Искры над водой

«Как тот, кто жил лишь однажды, может познать жизнь? Как тот, кто никогда не умирал, может познать смерть? Так ключ к пониманию бесконечного многообразия проявлений жизни лежит в бессмертии. А ключ к бессмертию — в самой смерти». — Нозари Йосот под ред. Симо, «От настоящего отдаленному прошлому»

Ноден замирает у двери, не решаясь стучать. Держат капитана, правда, не только сомнения: Дэсма в его объятьях длинно стонет, не просыпаясь, и тыкает острым плечом ему в грудь. С последнего раза, когда Ноден брал его на руки — снежинки на щеках Юанда уже не таяли, мешаясь с белесой мукой, — Дэсма как будто почти не прибавил в весе. Кости обросли бугорками мышц, по крепко сбитому, жилистому телу разлилась юношеская сила, однако расти он перестал, только достав учителю до ключиц. К тому же этой осенью он сильно исхудал и теперь больше походит на Лаона, чем на Эйгара: девичья талия, впалые щеки, пальцы изящные, как у Дария. Черные ресницы настолько контрастируют с бледной кожей, что это кажется жутким. Он живет так, словно вечно глубоко болен. Ноден смотрит, как от уголков закрытых глаз стекают дождевые капли. Слушает, как они секут воздух, срываясь с кучевых вихров, врезаются в карниз, пашут разбухшую землю, жухлые листья тревожат. И не может заставить себя постучать. Дэсма так похож на Дария в те годы, которые он делил с Ноденом, что ему вовсе не обязательно задавать сложные вопросы, чтобы бередить память. Злого взгляда и разочарованного взмаха рукой всегда достаточно. У него руки отца. А нос он часто трет совсем как Киран. Наверное, мигрень передалась по наследству на пару с буйным нравом и страстью к дешевым интрижкам. Ноден фыркает: ну да, и склонностью к любовным драмам, которые неизменно вершатся трагедией по вине третьей стороны. В конце их истории все хотя бы остались живы, как бы капитану иногда ни хотелось это исправить. Верно, тот день — избитый стул, сердца, конечно, и немного лицо — не оборвал их судеб, но провел строгую черту. Брак Дария и Киран был расторгнут так же незаметно, как и заключен. Первый советник приложил немало усилий, чтобы замести за нерадивой молодежью следы, и слухи об отношениях герцогского наследника с мелкой графиней вскоре угасли. Дарий некоторое время не появлялся в свете, а его отец выглядел так, будто держал очередной траур; во дворце даже витали сплетни о смертельной болезни будущего советника, что породило некоторую панику в Сенате. Никакой болезни у него, разумеется, не было — но был сын. Дэсма остался у Дария. Киран отказалась от притязаний на ребенка после короткого суда с бывшим зятем. Первый советник не стеснялся шантажировать девушку оглашением ее родословной, что перекрыло бы воздух всем ее предпринимательским начинаниям, заперев дверь в высшее общество. Не очень понятно, на что она рассчитывала: природное красноречие ей не помогло. У Дария был свой повод вписать Дэсму в древо Волнагссов. Взращенный на Знаках, он больше всего боялся стать причиной, по которой древний род прекратит свое существование. Потомков советникам приходилось годами вымаливать у Мормо, а мальчики становились настоящим подарком судьбы. Рождение Дэсмы для его семьи воистину стало чудом. К тому же это, конечно, лишало его нужды жениться вновь. Вопрос чистоты крови не стоял так остро: Дэсма, как и ожидалось, унаследовал теплую душу, а значит, голубой ветерский яд не отравит следующие поколения. «Если он не повторит моей ошибки», — понял тогда Дарий. Эта честь — тихие пересуды, вырубленное топором, опыт чужой и сокровенный, оступаться и падать, падать — выпала Торну Биатиссу. Торн был старше Дария и тогда уже успел не только занять пост Верховного судьи, но и потерять всю свою семью. Его родители погибли до того, как он научился выговаривать фамилию, которую от них унаследовал, а жена умерла в родах, оставив после себя недоношенную девочку. Та не прожила и года. Торн звал ее милой Ланни — укачивая на руках, укутывая в саван, укладывая в склеп, — и со временем начал сходить с ума. Нодену сложно судить, делало ли это Торна более легкой мишенью или наоборот. В любом случае, спустя полгода после