету больше не будет. <…> А моим величайшим грехом является то, что я не остановился тогда, когда должен был». — Кемисит, «От прошлого ближайшего будущему отдаленному»

Империя раскидывает черные крылья по кольцу гор, оазисам леса и плетениям рек, поля серые тенью кроет и невидимо дрожит, балансируя на пограничье загробного мира. Предвкушает, как эсами эфемерными опять возложит на рыжую голову золотую корону, лизнув напоследок языком огня по щеке со смешными веснушками, и вновь тронется в путь по лезвию, оступаясь и чудом ловя равновесие. Амнис с Мароем рука об руку обойдут бездну по кругу и тогда только увидят дно. Пока что Марой смотрит в потолок, и тот в шаткой безупречности мрака ничем не светлей того будущего, куда приведет его фамилия. Последний из Мортатов инстинктивно ежится. Ночь дышит в спину холодом. Фальмир, наверное, снова уснул в своей мастерской: завернулся в ароматы красок и растворителя и спрятался под пестрым холстом. Однажды Марой нашел его таким — надышавшегося парами ацетона, в пустой деревянной рамке, свернувшимся калачиком в обнимку с палитрой. Губы его синели разводами, на мокром лбу соломенные кудри легли мазками, глаза были исчерчены алыми сосудами, будто кто-то провел по белку жесткой кистью. Вряд ли Фальмир вынес из этого урок; из того, что травмировало остальных, Лаон своим примером научил его выносить вдохновение. В недвижимости ватной темноты Марою порой чудится его голос — хрупкими переливами покойной тоски, и тогда его уводит прочь бархатный рокот и редкий шум бессонного города. Если бессонным может быть то, что верней считать почившим вечным сном. Все чаще столица молчит о тех, кто уже не рассеют ее безвременный траур своим смехом. С прошлой недели молчит даже Ама. Ее остывшие волны — та река, в которую получится войти дважды. Она словно чего-то ждет: терпеливо замерла-замерзла-умерла слоем льда и теперь, как стиснутая пружина, как напряженные мышцы, готовится всей мощью безудержной воды броситься туда, куда зовет ее сердце Амниса. Но до поры — Ама скрыта за высокими берегами, отпечаталась в пейзаже города, как на сухой картине под пыльным стеклом. Иногда это кажется иллюзией стабильности: как будто все встало на свои места и прочно вошло в паз идеальной деталью. Иногда пробирает до мурашек. Иногда Марою кажется, что он чувствует, как что-то волнительное шевелится в груди. Это быстро проходит, едва он шмыгает носом, зажав душу в кулак. Ему любопытно, когда это кончится: эта иллюзия стабильности, река в берегах, звезды на небе. Смерть в городе. Воздух в легких, кровь в горле. Он чутко слушает дыхание мира вокруг, пользуясь затишьем смеха в голове. Занавески на окне чуть колышутся, подоконник трогает мягкой лапой луна, усами-лучиками суется в комнату. Где-то вдалеке слышен топот коней: патруль имперских стражей, может быть, его ведет Ноден, а может — уже вернувшийся Эйгар. Шелестят голубиные крылья: видимо, Хастуру за завтраком вновь предстоит разворачивать конверты и равнодушно хмыкать в бокал вина. Иллюзия… Сейчас советник наверняка сопит в постели, держа под подушкой холодную рукоять. А Фальмир — да, точно в своей мастерской. Первозданный Ромб все еще величественно мерцает над Плато, луна — чуть выше. Принц — далеко под ней. Дэсма — у его кровати. Марой резво вскакивает, путаясь в одеяле ногами, и что-то очень острое вонзается там, где только что была его голова. Лезвие распарывает подушку, а рванув прочь, орошает драную наволочку перьями. Принц катится к стене и с готовностью выставляет пустые ладони. — Ты вконец рехнулся на нервной почве? — сипло интересуется он, игнорируя бешеный гомон в ушах, что никак не желает ровняться с мерным дыханием. Для этого приходится прилагать на удивление много усилий. — Я боялся, что умру прежде, чем увижу тебя снова, а ты решил, что сразу после? Дэсма на вопрос не реагирует. Съехавшая