Искры над водой

С Киран было по-другому. Сложнее где-то, проще в другом, иначе — в целом. Она строила планы — далекие даты, сделки и острые черточки на календаре вплоть до самого горизонта событий, — а не раскрывала шире зонт, стоило судьбе вдруг решить на голову рухнуть. Она сказала однажды: «Завтра пойдет дождь». Ее кристалл мягко светил льдистой голубизной сквозь мудреное плетение клети, обещая что-то, и утром Дарий проснулся под шелест воды по ту сторону уюта и тепла чужого тела. Она говорила — и вещи случались, не так, словно творились ее рукой, не так, словно слушались ее губ, но так, словно складывались под ее взором понятными и простыми. Она — томное, истинно женское коварство, Хастур так не умел, — в очертаниях фигуры, во взмахах ресниц, по краешкам острых ногтей — учила этому и Дария, однако он видел только ее, и дни бежали к осени, и черточки календаря становились крестами. «А наш Дарий — натура честная, значит, уязвимая для женского коварства», — обронил как-то Хастур и тоже не прогадал. — Женись на мне, — сказала Киран в один из таких дней. Она сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, и глядела на Дария. Ее веки были почти опущены, колючие тени ресниц неподвижно стыли на щеках, что выбелила пудра. Свет падал на нее сзади, стушеванный в топком зное, закатом обагренный — небрежные тона, как цвет ее волос, — и ее тонкое лицо тонуло в темном пурпуре. — Что? — Дарий опешил, инстинктивно качнувшись назад. — Вот так просто? Ты делаешь мне предложение? — А что усложнять, милый? — Как-то это… не знаю. Неправильно. Это должен был делать я. С кольцом, стоя на коленях, под надзором Первых. — Кольцо в тумбочке у кровати, — проглотив смех, кивнула она, — Мормо над головой, церемония в Святилище завтра. — Завтра? — только и мог спросить он упавшим голосом. — Чего ждать, если ты согласен? Солнце, слегка коснувшись кромки Цепи, терпеливо ждало, пока Дарий наклонит озадаченно голову, дрогнет вороными бровями, губы медленно разомкнет. Осмыслить в моменте, каким образом мешанина событий — спутанный клубок, узел на узелке — привела его к разговорам о свадьбе — задача непростая. Дарий бросил решать и ее. — Оставь это мне, хорошо? Я сам все устрою. И на колено встану, и, конечно, помолвка… Просто не хочу, знаешь, наделать ошибок. — Боишься, что ошибкой станет наш брак? — Ошибка — это не соблюдать обычаи и попасть в немилость всему высшему свету… — Так уж всему? Солнце тронулось с места и пошло ко дну. Дарий чувствовал эхо раздражения, но поднял взгляд — и то распалось усталой мольбой, пока в глубине зрачков густела тоска. — Да что ж это такое, — резко выдохнул он, — нет, только тем, которые соблюдают Знаки, понятно? Киран была совсем не против тоски. Мольба — та вполне устроила ее тоже. — Конечно, милый, — поддалась она. — Рассчитываю на тебя. Спокойно, незыблемо — как будто знала уже, что будет после.