развода с герцогом Волнагссом, графиня Гирас стала герцогиней Биатисс. А несколькими месяцами позже в ее новой семье случилось пополнение, и девочка с голубыми, как воды Истока, глазами получила имя — Селин. Ветерское, о чем догадывались очень немногие. Что-то произошло между супругами — вспышка безумия, задранный занавес иллюзии, быть может, обвинительные речи и много, много печали, — и Киран ушла, получив от мужа все, что хотела. Торн остался со своим помешательством наедине и принялся заливать его алкоголем, все чаще поминая первую жену, чем последнюю. А Киран к тому времени успела завоевать не только любовь народа, но и шлейф почитателей в высшем обществе. Ранее Торн не ограничивал Киран во власти, позволяя открыто подписываться своим именем, а не суфлировать мужу из тени, и обеспечил ей скорую славу, лишь согласно пожимая плечами да зачитывая ее идеи в Сенате. Так прошли еще пять лет. Никто не был удивлен, когда Его Величество пожаловал ей герцогский титул. Возможно, его вели иные мотивы, чем те, на которые ссылался свет. Голгороссы прекратили свое существование, место при круглом столе опустело, как и пост Министра финансов, а скопившиеся — после трагедии с убийствами, пожаром и заряженным пистолетом — бумажки срочно требовалось кому-то препоручить. Впрочем, несмотря на компетентность Киран, благородной второй «с» в конце фамилии она, по мнению императора, не заслужила. Кто-то об этом шутил. Кто-то вдруг остался банкротом. Кто-то вынес урок. Кто-то семью потерял в который раз, а кто-то обрел, и так очередной наследницей Верховного судьи стала очередная Лаонна — и настрадалась не меньше мертвой. «Это была жалость», — решила Киран и зареклась допускать ее впредь. «Это для общего блага», — говорил после Дарий. «Это неприятно», — смеялся заразительно Ноден и тыкал себя беспомощно в грудь тупым острием, встречая израненной кожей холодную сталь. Оббивал пороги поместья, не смея переступить без спросу. Он наблюдал со стороны: как Дарий закрывается от сына, пока белая коса тянется к полу, как Дарий смотрит в пол, когда Киран в Сенате открывает рот, как Дарий губы сжимает, когда Ноден робко ему улыбается. Как Дарий бросает курить: в юности он успел попасть под дурное влияние стража, хотя всегда выступал за здоровый образ жизни, а теперь спешно оборвал еще одну связь между ними. А все, что сделал Ноден, — это взял с Хастура обещание убедиться, что Дэсма ничего не узнает о своей матери, пока того не захочет сам Дарий. Хастура, кажется, немало оскорбила просьба капитана, однако в силу характера их отношений он не стал ему отказывать. Дарий не подозревал о том, что именно Хастур искусно хранит полог тайны над его давними подвигами. В отличие от Дэсмы: юный герцог упрямо бился в глухую стену и все никак не мог пересечь черту, которую провел Второй советник, а потому с охотой приписывал ему чужие грехи, оставаясь в неведении. Так на рваных красных нитях подвязались узлы: где-то сцепляясь вновь, где-то означая свой конец, где-то и вовсе крохотной кочкой на безупречной прямой ломаясь. В косы они больше не плелись, пока — янтарная вспышка, вихрь над сердцем столицы — не появился последний из Мортатов. Во дворец попал Марой — и все переплелось вновь, узлом на узелке и нитками топорщась. Дождевая вода лижет Нодену шею и стекает за ворот; это тоже неприятно. Он ежится, отводя слипшиеся пряди со лба. Белая коса Дэсмы окунается в лужу, и Ноден спешно вздергивает ее обратно, надеясь, что тот не почувствует. Укладывает волосы ему на грудь, как торжественный букет. Дэсма лишь вздыхает сквозь беспокойное забытье. Видок у них обоих так себе: Дарий наверняка решит, что Ноден снова решил преподать любимому ученику урок, да так, чтобы тот зарубил его на носу буквально. Как будто заклейменный ролью злодея в его судьбе. Ноден вздыхает тоже и наконец стучит в дверь. Мерцание свечей за окнами первого этажа стражу не почудилось, и вскоре сквозь белый шум дождя — к нему привыкаешь быстро, сколько бы ни пришлось ждать, — слышатся торопливые шаги. Ноден коротко смеется, во всех красках представив, как недоумение чертит высокий лоб складками, как