набок белая маска, как паразит, скалится на его голове кривой трещиной. — От Лаона заразился? — Снова никакой реакции. — Эй, а где Тав с Азом? — Наше с ними общение пошло им обоим во вред. Итавва продался дешево, — плюет Дэсма, — а Азатар умер с честью. Думаю, тебе приятно это услышать, прежде чем сделать то же самое. Слабое свечение клинка отражено в стальных глазах, сощуренных до острейших наконечников стрел. Марой встречается с ними взглядом и, не боясь резаться, бьет в ответ: — Тебе Селин мало, что ли? — Она здесь вообще ни при чем! — ожидаемо рычит тот. — Но ты чуть не отправил меня следом за ней, — парирует принц. Его ноги не дрожат, лишь потому что он плавно опускается вдоль стены и не позволяет им такой вольности. — Это не моя вина. Я не мог предотвратить ее смерти. — А, то есть это я ее с крыши толкал? — Она покончила с собой, Марой. — Да, — спокойно кивает принц, попутно силясь что-нибудь придумать, что-то сообразить, — но мне казалось, — неужели Хастур не услышал их через пару стен, стоит ли ему пробовать докричаться до Фальмира, — что уж кто-кто, а ее жених мог этому помешать. — Я не могу перекроить гребанную историю! — словно возмущенный чужой глупостью, огрызается Дэсма и вдруг застывает. — Ах, ты не знал, да? — Не знал того, что?.. — Киран — моя мать. Мы с ней кровные родственники. Родные. Замешательство нервной рябью бежит по ушедшему в тень лицу, касается лба, морщинками пускает круги. Сердце растерянно пропускает удар — он и правда не знал. Дэсма щерится с вызовом, уверенный, что ответить Марою уже нечего. Нодена нет рядом, чтобы развести их в стороны, Лаона нет тоже, Селин не будет больше никогда. — Ну, вы по крайней мере не целовались, — неуверенно говорит Марой, и Дэсма смотрит на него с неописуемой смесью шока и отвращения. — Не целовались же? — уточняет он на всякий случай. — Я убью тебя. — Не надо, — советуют тут же. Дэсма, разумеется, не слушает доводов разума, коим благородно выступает Марой, и резко бросает свое тело вперед. Кинжал вонзается в стену идеальным перпендикуляром. Принц скачет в сторону, дергает одеяло на себя, лишая советника точки опоры, и тот валится на простыни. Затем тянется к еще вибрирующему ножу, однако Дэсма оказывается проворней и оставляет его без оружия. Вырванный из досок клинок по широкой дуге несется прямо перед ним. Марой прыгает вперед, надеясь замотать Дэсму одеялом с головой, но тот шустро уворачивается, пинает его в живот и сам летит на пол. Принц падает с другой стороны кровати с опозданием в секунду. Оба вздергивают себя на ноги; первый вооружен коротким мечом и несчетными кинжалами, второй — одним лишь острым языком. — Какой толк был учить сражаться на мечах, а потом не давать мне демонстрировать свои навыки? Провоцируя советника на диалог, Марой внимательно следит, как вздымается его грудь, как скользит из-за уха вороная прядь, редкие трещины на белой глади колотого камня; как жмутся сухие губы, прежде чем ответить: — Ты так меня выводишь, — в сердцах признается советник. — Почему? — озадаченно спрашивает Марой, и беззащитная, обнаженная совершенно злоба прямо напротив заставляет шатнуться прочь. — Вот даже сейчас, — Дэсма мрачно качает головой, — мог хотя бы испугаться! Выразить вину, раскаяние, хоть какое-то чувство, а тебе абсолютно плевать! — Мне не плевать, — заверяет принц несмело, однако тот не слушает. — Ты всегда… всегда такой, — советник вскидывает руки, теряя слова, и снова роняет их вдоль тела, — спокойный! Это просто выводит! — Он кладет пальцы со стиснутой до скрипа холодной рукоятью ко лбу. — Я не понимаю, тебе самому не противно? Ты так компенсируешь свою отмороженность? — Нет такого слова, — дразнит вяло Марой. — Есть! — рявкает Дэсма, ничуть не впечатленный шуткой. — Дэс, ты серьезно… — Это еще хуже лицемерия, — продолжает он, — вот так безучастно наблюдать и пожимать плечами, хоть