***

Ноден на будущее не загадывал: он позвал Киран на свидание днем после. У Дария было прикрытие — что ж, он убедится в его прочности сам. И когда улицы опустели, и осока звенела вечерней росой, и они остались совсем одни, он схватил ее за руки, осторожно, мягко — без нежности, нащупывая пределы своей мощи, балансируя на краю — грань между робким, решительным и злым. Он пытливо глянул ей в глаза, примеряясь ухмылками, пуская чары, но Киран вздернула подбородок и нагло швырнула ему прямо в лицо: — Поздно. Он опешил, выпустил ее ладонь, понял кое-что. Позволил ей уйти, не сказав ни слова. Первозданный Ромб в высоком по ранней осени небе отмерял расстояние между ними дорожками звездной пыли. В обычаях его родословного древа — ломить напропалую, горы сворачивать и сушить реки, терять пальцы и взращивать буйный нрав, суждения выносить не глубиной корней и порядком ветви, а клинком и проколами по ушам. У Нодена клинка было два, а серег — тринадцать. — Ты не будешь драться с женщиной, — шипел Дарий. — Конечно, мне даже не придется прикладывать силы, — милостиво согласился страж. — Нод! — В чем я не прав? — Почему вы все вечно ведете себя так, будто знаете все лучше меня! Ноден начал закипать. Искалеченную кисть будто в котел окунули с горячей водой, что вот-вот изойдет паром, и она накатывала, обманчиво-прозрачная, темнея бездной. Он махнул рукой, в стремительном шаге бросив тело вперед. Их разделяли те жалкие эсы, которые Дарий раньше сводил на нет, вставая на носки, чтобы прижаться губами к губам. — Потому что ты даже не пытаешься действовать сам?! И сразу остыл: он ведь и правда знал кое-что. А советник не был бы таковым — не был бы с ним два с половиной года, поцелуи в винограднике и веточка вишни за ухом, — если бы не заметил тоже. — Так скажи мне, — попросил Дарий, — что я упускаю? Ноден отвел глаза первым, и сомнение свело его брови вместе. — Дари, я не могу быть уверен, но когда она сказала мне… Нет, я не хочу делать поспешных выводов, и все-таки, Дари, она… — Я беременна, — объявила Киран. Бросилась непреложным фактом и сложила тонкие руки на груди, наблюдая за реакцией. — Ты шутишь, — шептал Дарий совершенно серьезно. — Это невозможно. — Почему же? — смеялась в ответ она, готовая пояснять в деталях, откуда берутся дети. — Так Нозари сказал. У меня… Это не могло произойти так просто, бремя рода Волнагссов, оно… — Что ж, Нозари ошибаться не впервой. Тишина легко ступала между ними, загадочная, сотканная из невысказанного и сорванного на вдохе. Иногда ее резали приглушенные голоса: столица, которая отболела очередной вспышкой — считать их устали оба советника — бесновалась по ту сторону Амы, сражалась за место по эту. Кто-то умирал прямо в тот миг. Кто-то рождался. Дарий медленно опустился на колени, поднял ладонь ко рту, и дыхание сквозь пальцы вырвалось хриплым и смешным. Странное, бесформенное еще чувство, хрупкая мысль по краешку восприятия: в этой комнате они сейчас не одни. В полуметре от него, сокрытая от глаз, кристаллизировалась новая душа. Билось третье сердце. Качало его кровь — кровь Волнагссов. — Спасибо, — уронил он в эту тишину, и та пошла рябью. Сердце Киран дрогнуло, отозвавшись в такт. — Ты рад? — несмело спросила она и на гласной позорно сорвалась в фальцет. Дарий кротко улыбнулся: — Это чудо, Киран.

***

Ноден ждал его — чуда. Упрямо правил вычурные воротники с золоченой тесьмой, сверкал ухмылками и шутками, отвратительными настолько, что Дарий даже смеялся иногда, и в патрули ходил исправно, поднимаясь из Верхнего Амниса к самой его верхушке. Потом принялся искать сам. Поначалу осторожничал, лишь бережно трогал отцветшие строчки, будто и не нужно ему это все и вообще он случайно тут оказался — в том отделе Архива, где пустых полок за пятьдесят лет стало больше, чем полных. А затем сдался: рылся в серпантине свитков остервенело, с жаром, разве что не вгрызался зубами, пока пыль оседала на языке и рыжих ресницах. История, тлеющая сама в себе — как земли Иных, которые похоронены под пеплом их прогоревших амбиций. И Ноден тоже — однажды оказался бы там, спустившись с гор не по той стороне, — всегда был строптивым. Иначе не был бы жив, не пробился бы в стражу, не