взметаются растрепанные черно-белые пряди, как Дарий растерянно бормочет, что никого не ждал в такую рань. Он даже догадывается, что советник скажет ему, только открыв дверь. — Нод, опять ты притащил свою… ох, это не вишня! — беспокойно всплескивает руками герцог, при виде сына, не подающего признаков жизни, седея на глазах. — Это Дэсма, — охотно поправляет рассветный вторженец. — Не смотри на меня так, я его не убивал. — Т-тогда кто… — Бездна, да все с ним в порядке, он просто спит, — клянется капитан и не сдерживается, вздрогнув от щекотной смешинки в горле: — как убитый. Безропотно отложив вопросы на потом, Дарий распахивает дверь с заветным «входи». Ноден сглатывает — трепет, законсервированный в девятнадцатилетии, — и спешит вглубь гостиной. Навевает воспоминания. Дарий суетится с нелепым аптечным чемоданчиком — весь в цветочках и мудреных завитках, в случае чего умирать не так тоскливо, — пока Ноден кладет Дэсму на диван и под ноги сует пару подушек. Общими усилиями они стаскивают с белого как мел юноши мокрую одежду и кутают его в пушистые пледы. Двигают к камину. За двадцать лет здесь ничего не изменилось — разве что затерлось слегка от времени. Когда-то они тоже сидели здесь так: в пледах и у огня. Интересно, думает Ноден, что стало с гобеленом. — Может, расскажешь, что с вами приключилось? — Советник неловко вертит аптечку в руках. — Я даже не знаю, от чего его лечить. Страж улыбается одними уголками губ и тянет его на себя, усаживая рядом. — Хватит мельтешить. Его не надо лечить, пусть проспится и отдохнет. Жить будет, — добавляет из чистой вредности, чтобы не расслаблялся. Дарий смотрит недоверчиво — скорее со сна, — но послушно смаргивает испуг, подменяя легкой тревогой. Ноден принимается за отчет: — У него был срыв, нервный, очень нервный. Ну, знаешь, тот самый, когда грозятся срезать Ромб с неба и Цепи с землей сровнять, классический Дэс, — невесело хмыкает Ноден, пока сам — комок оголенных нервов под тонким льдом напускной небрежности. — Он чуть-чуть выпил, немного повалялся на мокрой плитке, потом решил постричься, покричал на меня… Еще и простыл, наверное. Кое-что случилось ночью, когда начался дождь, — тихо говорит он, разом посерьезнев, и колеблется. — Лучше спроси потом у него, ладно? Я не уверен, что все понял правильно и что вообще имею право понимать. — Больше не суешь нос в чужие дела? — Только в твои. Улыбка у Дария выходит совсем уж жалкой, если спросить мнение Нодена. Советник, едва касаясь мохнатой ткани пледа, гладит сына по плечу. Тот размеренно дышит в забытьи, устав рваться в клочья и дебоширить. Камин выдыхает уютным теплом, красит их лица пастельно-рыжим, наделяет глаза шебутным блеском, и странно верить сейчас в саму концепцию смерти. В кровь на мостовой, в подбитых в полете птиц. — Хорошо. Спасибо. — Дарий об этой сущности, кажется, даже не догадывается. — А с рукой что? Ноден крепче натягивает перчатку, и сквозная рана отзывается вспышкой боли. И как только заметил? — Издержки профессии. Знаешь, когда приходится денно и нощно блюсти безопасность империи, иногда натыкаешься на всякое, — и поводит ладонью в воздухе, себе самому на зло, даже не морщась. — Уже не болит. — Славно. — В смысле, о нет, как больно, лови меня Мормо, сейчас помру, сделай что-нибудь… Они оба позволяют себе тихо рассмеяться. В глазах Дария плещется какая-то неправильная нежность, без повода, без адресата. Что-то о безграничном сожалении и тоске — но никогда о раскаянии. Много воды утекло. — Ты все такой же, — меланхолично замечает Дарий. — Все тот же Нод, который забирался к нам в сад через забор, прятался на яблоне и пугал меня, когда я проходил мимо. А потом жаловался, что это из-за меня ты ногу подворачиваешь каждый раз. — Тот же Нод, который вызвал за тебя императора на дуэль, — подтверждает кивком Ноден, — и сделал бы это еще раз. — Да, если бы он неожиданно не умер, — вторит Дарий, и в уголках темных глаз мелькает вымученный отблеск былой любви. Искры золота в воздухе, скучные книжки. — Совсем не меняешься. — Потому что никак не могу найти замену тебе. Голос его самую малость потускнел, зайдясь