бы сделал вид, что тебе, не знаю… — Ты собрался на меня смерть Селин повесить или что? — Селин? — взвивается советник. — О, не надо сейчас это свое удивление изображать! Как будто дело только в Селин! — Дэс, если я что-то сделал не так… — Это все из-за тебя, — шипит яростно Дэсма, — все! Из-за тебя Хастур начал лезть, куда не следовало, из-за тебя Тоизу попала ко двору, и Ретель умер, и отец пострадал, и Серкиор, и… И это ты выволок меня в зал на вальс! Из-за тебя мы с Селин начали общаться, ты сам подговаривал нас обоих, и Фаль из-за тебя чуть не убил Лаона, а еще Рлим с Нодом, и!.. И Нозари с Маркэ умерли, а потом этот дождь, и знаешь, что она, Тоизу, сказала? Знаешь, кто источник всех бед всего Плато? Это ты, это из-за проклятых Мортатов началась мельница и никак не закончится! О бездна, я так и знал, из-за вас Мормо отвернулся от нас! Да когда же вы все оставите Амнис в покое! — Из-за Мортатов?.. — Черное пламя. — Маска едва не падает, чуть обнажив болезненно блестящий глаз. — Наследие времен Мормо. Махр заключил с ним контракт на заре времен, а его потомки возомнили себя избранными и решили подкорректировать законы мироздания. Кемисит решил, точнее, и так появилась мельница. Королевская мельница, если ты не забыл, начала свое возмездие именно с правящей семьи. Безмозглая серая масса не распознала намеки богов и не догадалась, что Мортатов пора смещать. И вот мы здесь, — он всплескивает руками, — потому что ты еще жив! — Его взгляд ожесточается. Питается холодным и злым — как умирающая звезда за световые секунды до обращения черной дырой. Он едва держится, чтобы не взорваться прямо сейчас. — На твоем месте я бы умер во благо своей страны. — Понятно, — тянет Марой, торопливо обрабатывает информацию, думает мучительно быстро. — Ты хочешь, чтобы я умер. — Я хочу справедливости! — отрезает тот, глотая издевательский вывод. Марою становится просто тошно. — А, да? — Он наконец-то скалится в ответ. — У тебя вечно все кругом виноваты, Дэсма, справедливости на всех не напасешься. Бедняжка, ты еще Киран пожалуйся, мол, если бы она тебя не родила, ты бы не знал и половины этих проблем, а Дарию расскажи, что по его вине ты вырос любителем перекладывать ответственность на первых встречных. Гляньте, как он преисполнился! Верховный судья только помер, а у нас уже новый кандидат. Переказнишь теперь радостно всю свою серую массу, да? Дэсма, опешив, чуть не роняет клинок. Пялясь на искры жаркого янтаря, он нервозно хмыкает, а потом, замедлившись в речи от неверия, негромко уточняет: — Ты что, злишься? Марой ступает на шаг назад. Отводит глаза в слепую темноту. — Дэс, ты не в себе, — уклончиво мотает головой принц. Он предчувствует нечто, чудовищно похожее на страх; ему кажется, что от самых сердцевин костей по всему телу сходит тихая, пульсирующая боль, точно скелет грозит распасться грудой осколков. Он ведет плечами, гасит непривычный импульс. В груди колется и тянет. Дэсма выглядит так, будто вот-вот рассмеется. — Я не в себе? — Он и правда коротко хихикает, упрямо ловит взгляд. — А ты сам когда-нибудь бывал в себе, Марой? Ты знаешь, каково это — быть собой, а? — Не узнаю, если ты сейчас меня прирежешь, — находится принц. Ребра невыносимо ломит. Кровь льет к щекам, и на свету бледные веснушки были бы неразличимы, а сейчас его лицо полностью уходит в тень, когда он клонит голову ниже. — Чего конкретно тебе надо от моего трупа? — Мне надо, чтобы Мортаты исчезли с Плато и черное пламя оставило человечество доживать свой век без мельницы. — С чего ты взял, что так и будет? — Тоизу расшифровала записи Кемисита с комментариями Симо. — Выходит, если я умру, эпидемия кончится? — Да, — кивает советник и сбивается, — наверное, — но затем стискивает зубы и твердо вторит: — да. — Это разве все? Белые костяшки, замерший взгляд, вздернутые плечи: Дэсма весь — открытый амфитеатр, где