поймал бы тонкое запястье — ветер тянул за кончики вороных прядей — и не ткнулся бы нелепым поцелуем в краешек губ. Не прятал бы за отворотом форменного плаща смятую временем и лихорадочной суетой папку бумаг. Папка продолжала шуршать у него под сердцем, когда Ноден явился к Волнагссам без приглашения — как всегда — и с холодной решимостью дикого зверя, который проснулся среди зимы, — что, впрочем, также не было редкостью. Тем, что выбило поместье из привычной колеи, стали его слова. Едва перешагнув порог, он потребовал аудиенции с Первым советником. — Его здесь нет, — сказала Киран раньше, чем очухались слуги. Под перекрестьем тяжелых взглядов горничные заспешили исчезнуть из поля зрения. Так стены обрастали ушами, так летописи строчили нетвердой рукой. — А где он, — спросил Ноден, однако в голосе звучал совсем другой вопрос. «Что здесь делаешь ты», — рычал дикий зверь. Киран была умна: она в золото выбиралась из грязи и обращала таковой недоброжелателей легким взмахом руки. Она подчиняла империи и небо на землю роняла, чтобы голову серебрить звездной пылью — в ее планах все было именно так. А на ближайшее будущее — вздохнуть почти виновато и грациозно качнуть бедрами, сойдя на ступеньку вниз. Лестница сравняла их с Ноденом в росте. — Срочное заседание Сената. На юго-западе снова мятежи. А меня Дарий попросил пока структурировать итоги новой экономической политики в отношении торгового союза… — С каких это пор, — плюнул страж, подойдя ближе и впившись в перила в эсе от ее ладони, — мелкой графине доверяют дела Сената? — Дарий доверяет, — решительно вскинула она подбородок. Ноден подался вперед — на уровне инстинктов, — и она отдернула руку, однако глаз не отвела. — Тебе пора смириться с тем, что скоро я перегоню тебя по статусу, Ноден. Каблуки ставили ее на носочки, мудреная прическа — косы крепкие к затылку, копна крашеных волн — венчала голову короной. Она всегда казалась выше, чем была на самом деле. Дарий точно знал: даже без каблуков. — О, вот как, — подобрался Ноден, как сжатая пружина, по шее забилась от тихой ярости венка. — А скоро я открою, что, оказывается, я и вовсе недостоин здесь находиться, верно? — Кожа перчатки жалостно заскрипела, когда он стиснул перила. — Это был твой следующий разгон, да? Вежливое презрение, смятый ребрами гнев, унижение. Всего этого он не видел в ней — отражения в зеркале пола, шелковый подол по носкам сапог, — но в лицо дунуло морозным и бьющим с ног. Он готовился парировать собственную неловкость, когда она покачала головой: — Ты… — Она вздохнула, уронила изящные руки вдоль тела, как крылья сложила. — Можешь оставить мне документы, если хотел передать их герцогу. Он опустил взгляд вслед за ней. Расстегнутый сверху мундир топорщился ломкими углами, за отворотом кустилась охапка бумаг. Заголовков не было видно: на таких документах их стараются делать неприметными для общего блага. — Ты их не донесешь, — зло хохотнул Ноден. — Сожжешь в первом камине и кочергой помешаешь для верности. — Что это? — мрачно потребовала Киран. — Это? О, твоя смерть. Медленная и мучительная. В роли трущобной подстилки. Только очень уж костлявой, — цедил он, быстро войдя во вкус. Расстояние между ними осталось столь ничтожное, что в нем — только кинжалом пырнуть или плюнуть в лицо. Киран стояла прямо, расправив плечи, словно в ступень вмерзла, выдавая себя лишь мелкой дрожью. Она не сводила глаз с букв, которые метались перед ней черными дугами, но никак не желали ложиться в осознанный текст. — Конкретнее, — тихо отрезала она. Нодена тряхнуло беззвучным смехом, ногти проехались по лакированному дереву сквозь кожу перчатки. Он понизил тон. — Это вся твоя родословная до пятого колена, прямиком от Эйлин, знакома тебе эта дамочка, не правда ли? Она знакома летописям Амниса: сколотый кристалл в короне, очень много крови. Одни только подорванные стены погребли под собой сотни столичных жителей, десятки стражей и, конечно, ни одного ветериса. Эйлин была из тех, кто семьдесят лет назад руководил восстанием, которое унесло с собой жизнь короля Маррота. Вина за него полностью пала на ее сына, советника и ближайшего друга Маррота Мортата, а имя его навеки заклеймили вторым из