рябью, и Дарий не может понять, шутит он или провоцирует заводить старую шарманку. Пользуется атмосферой, смотрит прямо, выжидающе, отсекает пути отступления заискивающим взглядом. — Нод, ну почему ты каждый раз… — Каждый раз остаюсь с тобой честным? — пришибает он этой непрошенной честностью. «Каждый раз все портишь», — умалчивает неохотно тот. — Давай признаем, — терпеливо просит Дарий, — что для тебя это была забава юности, которую давно пора перерасти. А для меня — ошибка, которую нужно забыть. — Если забыть ошибку, ее можно повторить, не так ли? — Ты повторяешь мою ошибку, издеваясь над несчастной девушкой… — Над Рлим? О, если я… бездна, это же не значит, что я не думаю о тебе. Видишь, до какой степени отчаяния ты меня довел? — Я очень польщен, а Рлим в курсе? — Зачем? Она только взбесится. — Как мило с твоей стороны заботиться о ее чувствах. — Знаешь ли, учусь у лучших. Ты, разумеется, о моих не забывал, когда позволил Гирас прыгнуть к себе в постель. Я же не называю тебя… Он снова ведет больной рукой — бьет по тормозам, по швам режет болью. — Предателем, — тихо договаривает за него Дарий. Они смотрят друг на друга несколько долгих мгновений. Огонь чуть редеет — закат, обращенный вспять, — и мажет по щекам тоскливо-персиковым. Как угасающая душа, как возвращающийся день и уходящее утро. — Я понял, — вздыхает Ноден. — Понял. Не… не провоцируй меня этим своим трагическим видом. И вообще ты первый начал, — скользит в голосе укоризна. — Давай лучше, не знаю, сделай завтрак несчастному пострадавшему, выпроводи меня за дверь, окошко прикрой, а то дует ведь страшно… — Ты еще не высох. Останься. Что-то исчезло из его тона: что-то, от чего у Нодена волосы у локтей однажды встали дыбом и срочно хотелось расчесать себе горло насквозь. И появилось тоже что-то: теперь горло хочется просто вскрыть, да чтобы побыстрее. Тоже себе, разумеется. — Я милосердно преподнес тебе шанс меня выгнать. — Капитан вскидывает бровь, вдруг охрипнув. — Ты пренебрегаешь моей добротой. — А ты — моей, — парируют в ответ. — Кто будет блюсти безопасность Амниса, если ты сляжешь с простудой? — Дари, я вырос в проклятых горах… — Снимай одежду. — А? — Раздевайся, — повторяет Дарий. Морщины в уголках просветлевших глаз гнутся крошечными улыбками, он встречает его ошарашенность со стойкостью, что достойна Первого советника. Нижняя губа чуть дрожит, обличая спрятанную под языком смешинку. — Издеваешься, — тянет Ноден с театральной обидой и первым срывается в тихий смех. Это нелепо и немного грустно — и они перерастают это вместе, жмурясь, пока золотистый свет крадется под веки, слепит все равно, и это не иллюзия — но греет, наверное, только больше. Когда Дэсма вздрагивает в беспамятстве, Дарий снова трогает его лоб и озабоченно хмурится. Вскакивает с дивана и возвращается с кастрюлей и влажной тряпкой. Протирает ему лицо, чутко слушая глубокое, но сбивчивое дыхание. Ноден, все-таки переодевшись, отводит вороные пряди Дэсмы к затылку. Чужая рубашка жмет ему в груди, и когда он чуть клонится вперед, ткань на мощных лопатках скрипит. Выпуклые позвонки готовы вспороть ее, как бумагу. Дарий глядит на него искоса, отвлекается, ведомый смутной ностальгией, и начинает: — Я хотел поблагодарить за то, что ты все это время заботился о нем и… Ноден прерывает его, мотнув головой. — Я делал это не только ради тебя. Дэс, он ведь, сам понимаешь… — Как сын, как член семьи, как воплощение глупой мечты, как иллюзия, которая тешит гордость и баюкает неровно бьющееся сердце. — Тот еще балбес. Дарий рассыпается хихиканьем. — Балбес? — повторяет он, уведя прореженные сединой брови вверх. Между ними — та самая давняя складка, от нее — веером отпечаток свежей усталости. — Не цепляйся к словам, я сюда пришел не выгораживать придурка, который корчился в рыданиях под ливнем и зачихал мне всю форму. Балбес, не иначе… «Все такой же», — сбившись, легко читает он, когда Дарий качает головой. Так же легко вздыхает. Однажды короткий момент примирения — Рлим знает о них больше — затянется в «навсегда», и тогда развяжутся все узлы. А пока — пока из них выбиваются красные нитки.