он сам с собой насмерть бьется. Порывается ответить скорей — и горло давит, едва выходит первый звук. Трет лезвие большим пальцем, и ноготь едет по стали с отвратительным скрежетом. — Говорят, мертвые будут ходить по земле, — морщится советник неохотно, — как только вестник нового начала… — Язык не слушается, смущенный тем, что привычным и правильным звучит в голове, до того, как ложится громкими словами в терпеливо ждущую тишину. — Вдруг и тебя тоже можно будет… Не смотри так! Я так хочу ненавидеть тебя сейчас. Я… — В горле встает ком, когда виски стреляет осознанием, какие слова он неосознанно повторил. В каких обстоятельствах произнес их впервые. Что было потом. — И я буду ненавидеть тебя, но… могу передумать. Не заставляй меня передумывать. Просто… я не знаю. Умри, — безнадежно предлагает Дэсма. И выглядит совершенно уничтоженным. — Я еще могу что-нибудь придумать, — жарко обещает принц. — Гибель Нозари — не приговор! Я выйду на контакт с черным пламенем, попробую договориться с ним… Дэсма каким-то механическим движением мотнул головой, изображая усталый протест. — Пламя не пойдет на соглашения. Оно хочет мести за унижение, которому подверг его Мормо, впаяв его в души Мортатов. К тому же пока ты будешь договариваться, все те, кто уже больны мельницей… — Его голос надломился, и он проглотил конец фразы. — Это самый быстрый способ искоренить заразу. Перекрыть ей путь, ясно? У нас больше нет времени на поиски! — Ну, а вдруг эти твои еретики уже нашли другое решение?.. — Нашли: решение — твоя смерть. — Ох, Дэс. — Это может быть мой последний шанс! — срывается тот на мольбу. — Последний шанс для Амниса. Пока Хастур не упрятал тебя подальше, пока Сенат не узнал про планы культа, пока все не перемерли из-за замерзшей Амы… — Но как я… — Марой, — шепчет Дэсма, — Марой, пойдем со мной в Святилище. Марой невесело фыркает, обнаружив, что десны уже саднит от давления челюстей, а кости точно в муку крошатся. «Это еще не все», — понимает он и силится глянуть под маску, но тот снова двигает ее к носу. — Ты вообще-то мог просто попросить, — бурчит принц. — Сказать «пожалуйста». Незачем бросаться с ножом. Меня не так сложно заинтриговать и куда-нибудь увести, знаешь ли. — Мне стоило заткнуться и забрать твою душу еще пять минут назад. — Но момент безвозвратно упущен. — Пойдем со мной. — Передумывай, Дэс. — Марой опасно щурится. — Я буду защищаться, пусть даже ты вынудишь меня применить силу души, — предупреждает он честно и ставит блоком локоть. — Будь я и правда чудовищем, которому лучше умереть, я не могу сделать этого сейчас. — Почему? Марой оглядывается — на сотню дней назад, до первой ночи в Верхнем Амнисе, к моменту, когда впервые примерил титул принца. Заботиться о тысячах других людей — нет, он так и не научился. — Какое мне будет дело до судьбы всего мира, если я умру? — повторяет он свой давний вопрос, который задал однажды Хастуру — и получает в ответ не усталость с проблеском робкой надежды, а лишь отвращение и страх. — Понимаешь? — Не понимаю, — упрямо отвечает сквозь зубы Дэсма, бросаясь вперед. Это не поединок, даже на драку не похоже. Скорее череда безрезультатных попыток одного проткнуть второго, и кто над кем здесь еще издевается — вопрос. Но единственная загадка, решением которой занят мозг Мароя, что нагружен нуждой уворачиваться, свелась к глубоко экзистенциальной. Если Дэсма не врет — если Дэсме не врут, — может быть, было бы лучше, если бы он действительно не существовал вовсе. Не вызывал катаклизмов вроде мельницы. Не становился проводником к человеческим душам для черного пламени, которое само обратилось топливом катастрофы. Может быть, и сам Дэсма не страдал бы так сильно, если бы в его жизни не было Мароя — если бы у Мароя не было жизни. Фальмир рос бы здоровым человеком, который не замкнулся детской травмой на первом встречном и не