запретных. Нозари вычеркнул его из истории, но самой ее переписать не смог. — Теперь-то ясно, почему… — Чего ты хочешь? — перебила Киран и с усилием оторвалась от черно-белых листов. Одно слово резко выделялось среди прочих, и этого ей хватило сполна. Единство — такое название получил праздник освобождения ветерисов от гнета горцев и присоединения племен к королевству, что стало империей. Сами ветерисы его не отмечали. — Исчезни. — Определенные обстоятельства это затрудняют. — Ой ли? Ребенком здесь обременена только ты. — Дарий поднимет на уши всю столицу, чтобы меня найти. — Какое самомнение, тогда сделай так, чтобы он не хотел тебя искать. — Дай мне время. — Немного. — Что мне… — Раз уж ты такая гениальная интриганка, придумай что-нибудь! — гаркнул Ноден и хлопнул кулаком по перилам. Киран успела забыть, что существует что-то еще, кроме истошно-желтых глаз и кипы бумажек, а потому подскочила, на миг теряясь в пространстве. Страж сжал отбитые пальцы. Когда эхо последних слов отзвенело, он вдруг тихо произнес: — Я не против, если Дарию будет больно, — и трепетно раскрыл ладонь, словно уже не помнил, что прятал в ней нечто очень ценное, и случайно сломал. — Рань его. — Он судорожно лизнул губы. — Открой ему глаза. В Киран отвращение билось с жалостью. — Какой тебе из этого прок, если ты сам с закрытыми ходишь? У шрама на его правой брови история очень глупая. В тот день они с Дарием забрались далеко от столицы: туда, где трава по пояс, и холмы тугими зелеными дугами порют горизонт, и в узеньких притоках Амы — только ногу перекинь — отражено высокое небо, такое ясное, что звезды в воду смотрятся даже днем. И Амнис, вскрытый под самым сердцем острыми шпилями, кланяется в ноги, сверкающий, безумный. Их лошади паслись неподалеку, мирно махали хвостами. Ноден — уже просто Нод, но еще не страж, — рассказал тогда о своих серьгах. Их в сумме было почти столько же, сколько стукнуло ему той весной, немногим меньше. Дарий долго молчал, а потом посоветовал ограничиться тринадцатью, не терзать свои уши, но тот — наивность без страха, которая познала чужую смерть и примерила со скуки на себя, — отмахнулся, мол, в случае чего у него останутся две брови и целый нос — найдется, куда вешать трофеи. Дарий спросил, что он будет делать, когда нос кончится. Ноден задумчиво почесал его. Затем — вода журчала рядом, лошадь боднула в плечо — пожал плечами и решил, что вряд ли доживет до этого момента, а если повезет — что ж, уйдет на пенсию. Дарий предложил работать на опережение. А когда Ноден засмеялся, заметил, что ему очень пойдет. Они, бестолковые и напуганные, остановили кровь подорожниками, разворошили куст бийсевой мяты, и, надышавшись, спали до самого вечера. Домой возвращаться пришлось пешком. Теперь на шее Киран сжалась рука. Сильные, горячие пальцы стиснули ее глотку, чуть не вздернув на ступень выше, и лицо Нодена перед широко распахнутыми голубыми глазами — зрачки-бусинки — налилось багрянцем. Его исказила боль, которая напоминает о себе дольше, чем алые полосы на бледной коже. Отчаянно хрипя, Киран забилась в стальной хватке, лягнула его в живот, а когда щеку обожгло бешеным дыханием — вспышка пронзительной белизны, — между ними повисла связь душ. И он — проблеск сухой вины — отпустил ее. Дал вдохнуть так, что легкие забились пуще сердца. Коснуться ожоговых колец на шее — невидимый ошейник, — и туже натянуть нить. Она могла убить его одной искрой. Он мог убить ее тоже — куда большим количеством способов, чуть менее эффективных. — Марлон считает тебя подозрительной, — просипел страж. Утер каплю крови с челюсти: прокусил губу. — О тебе некому говорить, но император про тебя узнал. Удивительно, правда, — осклабился он, и вся недавняя угроза опала пылью к их ногам. — Поэтому я слегка прочесал Архивы. Просто чтоб ты знала. У тебя не так много времени, — напомнил он гулко. Затем развернулся, легко подставляя широкую спину, и направился прочь, пока Киран считывала биения сердца подушечками пальцев. — Ноден… Он молча оглянулся на нее с таким ослепительным вызовом, что она шатнулась на ступень выше. — Ничего. Приятной дороги. И, не отнимая руки от красной шеи, она предоставила ему хлопнуть дверью самому.