***

Нозари о такие режет пальцы, сплетая колыбельные для кошек и ловцы для чужих снов. Он подставляет иссохшие до мертвенной белизны ладони под потоки воды: и правда дождь. Холодные капли, которые под звездами настаивались месяцами, скользят под бескровные чешуйки, щекочут отзвуком забытой боли. Тонкие пальцы сжимаются, и на треснутых костяшках уже не выступает кровь. Нозари не верил до последнего. Латал новые сколы на клетях, терпеливо ждал ночи, чтобы под взором безвредной луны — говорят, солнце сверкнуло на миг из-за туч, едва не спалив всему городу сетчатки, — убедиться самому. Больше всего он жалеет, что не увидел, как обратившейся явью мечте радуется Амнис. Как народ ликует и славит богов, которые, собственно, тут ни при чем. С другой стороны, лекарь все еще не уверен, что именно за создание живет у него в лаборатории — и живет ли вообще. Но это загадка для следующей ночи — время учит их не считать, — а пока он позволяет небесной милости рушиться ему на голову. А пока — вода шумно бьется о землю, по волосам гладит и лижет лицо, оставляя на щеках разводы пепельно-белого, как отпечатки поцелуев. Холода нет, только одежда становится тяжелей. Мокрая мантия липнет к тощему телу, и Нозари силится ощутить в нем себя, но лишь слабыми импульсами по краю сознания — основания ногтей, крылья лопаток, обмерзшие ступни ног. Родинка на бедре. Он так скучает по чувствам. Нозари бесцельно блуждает по внутреннему двору. Рядом тихо ступают его печали. Лет пятьдесят назад все здесь было усажено пестрыми клумбами и фигурно остриженными кустами — тогда за ними было кому ухаживать. Иногда из гортензий и ромашек он вертел лохматые букеты и кому-то дарил. Они подходили к льдисто-голубым глазам, смягчали их оттенок, и те оттаивали ненадолго. Баловали затаенной нежностью. По этим чувствам он скучает тоже. Он пересекает площадку с фонтаном, который наполнился волею природы впервые за год, и уходит в сады, следуя изгибам дворцовой стены. Здесь дождь звучит иначе: не плещет звонко по мелкому гравию, а рубит по листьям, тухнет в траве. Сюда выходят окна комнаты, где он жил давным-давно, пока не спрятался от дневного света под землю. Теперь Маркэ сваливает туда хлам, который не вписывается в интерьер его покоев. Нозари это пассивно осуждает. Извилистая дорожка ведет вдоль сада. Деревья без умолку шепчутся о прочих чудесах, которые для них готовит эта осень. Идти становится труднее: ноги вязнут в размытом дерне, скользят на опавшей листве, цепляются о корни. Нозари смотрит вниз, стараясь ступать осторожней. Как вдруг видит перед собой тело. Он подскакивает вперед, едва не потеряв сапога, и опускается на колени, вглядываясь в полумрак. Волосы выкрашены влагой в бурый, кожа в темноте почти светится, кости тонкие-тонкие, нездорово ломкие на вид, лишенные всяких мышц — хрящи да жилы, даже вен не разглядеть. Нозари пытается нащупать ту, что ползет по запястью, но подушечки пальцев отзываются только легким холодком — затея провальная изначально, лекарь мысленно хлопает себя по лбу. Когда привычка отступает на второй план, он наконец понимает, отчего так леденеет внутри. Список тех, кто может находиться ночью на территории дворца, возле восточного крыла, за последние годы сократился до пары позиций. В нем остались главным образом те, кому умирать никак нельзя. Потенциальный труп не отзывается на легкую встряску и, кажется, не дышит. Нозари переворачивает его на спину и щупает ребра. Затем осторожно откидывает с лица свалявшиеся пряди. Нагибается ниже — глаза заволочены мутной поволокой, — шарит по груди в поисках души. И давится вскриком, когда щеку щекочет теплое дыхание. Лекарь захлебывается стылым воздухом: — Выше Величество?! Маркэ невнятно хрипит, разлепив веки: вода заливает ему в глотку. Нозари тянет императора набок и помогает откашляться. — Пламя милосердное, не лупи так сильно, — сипло взвывает Маркэ, когда ему отвешивают крепкий удар промеж лопаток. — Погоди… Дай подышу. Нозари послушно опускает руку. — Что случилось? — Да говорю же, дай дух перевести! Или ты благодарности