застрял в своем помешательстве на годы. Лаон не упал бы в объятия Эйгара, а Селин разглядела бы в нем кого-то большего. Рлим двигалась бы по течению молодости рука об руку с мирным одиночеством. Маркэ не пробуждался бы из праздного пьянства. Жалко подвести Хастура: он, пойдя ва-банк, на карту кронпринца положил судьбу, хотя заслуживает, по мнению Мароя, чуть большего, чем козырную шестерку в рукаве. Кто знает, до чего он додумается, оставшись с пустыми руками и разбитой гордостью. Теперь ему выбирать не приходится. Эта обязанность пала на Мароя. Может быть, именно в этом и заключается его роль — привести все к порядку, в расплату за хаос, который распалило его рождение, — для которого он и был рожден. История запомнит его как последнего из рода благословленных небом тиранов, которые заключили сделку с дьяволом и утратили милость богов. Или, может, легендарным героем, который спас народ от неминуемой гибели. Может, для этого он избран судьбой. Только куда его привела эта пресловутая избранность? Одеяло все-таки оказывается на Дэсме, когда он, споткнувшись об рухнувшую тумбу, падает на кровать, а Марой наседает сверху, душит с силой, пока у самого голова не начинает кружиться, и тогда под треск вспоротой ткани грудь колет легкой болью, и он дергает руки до того, как клинок вонзится в кожу. Он кидается на пол, выпрастывается из простыни, что съехала следом, спешно уходит от несущегося сверху острия, пинает Дэсму в бок, бросая к стене и, подобравшись, как перед прыжком, сводит руки вокруг кристалла. В серости глаз мелькает животный ужас, от которого радужка на миг становится совсем черной. Нить связи тянется раньше, чем Дэсма успевает моргнуть. Грудь мнет горячим предвкушением, словно ребра — когтистая лапа, что жмет костлявые пальцы, и воздуха совсем мало, когда последним рывком он хрипит: — Я поступлю с твоим прахом так, как обещал! И тогда все красится алым. Марой ничего не видит. Мир заволакивает непроницаемым полотном, и он пульсирует, бьется перед глазами, сводит с ума. В груди — дыра, что ощущается не привычной пустотой и скользким холодом; ощущается она чистой, концентрированной, безупречной болью. Принц опускает взгляд: там ничего нет. Щупает кристалл души — раскаленный и обжигающий, он вибрирует спущенной с поводка энергией, клацает зубами и остервенело грызет стенки, впивается в плоть. Связь оборвана — принц опускает руки. Он знает, что такое грусть. Что такое обида, веселье, усталость. Успел украдкой коснуться счастья, которое мягко льется по венам и обнимает за плечи. Имел представление о любви. Но это? Марой не знал, что внутри может болеть так сильно. Он оступается и не находит в себе сил, чтобы уклониться, когда сияние гильотины слепит, как летнее солнце, –падающая звезда, что горит в полете. На долю бесконечно долгого мгновения над ним зависают черные глаза. Как прямой росчерк косы по спине — серебряный кинжал. Марой уже опускает веки, когда грудь жжет холодом. Пронзительный визг стали вонзается в сознание подобно ножу. Он слышит грохот и крик. Дэсма шарахается в противоположный конец комнаты и, взвыв, закрывает лицо руками. Пальцы продолжают тискать кинжал: он обагрен кровью, которая принадлежит самому советнику и сейчас задорно капает с подбородка. Фальмир — откуда бы он ни взялся — с воплем кидается следом, рассекая воздух мечом. На багровом лице выписана бесстрашная ярость, и это выражение ему до невозможного идет. Парализованный ошеломлением, Дэсма вынужден в срочном порядке защищаться. Неверные ноги подкашиваются, крупные капли крови катятся по щеке, мажутся липким и быстро стынут. Чужой клинок наотмашь проходится там, где только что была его шея. Дэсма швыряет свое тело в сторону, не отнимая ладони от глаза, а вторым пораженно таращится на Фальмира: тот не собирается давать ему передышки. Удивительно, но Фальмир не говорит ни слова. Только