***

«У женщины твоего положения не должно быть положения», — с невеселым смехом сказала ей однажды мать, разводя в ржавом тазу медную краску. Ее волосы опаленной сединой струились по острым плечам, лопаткам, локтям, пачкались бурым, падая на грязный пол. Когда Киран предложила остричь их, она дала ей пощечину. С тех пор она сильно выросла. Слова матери — серые вечера, когда в животе было пусто, — отпечатались на холодной душе там, где Мортаты лелеют Знаки. У тебя, говорила она, будет все: и горячий эль, и простыни из шелка, и золотые кольца — чтобы сочетались с серьгами и выгодно подчеркивали угловатое лицо в обрамлении рыжих волос, — но чего быть не должно — так это груза, который будет волочь тебя к подножию социальной лестницы, ах, кому нужна девушка с таким приданным, в самом деле? Странные таблетки: вкус мерзкий, до тошноты и головокружения, а запаха никакого. В животе неприятно мертвело — руки потянулись сами. Страх полз по венам и скрутил оба сердца. А Киран ведь — амбиции на кончиках пальцев, как древняя магия — строила планы на будущее, далекое настолько, какое немногие надеются пережить. Изящно, просто и счастливо: соблазнить невинного герцога, использовать его податливую доброту и восторг несмелый, ребячливый совсем, подняться на вершину ценой своей-не-своей фамилии, даром что настоящий ее род был прерван в тот миг, когда ветерисы ступили за стены Амниса. Но точно не влюбиться, не пасть жертвой его очарования и преданности, не прятаться за тяжелыми шторами, хихикая в ладошку, не таять девчонкой от нечеловеческой нежности в глубине темных глаз — нежность эта обращалась тоской, — не выносить от него ребенка. Она, глотая рваный выдох, опрокинулась на скользкий пол локтями, глубже толкала пальцы в глотку и корчилась в муках, пока слезы мешались с тем, что не успело перевариться, впитаться в кровь, убить ее ребенка. «Это чудо», — сказал ей Дарий. Ранить его? «Нет уж, посидит с закрытыми глазами», — решила Киран, откашляв сгустки розоватых жилок. Даром что кругом сплошной мрак — смотреть совершенно не на что.

***

«Никто не справится с горцами лучше самого горца, — послушно повторял за ней Дарий, и сенаторы пялились на него так, будто видели впервые. — Учитывая все приведенные выше аргументы, смею предположить… нет, я уверен, что на этот раз подавить их удастся только при поддержке второго специального отряда». Первый советник, его отец, скривился, готовый отчитать сына за самодеятельность. Тогда Второй встал из-за стола и зааплодировал. Решение было утверждено и подписано на месте. Новость застала Нодена на тренировочной площадке Академии, с клинком в руках. С ним же ему суждено было провести восемь месяцев, на пару с глубоким недоумением и одиночеством — тяжелейшей, как оказалось, ношей. Он вернется, когда сойдет снег, с кривым шрамом поперек носа и званием палача Волнагсса. А пока — иллюзия полной семьи — рассеченное тревогой лицо и мутные глаза, зацелованные до растерянного «почему ты извиняешься»; тихие дни, где смотреть в бумажки совсем не хотелось, и пыль снова золотила воздух; тень траура. Это всегда случается внезапно: вчера кто-то баловал тебя часовым выговором за некрепко привязанную лошадь, а сегодня ты заколачиваешь гроб. Мельница проглотила мать Дария одним укусом, не жуя. Она сморщилась, как забытый на солнце фрукт, иссохла ломкой корочкой там, где раньше была кожа, и за жалкие две недели ее душа стерлась в муку. Они не успели попрощаться после недавней ссоры: смерть пришла молча, коснулась матери и ушла рушить семьи дальше. День был солнечный, однако первые холода уже хлынули на Плато со склонов Цепи. На это жаловались могильщики, которые копали ямку для костра. Наверное, в Амнисе ее любили. Или любили потакать ее милости, пользуясь шансом показать себя с выгодной стороны перед высшим светом. Дарий никогда не задумывался об этом и впервые глянул по сторонам, когда к погребальному костру собственной матери ему пришлось лезть сквозь толпу. Киран, как выяснилось, захватила зонт именно для этого: чтобы распахнуть с громким хлопком и острие наставить на тех, кто имел неосторожность встать на пути. Ее лицо скрыла черная фата, округлый