ждешь? — Император протяжно вздыхает, задрав голову. — Его Величеству вздумалось полюбоваться звездами. Уважай его желания. Нозари поднимает взгляд следом — тот упирается в темно-серый потолок, прореженный дрожащими листочками. Переводит глаза обратно на Маркэ: он уже смотрит на него с таким выражением, словно надеялся, что больше никогда не увидит, и неохотно поясняет: — Я упал… С балкона… Что еще, по-твоему, могло случиться? — Например, вы могли с него прыгнуть, — Нозари устало опускается рядом, и земля хлюпает под его весом, — это совсем другое, не так ли? — Не так ли, — передразнивает в своей обычной манере Маркэ. Он вздергивает себя с земли и, усадив непослушное тело параллельно потокам воды, упирается руками сзади. Ливень рисует его щуплую фигурку размытыми контурами — впалый живот, который выела болезнь, как скорлупу, ключицы, острые настолько, что о них можно точить клыки, чтобы лениво в Сенате скалить, белый лоб — весь в поцелуях дождя. Маркэ совсем не выглядит как тот, кто свалился с трехметровой высоты и полежал лицом в земле. Стало быть, милость богов оказала положительное влияние и на него. Однако секундой позже Нозари догадывается: последнее время император выглядит так плохо, что хуже быть уже просто не может. И когда Маркэ снова валится на спину, он успевает подстелить под него свой плащ. — Вам нужно вернуться в покои, идти можете? Я позову стра… И падает рядом, впечатавшись затылком в дерн. Маркэ разжимает пальцы на его рукаве, неприлично довольный своим сумасбродством. — Его Величество изволит баловать своих подданых добрым расположением духа? — Ты же читал Сатита? Нозари удивленно морщится. Запретное имя из уст первого лица империи по ушам режет сильнее, чем от упоминания Тоизу. Конечно, он читал. Задолго до того, как сам Сатит поставил в своих «Восхвалениях» последнюю точку. — Ой, да ладно, — Маркэ понимает его молчание по-своему, — вы с ним чуть ли не под ручку ходили. Нам ли его бояться. Я что хотел сказать… — Император прячет глаза ладонью, но вода легко бежит сквозь тонкие пальцы, и он роняет руку в грязь. — Раньше я думал, что судьба меня бережет. А потом я понял, что Сатит имел в виду, когда сказал, что судьбой мы прикрываем свои тайные желания, которые неосознанно воплощаем в жизнь. Обилие разумных слов в исполнении Его Величества сбивает Нозари с толку, поэтому вопрос он формулирует не сразу: — Разве это было в его работах? Маркэ моргает в легком замешательстве: — А, верно, он, кажется, говорил мне это лично… — Когда вы успели так сблизиться, что он начал читать вам проповеди? — Да я же с самого начала таскался за ним, как щенок. У тебя тогда были, хм, неполадки с головой, а потом ты свинтил исследовать рудники… Поэтому ты, наверное, не обратил внимания. Ну, — хмурится он слегка, — твое дело. Я тогда наивно считал его своим опекуном, вся эта сентиментальная дурость… А он через меня просто пытался добраться до сестры. Лекарь не без труда вылавливает из памяти имя принцессы: — Мари? — Ага… Правда, у них ничего не вышло, причем Сатит выглядел так, будто именно на это и рассчитывал. Постоянно напоминал никому не рассказывать, что они видятся. — Это выражение лица — прошлые ошибки, непризнанное и вычеркнутое из истории, — придает ему куда более жалкий вид, чем трещины на коже и мокрые жидкие волосы, которые обтянули череп. — Вот интересно, где бы мы сейчас были, если б я не сдержал обещания? — И отвечает сам: — Кто знает… Нозари замечает знакомую нотку в этом многоточии: так звучит то, о чем думают слишком много, пытаясь забыть. Подозрение шевелится в груди, он чувствует — вот он, заветный шанс, и подает на пробу голос: — А ваша сестра… — Я запретил говорить со мной об этом. Кое-чего Нозари не учел: Маркэ недостаточно пьян. Что ж, в другой раз; ему хватает прочих загадок, чтобы ждать чужих откровений без скуки. Беда лишь в том, что с каждым днем они могут рассказать друг другу все меньше. — Прошу прощения, совсем забыл, — виновато охает лекарь, — мельница подтачивает еще и память, заметили? — У тебя она подозрительно