дышит рвано да коротко вопит, ныряя под очередной взмах, и нечеловеческая зелень глаз говорит больше любых слов: глянь только — и упадешь замертво, лишь остановится сердце. Его подспудные пакости — яд в чае и театр теней — выросли до реальной — прямой — угрозы. Открытой, честной и решительной. Фальмир смотрит Дэсме в глаза; правит на него меч. Что еще удивительней, он действительно способен составить конкуренцию опытному аристократу, который с глубокой юности практиковался в фехтовании, а кроме того, выше Фальмира на две головы. Однако у последнего есть весомое преимущество: он левша. Оба они всегда тренировались только с правшами, однако сражаться с левшой Дэсме приходится впервые, и каждый знакомый прием становится новым, подход к которому нужно искать с нуля. Дэсма намеренно не смотрит ему в лицо, внимательно следит за каждым жестом одним глазом. Кровь хлюпает по голым доскам. Он отступает на полтора шага, затем один делает вперед, возвращаясь в ритм хитрого танца, что похож на дуэль куда больше нападения на спящего принца. Звонкие поцелуи металла полнят комнату, и Дэсме приходится отвести вторую ладонь от лица. Стоит ему махнуть запястьем, словно раскрывая веер, как в пальцах появляется кинжал. Но — ложный выпад, ловкая провокация — и вот младший советник оказался в ловушке. Искусство горцев, которому учил Ноден. Метнувшийся вперед Фальмир разит пустоту, а Дэсма тем временем с неуловимостью пущенной стрелы — и не меньшей неумолимостью — вдруг оказывается за его плечом. С одной стороны, под ребрами, ближе к хребту, он утыкает острие, с другой тут же ставит кинжал, холодит ласково смертью прямо над ямкой между ключиц, заставляет изогнуться всем телом, жмет к себе в обманчивости губительной ласки. — Двинешься — умрешь, — предупреждает хрипло Дэсма. Однако Фальмир двигается еще как — и пытается пырнуть Дэсму в живот, пусть даже это стоило бы ему жизни. Лезвие чертит шею красным напополам, не причинив сильного вреда: силы приходится обратить на поворот вместо того, чтобы довериться дрогнувшим пальцам — чтобы убить Фальмира. Потом Дэсма осознает, что легко мог это сделать: вспороть ему горло. Однажды — даже пожалеет. А многим позже — передумает. Сейчас же, утирая с щеки ручьи крови, он клацает зубами. Ведет ноющими лопатками, принимает стойку, переступив ком одеяла. Кидает за плечи косу, хлестнув по бедрам черной лентой. Затем бросается в атаку — и кубарем летит на пол. Голова дергается назад, шея глухо щелкает, и дух разом вышибает из тела: тот остается удивленно стоять на месте, морозя грудную клетку своим отсутствием. Дэсма делает судорожный вдох и врезается спиной в твердую землю. Хватка на кончике косы разжимается. Бряцает камень, встречаясь с деревом: у маски ересиарха появился новый скол. — Спасибо, — коротко кивает Марой и, пока Фальмир ошалело вспоминает слова, валится следом. Он ловит запястья Дэсмы, сев на него верхом, обездвиживает изящным захватом; принца, в свою очередь, учила Рлим. — Надеюсь, у тебя нет… — Будто в ответ на еще не озвученный вопрос, оба кинжала с дребезгом падают из парализованных пальцев. — Ага. А теперь… Дэс?.. Марой инстинктивно дергается тоже, когда Дэсму колотит судорогой. Принц осторожно отводит липкие темные пряди со лба — мягко вертит на себя лицо советника, не позволяя спрятать обратно, — и охает. Вся правая половина — кровавое месиво. Рана, открытая настолько, насколько позволяет череп, ползет до середины щеки, как язык пламени — как трещина маски, — и наверняка очень, очень болит. Порез удивительно ровный — словно ножом умело раскрыли спелый фрукт и вот-вот выпотрошат лопнувшую кожицу. Густой сок струит по распоротой скуле, и Марой спешно поднимает голову Дэсмы, когда течь начинает в ухо. Кровь горячая, а слезы, смазанные по левой стороне, ничуть не холоднее. Советник содрогается с вымученным всхлипом и жмет ладонь