живот обтянул длинный плащ. Она взяла Дария под локоть, чтобы он не упал. Первый советник лишь одарил его пустым взглядом, прежде чем отбыть в Храм — держать полугодовой траур и молить Мормо принять душу жены в объятия созвездий. Этот ритуал соблюдали в последние годы редко: людей умирало столько, что времени на горевание не оставалось, и в соответствии со Знаками весь Амнис давно должен был прописаться у Истока реки. Герцог Волнагсс был одним из тех, кто беспрекословно соблюдал порядки. Так Дарий принял пост временно исполняющего обязанности Первого советника, едва отгорел погребальный костер и высохли слезы. В следующий раз он заплакал, когда матерью стала Киран. Они вместе дали сыну имя, следуя традициям древнего рода. Тогда же Киран вновь озвучила свою давнюю просьбу — невзначай, между делом, будто не мучилась недосказанностью в темноте, когда чужое дыхание сходилось к мерному сопению. Они все еще не были женаты. Траур по почившей герцогине наложил свой отпечаток на их рутину, и тем не менее перечить ей Дарий не смел, напоминая себе — бесчисленным списком, — сколь многое она для него сделала. Удовлетворить эту крохотную просьбу, вернее, спасти дорогую девушку от бесчестья — его долг. Отца Дарий уведомлять не стал. Он и без его одобрения был уверен, что поступал верно, а Киран не позволяла в этом усомниться. «Зачем лишний раз тревожить страдающего человека», — советовала она. Они сделали это в тайне — полная луна, романтика и чистое серебро редких снежинок, а вязь созвездий над головой — рисунки инея по стеклу. Праздника не получилось, но торжественная церемония — о, снег таял под их ногами, когда они шли к алтарю. Киран была не против флера загадки, каким подернулись редкие слухи об их отношениях: ей важен был в первую очередь сам факт брака. Новая и ныне единственная герцогиня Волнагсс — так должен был представить ее свету Дарий, только дождавшись окончания траура; так подписали ее портрет на гобелене, который повесили в кабинете советника. Киран — вплетенные в косу дорогие нити бликов — с полотна лукаво улыбалась, глядя из-под густых ресниц, сам Дарий сурово поджимал губы, а крохотный Дэсма испуганно круглил глаза, еле держась на коротких ножках. «Через десять лет повторим», — со смехом обещал Дарий. На следующий день в Амнис вошел второй специальный отряд, который в течение восьми месяцев подавлял восстание на другом краю Плато. Днем позже Первый советник, едва вернувшись, приказал Киран собирать вещи и выметаться из поместья прочь. — Верно говорят, — процедил Дарий. — Настоящий друг никогда не ударит в спину, да? Потому что метит в живот. Ноден с трудом поборол острое желание дернуть из-за пояса изогнутый горский меч и одним прыжком преодолеть два метра между ними, чтобы наглядно продемонстрировать на клинке новые зарубки. Или бросить сталь на холодный пол — режущий уши лязг — и, скорей притянув к себе, поцеловать. Он закусил губу раньше, чем смутный позыв оформился во что-то конкретное. Стены гостиной двигались на него, как многотонные прессы, густили искривший от напряжения воздух, кровь густела в венах, не добежав до сердца. — Я спас твою репутацию, твое доброе имя и светлое будущее! — рычал Ноден, по инерции мощного голоса на шаг вперед ступив. — Содрал с твоей шеи ядовитую змею, которая душила тебя без малого год! Посмотри на себя, как она тебя затравила, что с тобой творится! Киран стиснула зубы, глядя в пол. Дарий сжимал и разжимал кулаки. Ноден тяжело дышал, и отросшая рыжая челка хлестала его по скулам. Их фигуры образовали треугольник с равными сторонами — неприязнь и отчаяние по каждой грани, градусная мера — болезненная злость. — В первую очередь ты лишил меня семьи, доверия отца и банального счастья. — Прекрати уже изображать из себя слепого идиота! Или ты настолько разучился видеть дальше своего носа? Ты видел доказательства, которые я отдал твоему отцу! Она ветериска, Дари. Она соблазнила тебя, чтобы исполнить заветную мечту своей мамаши, чтобы обобрать герцогство до нитки и усесться на троне. А потом открыть ворота во дворец своим сородичам и продолжить охоту на Мортатов. — Это не так! — возразила Киран. — Ага, расскажешь, — отмахнулся