избирательная, — беззлобно огрызается тот и хрипло кашляет. — Вы ведь не забыли, что полуголый валяетесь в луже под проливным дождем? — Может, я надеялся тебя заговорить до смерти. — Своей или моей? Маркэ закатывает глаза, а Нозари ничуть не оскорбляется — не потому, что давно привык меняться замогильными шутками, выясняя, кто кого хоронить будет, но потому, что выглядит это неожиданно эстетично. Пронзительный янтарь на фоне растушеванной серостью рыжины. Бледные точки веснушек. Кожа — сухое молоко, облупленная краска, вся в каплях пролитого лака. Как будто труд музейного реставратора в самом соку — однако такое произведение не починить никакому мастеру. Не исцелить врачу. — Правду говорят в народе, — кряхтит Маркэ, точно ему не двадцать восемь вот-вот стукнет, — умру я только после тебя, никакого покоя… — Разве не в этом заключается моя работа? — Тебе еще и из моей казны платят? — Единственное разумное ее вложение, согласны? — Ты и без выплат неплохо на мне наживаешься… Желтый лист падает ему на грудь, прибитый дробью капель, дрожит надрывно, как стреляный зверь, что никак не хочет мириться с судьбой. Маркэ стряхивает его прочь и делает еще одну попытку подняться. Он встает на колени, пока Нозари тоже шуршит поникшей травой, и хватается за ближайший ствол. Кора скользит под пальцами, въедается древесной крошкой под ногти. Император прислоняется к нему лбом. Должно быть, в это время Ултар, его протектор, в глубинах дворца планомерно едет крышей, потеряв своего господина. Нозари с недоумением опускает голову к плечу, дожидаясь, пока Маркэ выпрямится, но тот не двигается с места. Молчит так долго, что вызывает беспокойство. — Так что там с желаниями? — осторожно напоминает лекарь — уповает в тайне на второй дубль — и возвращает его в мир живых. Маркэ вздрагивает и отталкивается от дерева. — А, точно, про судьбу и Сатита. Так вот, дело все-таки не в Мормо, знаешь, — бодро продолжает он, опираясь о Нозари и шагая через ветвистые корни. — Раньше на меня давила ответственность: если со мной что-то случится, род великих Мортатов прервется навсегда, бла-бла-бла, Ама замерзнет, вселенная схлопнется. Нехорошо столько на себя брать. Даже страшно. А теперь этот Рой… — Пыхтит, оступившись. — Если я умру сейчас, на трон сядет бедный мальчишка, который только слово «эскалация» вчера узнал. — Вместе с вами? — Не надо мне тут Его Величество задирать. Ты уловил посыл. И, может быть… Я это все к чему? — вскидывается он. Огромные янтарные глаза лихорадочно блестят — но не безумием, а какой-то здоровой, стальной уверенностью, которая засела в самой глубине зрачка. — Мне его жалко еще больше, чем себя самого. Поэтому… В общем, не прыгал я с балкона. Я честно поскользнулся и случайно упал вниз. Нозари безропотно перенимает эстафету и спотыкается о следующий же корень, едва не увлекши императора обратно на землю. Он восстанавливает равновесие и впивается в Маркэ взглядом, пытаясь понять, какие эмоции должен им выразить. Смешок заставляет его зажмуриться и выбора лишает. — Ваше Величество, неужто вы подумали, что я вам не верю? — фыркает лекарь и тянет его, балансирующего на тонких ногах, выше. — У вас же все ладони ободраны. Мало того — пижама, серьезно? Вы бы ни за что не стали кончать с собой в ночной рубахе, за кого вы меня держите? Маркэ неловко смеется и сам, но сбивается надсадным кашлем. Затем берет Нозари под локоть, снисходя до него с высоты своей мнительности, и все равно давит нечто близкое к улыбке. — Всю жизнь во дворце прожил, а гениальным интриганом так и не стал. — Позор на вашу венценосную голову… До дворца Нозари тащит его на последнем издыхании, немножко жалея о том, что не остался уютно валяться в ледяной жиже. Маркэ с ним полностью солидарен: тот считывает это по закатанным глазам, тусклым без пособничества дождя, и вымученному вздоху, пока испуганный страж на лестнице восточного крыла слушает наставления лекаря. Затем страж хватает императора на руки и уносит в покои, а Нозари, спускаясь в свое логово, хихикает на его беспрестанные извинения — Маркэ уж слишком очевидно