к целому глазу. Марой даже не заметил, как выпустил его руки. Разум не слушает его, кипит невысказанным, невыплаканным, непрочувствованным, эмоции роятся внутри. В груди становится жарко и полно, словно из-под ребер откачали весь кислород, залив на его место кислоту. То, что он чувствует сейчас, — он знает, — это паника. — Фаль, — бормочет принц невнятно и быстро кашляет, — Фаль, тащи бинты, — гнется в пояснице и хватает смятую простыню, — что-нибудь обеззараживающее, не знаю, — зубами рвет от нее кусок, все еще трепетно держа одной рукой голову Дэсмы, — холодного чего-нибудь, и где, пламя побери, Хастур, — беспомощно пялится в черный провал увечья, пока кровь методично сворачивается на глазах — на глазу, — и что я должен делать?! — Заткнись, — советует Дэсма. Его голос звучит так, будто вот-вот сорвется в рыдания. Советник пускает пальцы в волосы, основание запястья впечатывая под бровь, морщится, глухо стонет. — От тебя сплошная головная боль… — Шутишь?! — на выдохе рычит Марой. — Это ты меня только что убить пытался, скакал тут по всей комнате, как угорелый, бросался гадостями, а теперь я тебя лечить должен!.. Фаль, живо, я же сказал! И за врачом пошли обязательно, милосердное пла… Ох, прости, — тут же ныряет он в свистящий шепот. — Наверное, промыть сначала надо… — тихонько замечает он и принимается тянуть липкие ниточки волос из раны. Тонкая паутина — щетинки вороньих перьев — оставляет кривые дорожки, трещины мраморно-белой кожи. Как будто королевская мельница распахнула перед ним пасть. Кровь по краям уже немного подсохла и чарующе блестит. Марой боится, что Дэсма сейчас рассыплется на эсы у него на руках. Марой… боится. — Хватит, — с трудом выговаривает Дэсма и отмахивается от его рук. — Я заслужил. А еще, — добавляет он раньше, чем успевают возразить, — ты тяжелый. Принц, что едва промакнул порез лоскутом, в безмолвном удивлении раскрывает рот, отпрянув. Вес тела разом приходится на бедра советника, и тот страдальчески мычит, заставив его подскочить вновь. Марой оглядывается за спину, хочет на пол перебраться и не задавить при этом Дэсму, как вдруг его хватают за плечи и увлекают вниз. С губ срывается короткий выдох, когда он утыкается щекой в мягкое тепло. Дэсма опускает ладони на острые лопатки — обрезанные крылья, сорванный цветок, — укладывает головой на грудь, прижимая ближе, и обнимает. Марой завороженно слушает, как собственное сердце силится пробиться к чужому. — Ты сейчас, — он сглатывает, — ты сейчас опять что-нибудь из рукава достанешь, да? — Ради всего святого, молчи, голова просто раскалывается. Марой послушно кусает язык. Вдыхая запах крови с привкусом сигарет и сладкого льда, он осторожно ведет носом к его ключицам. По сознанию суматошно носятся самые глупые мысли: не дышит ли он слишком громко, или глубоко, или часто, правда ли он стал тяжеловат, не колется ли костями, не лезет ли волосами в лицо. Не должен ли он тоже что-то сделать. Задержав дыхание, Марой находит плечо Дэсмы, но тут же дергает руку. А затем, подумав, наконец обнимает в ответ. — Если ты решил, — шепчет он с энтузиазмом самоубийцы, и улыбка шкодливая так и просится к губам, — что живым я тебя не… — Марой. — Да я просто хотел сказать, что тебе чуть глаз не выкололи, поэтому… — Не хочу слышать ни единого слова, — тихо отрезает Дэсма, а потом неожиданно выдыхает затаенной лаской в рыжую макушку: — Пока Фальмир не вернется с водой и повязками, нам все равно нечего делать. — И поэтому мы будем… — Умолкни, — просит он. И задушенно всхлипывает вновь, на что Марой все-таки деликатно молчит. Сумрак тягучий смыкается над ними куполом. Откуда-то снизу доносится топот — наверное, Фальмир кружит по кухне, сгребая все мази и настойки, — первые этим рассветом и последние этой осенью птицы сочиняют прощальные песни, ветер плетет шелест и шорох голых веток, плача по окоченевшей