Ноден. — Видишь, я буду умнее, Дари. Я не буду ее слушать. Эту высокомерную манипуляторшу с замашками императрицы, лживую стерву, которая имела наглость откусить больше, чем смогла прожевать. Каково это — спать с ней, пока она тебе ножи в спину втыкает? — Да, она лгала мне из корыстных целей, — на последних крохах самообладания цедил Дарий. — Да, я не могу это простить. Но ты ничем не лучше, — прошипел на выдохе он. — Я убивал людей, я в курсе, спасибо, — рявкнул тот, и советник съежился, нажал пальцами на зашедшее в тике веко. — Но мои личные качества сейчас никого заботить не должны. Единственным виноватым остается только эта ветериска. — Он явно смаковал мучения, которые приносило всем им одно слово. — Нечего ее выгораживать и переводить стрелки! Короткая тишина колючим и обманчиво тлеющим затопила гостиную. Плотная, она давила на стены, которые все двигались навстречу, на падавший потолок, и воздух был мерзким на вкус, пропитанным всей нелицеприятностью человеческих чувств. — Раз уж ты ничем не лучше, — стены замерли на миг, тишина осыпалась пеплом, в ней слышался голос — и, на общую беду, он принадлежал Киран, — то с чего бы ему оставаться с тобой? Ноден сжал рукоять клинка. — Кто это тут затявкал? — С каждым словом его тон скакал выше. О, стены оглохли в тот день. — Все-таки задел за живое, да? Что же ты не колдуешь своим кристаллом, не ставишь меня на колени своей ветерской магией? — Закрой рот! Волосы встали дыбом, и внезапный грохот отдался раскатами пульса в висках. Дарий отдернул ладонь, обожженную ударом, и стол мелко завибрировал. Лицо советника покрылось некрасивыми пятнами. Ноден еще давно заметил след от пощечины на щеке Киран. Дарий никогда не был способен на что-то ужасней легкого подзатыльника — это явно была работа Первого советника. А то, что его сын принялся за предметы мебели, свидетельствовало о высшей точки кипения. Рот Ноден закрыл. — Ты ведешь себя как… Я не знаю. Когда сенаторы подписали указ о направлении твоего отряда, я думал, ты остынешь, придешь в себя. Обдумаешь свое поведение, пока будешь подавлять мятеж. Поймешь, почему так будет лучше для нас обоих, но… Дарий беспомощно махнул руками, до сих пор не веря, до сих пор надеясь, что вот-вот его разбудит тонкий детский плач, а сонное ворчание защекотит обнаженное плечо. Но вот они — делят свою любовь на троих, тыкая в нее тупой, отвратительной правдой, оставляя лишь синяки да вмятины. — Но ты просто… — Просто решил подсобить тебе по старой дружбе, — язвительно закончил за него Ноден. — Просто швырнул отцу на стол всю родословную моей жены и смотрел, как его сердце останавливается от ужаса. — Бездна, что ты несешь?! Как будто кто-то умер! — Моя мать умерла этой осенью, Ноден, и вот ты снова заставляешь меня прощаться с членом семьи и страдать от потери! — Хотя тебе следовало бы меня благодарить! — Жаркая ярость расходилась от него волнами, почти сбивала с ног, пока взгляд тяжелел от истошного бешенства. — А если бы… А я, знаешь ли, тоже изменил тебе! Когда был у гор! Вот что ты чувствуешь? — рычит он, пока в его вызове — сплошная жалость. — Ты не мог, — глухо откликнулся Дарий. — А вот и мог! Ты мог — и я, как ты сказал, ничем не лучше!.. — Я не об том, Нод, это, — он смял виски, подбирая слова в суматохе гнева, — это некорректно, — выжал он в итоге. — Потому что мы не связаны… такими отношениями, а измена подразумевает… Он поднял глаза на Нодена и не смог заставить себя продолжить. Страж — давний любитель эмоциональных качелей — тем временем распалялся: — О, гляньте, мы теперь не связаны отношениями. Дожили! А кто, по-твоему, обещал мне, что все эти трудности ненадол… — Он оборвал себя сам, вдруг кое-что осознав. Челюсть его напряглась так, будто он пытался перекусить рукоять меча. И он продолжил совсем другим тоном: выпаренная искренность, голая жестокость. — Я, к твоему сведению, мог принести свое расследование в Сенат! Самому императору! А-н нет, — протянул издевательски, — ты воспитал во мне дворянское благородство, и я не сделал грешки ее семейки, — небрежный кивок, — достоянием общественности. Но еще не поздно!.. Именно в тот момент — корневое