тешит свое самолюбие, недовольно вскрикивая на каждый неосторожный жест. Мокрый, в перемазанной грязью мантии, с листочками в спутанных волосах и ободранными коленками, император даже не заметил, как ему пустили кровь. В полутьме лаборатории содержимое колбы кажется почти черным. Нозари ежится — не столько от дежавю: в морозной сырости каменных стен, что пробирает до костей; это не сложно — его скелет скрывает лишь кожа, искусно расписанная трещинами. Маркэ, наверное, и не ощутил бы, если б игла случайно пронзила его предплечье насквозь. Ведомый странной догадкой, лекарь касается языком узкого горлышка колбы. Смотрит через нее на подсвеченный десятками искусственных душ резервуар. Чужая кровь оседает на кончике солью и горечью, словно он прошелся по нему острым клинком. Нозари облизывает губы, медленно ступая ближе. Голос не торопит его. Он вообще ничего не говорит. Нозари иногда думает, что его все-таки породило типичное бурное воображение одержимого ученого — а вовсе не что-то, отделенное от его ладони тонкой стенкой стекла. Он взбирается на табурет — тот опасно скрипит в гулкой тиши и кренится — или это кружится голова, — и сдвигает тяжелую крышку. Если что-то пойдет не так — совсем как в прошлый раз, когда он внезапно призвал дождь, — он снова упадет на пол. Может быть, даже не отделается синяками. Может, и весь Амнис не отделается одним дождем. Он впивается одной рукой в бортик резервуара, второй поднеся колбу к мудреной конструкции из искусственных душ, которые нитями связи соединяются в огромный многогранник. Кристаллы полыхают красным, синим, бледно-голубым и ярко-рыжим, чуть высвечивая из глубины чей-то острый подбородок и расслабленные губы. Голые плечи и шея теряются в тени, что окрасила белые волосы в цвет неба над столицей. Они вьются на груди грозовыми тучами. Алая кровь брызжет на них дождем. Нозари хватает свою руку за запястье, едва вниз не полетев от потери опоры, и балансирует на табурете, задержав дыхание. Ничего не происходит. Императорская кровь снова окропляет кристаллы — но души только вспыхивают ненадолго, цепляя из сумрака тонкие черты лица. Даже голос молчит, не давая подсказок. Нозари — учившийся терпению неполную сотню лет — упрямо слушает тишину. Ничего не происходит. Лекарь рассчитывал на обратное. Мысли мечутся в голове буйным потоком. Кровь Мароя, сбрызнутая на питающую тело «батарейку», спровоцировала выплеск энергии, который почему-то вызвал дождь. Кровь Маркэ не дала никакого эффекта. Марой первым же своим явлением едва не спалил весь дворец силой черного пламени — Маркэ умолял сущность показаться на свет, добившись лишь пары искорок. Маркэ умирал от мельницы, а Марой, совершенно невредимый, прожил в Трущобах семнадцать лет. Милосердное пламя, эти Мортаты довели его до безумия, в самом деле. Нозари смахивает со лба длинные мокрые пряди, торопливо заправляет их за ворот мантии, наверняка спутав о цепь печати придворного лекаря. Прыгает на пол, делает несколько суматошных кругов по комнате, расцвеченный весь беспорядочно красным и голубым. Меняет колбы. Прежде чем сделать то, что задумал теперь, Нозари хватает перо. Листок бумаги. Черкает лихорадочно записку: «Это все — для тебя». Из вредности: вот видишь, ты ушел, чтобы умереть без меня, а я один раз умер, чтобы тебя вернуть. Может, умрет и второй раз — прямо сейчас. Из любви: однажды ты вернешься, и больше мы не расстанемся, я тебя не отпущу, я тебя никому не отдам, ни смерти, ни звездам, ни огню, никогда больше не предам, никогда не забуду, ясно? «Это все — для тебя». С надеждой: если с ним случится то же, что и с тем, кого он дождаться не мог все эти годы, его дело доведут до конца. И мертвые будут ходить по земле. Вновь нависнув над резервуаром, Нозари осторожно раздвигает клубок мерцающих кристаллов. Там, в клетке душ мертвецов, кроется-таится-заперта она — душа совсем иного порядка. Пронзительно-ледяная настолько, что кажется белой; замороженный взрыв сверхновой, упавшая звезда, его последняя надежда и его смерть. Нозари проливает кровь, и Амнис сотрясает взрыв.