до самого дна реке; но сейчас они — недостижимая даль, другая вселенная, мир, что отступил вежливо за грань Первозданного Ромба. Полутьма, отчерченная созвездиями невидимых нитей душ, баюкает любовно, кладет спать все тревоги. Она уязвимая и простая, она разбавлена серым и пасмурно-голубым, — как светлая тоска. В нее приятно смотреть: не страшно и не режет глаз. В ней приятно вместе лежать. Дэсма тискает тонкую рубаху Мароя и отпускает вновь, гладя бугорки волн, то вцепится, словно оба летят с обрыва, то бережно выпрямит пальцы, как будто они уже упали и чудом живы остались. Сопит сосредоточенно, одергивая себя поминутно. Его сильно лихорадит. Принц дает ему время: он готов ждать сколько угодно, если только его советник не истечет в кратчайшие сроки кровью, и лишь вертится так, чтобы ресницы не ломались о чужую горячую шею и не кололи опущенные веки. Пожалуй, сейчас он бы дал ему убить себя. Не потому, что согласился бы — но потому, что не смог бы с ним спорить. — Марой, — зовет Дэсма, отчего в груди что-то звонко поет и обрывается, — чтобы ты знал… Ткань снова тянется под его пальцами, но совсем ненадолго, точно на пробу. Слова, которых он не произносил никогда, рвутся из груди наружу, царапаясь о ребра, ворочаются смешно и щекотно, вот-вот подбираются опасливо к языку — и только прыгают в ужасе вниз. Досада на себя встает в горле колючим комом. Приходится выдумывать что-то получше. — Если ты и правда тот Изначальный, которого мне обещали, я, скажем, не сильно разочарован. Марой слышит, как он негромко бурчит что-то еще, а затем польщенно хихикает и прячет лицо у его груди. Смех едва ощутимой вибрацией бежит по телу, и тогда он, пожалуй, чувствует себя немного собой. С ноткой лукавой обиды принц напоминает: — Ах да, насчет этих пророческих бредней, которые ты мне наплел… Ступени громко скрипят: Фальмир никогда не ходит по ним так, — и в следующий миг дверь открывается настежь. Марой катится на пол и подается от Дэсмы в сторону, как преступник. Сам Дэсма поднимается на локтях, обернувшись на звук. На пороге, впрочем, оказывается не кто иной, как младший герцог Яртосс. — Вы сговорились меня до сердечного приступа сегодня довести? — ворчит принц. Он дает советнику руку, помогая принять вертикальное положение. Тот садится на колени, весь измазанный в крови, закрывает неосознанно провал раны, не смея трогать. Протяжно выдыхает, сдерживая вой. Марой рассеянно хлопает его по голове, и Дэсма привычно цыкает. Фальмир тем временем круглит испуганно глаза, жмет к себе кастрюлю с водой — и все будто бы возвращается на круги своя. Вот она, та самая иллюзия стабильности? — Извини, — шепчет вдруг Фальмир, не двигаясь с места. Принц вопросительно гнет бровь, и когда их взгляды пересекаются, под сердцем только-только выпровоженным гостем клубится тревога. — Перед Дэсом извиняться будешь, — легко отвечает он. — Будете еще под моим надзором сидеть и по душам болтать. Марой сам забирает у него кулек с бинтами и начинает распутывать моток марли. Потом клонится к Дэсме, и тот послушно поднимает лицо, стоит ему коснуться щеки. Советник на него смотрит так, что Марою становится неловко — дивное, оказывается, чувство. — Рой… — Хоть бы свечей принес, ну, чего ты? Помоги мне, а… Фальмир не отвечает. Марой слышит, как плещет вода, — и в ту же секунду в комнате становится светло. Между ними падает длинная тень, черная — такой ночь в Амнисе не бывала даже под куполом облаков, — она ломается колкими краями о мятые простыни. Собирает под контурами весь уходящий мрак. Слабый аромат вина и густых чернил, сияние золотых локонов, ядовито-зеленые глаза. Фигура Второго советника в мгновение ока вырастает позади будущего Первого и парализует внезапной близостью. Хастур надвигает на лицо Дэсме маску, лишая его зрения. — Боюсь, Ваше Высочество, — говорит он мягко, — вам все-таки придется умереть.