воспоминание, которое въелось в ночные кошмары, — Дарий швырнул в него стул. С глухим скрежетом он пролетел через комнату, царапая ножками пол — после там ковер положат, — и врезался в стену в эсе от Нодена, заставив его отскочить в сторону. — Какой же ты… подлый! — в сердцах воскликнул советник. Гудела ушибленная нога, саднило руку. Голова кружилась, это было невыносимо. Выше его сил. — Я?! — взвизгнул Ноден и бездумно пнул искалеченный стул. Громко, очень громко, они сойдут с ума. — Когда же до тебя дойдет, что на фоне интрижек этой крысы любое преступление покажется подвигом! Я — тот, кто действительно боролся за твое благополучие, кто не пожалел бы для тебя жизни! Я чуть не умер этой зимой там, у предгорий, пока думал о тебе! А вот она, — он указал пальцем на Киран, истерически хохотнув, — строила тебе глазки, раскатывая речь для Сената, и думала, что твоей рукой подписала мне смертный приговор, ты только подумай! Она надеялась, что я не вернусь оттуда!.. — И лучше бы ты не возвращался, — вдруг шепнул Дарий. Этот шепот был чистым ядом. У Нодена перехватило дыхание, и он подавился на полуслове. Что-то внутри отказало в работе. Он уперся лопатками в стену, совсем не чувствуя холода стены. В темных глазах — соленое море сожаления, однако раскаяния — ни капли. — Тебе с самого начала стоило оставаться в горах, — чуть громче произнес Дарий. Без колебания — а так, будто дивился былым сомнениям. И раньше, чем Нодена полоснуло жаром негодования, он продолжил — совсем иначе, чем ожидал страж: — Ты мог стать счастливым и там. Амнис просто превратит тебя в плохого человека. — Но ты делаешь меня лучше… — Нет, рядом со мной ты становишься еще хуже! От собственного голоса у Дария зазвенело в ушах. Он прерывисто вздохнул, не глядя на оцепеневшего Нодена. — Даже если Киран надеялась, что тебя заберет чей-то меч… — Головой качнул, маскируя судорогу, что прошила тело с головы до пят. — Это уже ничего не меняет. Нод, ты сам забрал себя у меня. Ты лишил меня еще и самого близкого друга. Ты не только подлый, но еще и очень жестокий… Это ты хочешь услышать, да? — Ты ее оправдываешь. — Нет. Просто учусь называть вещи своими именами. Ты же мечтал открыть мне глаза. — Ну, Дари, — с какой-то испуганной нежностью — такой приручают диких волков и хватают за руку перед прыжком с обрыва — позвал Ноден. — Я же не называю тебя предателем, каким ты являешься. Хотя мне тяжело это дается. — Так к чему сдерживать себя, — устало жмурился Дарий. Эта морщинка меж черных бровей — вспоротая картина мира — никогда уже не разгладится. — Потому что тогда я не смогу простить тебя. Нет, потому, что тогда ничего уже не будет как раньше… — Ничего и не будет. Ах, маленькая смерть. — По… Почему, — без всякой надежды уронил Ноден. Без вопроса даже — констатация слепого отрицания, треск наивной веры. Дарий не смотрел на него, только невесело рассмеялся, и эхо его смеха звучало страшно. — Не ты ли говорил, что любить ветериску недостойно для герцога, представителя империи и уважающего себя и Знаки человека? Так как же я могу любить… мужчину? И Ноден подумал, что, наверное, получил по заслугам. Они всегда были такими — две стороны двух разных монет, что сошлись в параде планет, вдруг ставшие одной, пока Ромб целился в них перекрестьем диагоналей, переплетением судьбы, и казалось, весь небосвод — теплая тень теплицы, когда гроздья винограда были звездами. Они заземляли друг друга — по-разному и в разном, чего у одного нет — обязательно найдется у другого, что не умеет один — у второго научится, и взгляды шутливые, и глупые анекдоты, и жизнь по ту сторону гор и берегов сыпучих, и дурное любопытство — схожие взгляды, — книжки скучные и дрема перед камином, когда волосы в пальцах и плечо у плеча, и мирный огонь пророчил прямую дорогу, что-то о несовместимом, но предначертанном друг другу. Наверное, в этом и было их несчастье. Они всегда были такими. Но больше, кажется, не будут. Дарий шумно выдохнул и, развернувшись, разорвал треугольник. — Убирайтесь оба. — Он закрыл глаза ладонью. Хлестнул воздух другой рукой, указывая на дверь. — Выметайтесь вон и никогда не переступайте порог этого дома. Больше не будут.