Искры над водой

Это был один из тех дней, когда солнце не строило планов по падению на Плато — его еще было видно, стоило голову задрать, — цвета были яркими, живыми, и Ама обещала кристально-чистое будущее с теплой зимой — а звезды шептались о потешных человечках, озорно моргая сверху. Прячась ночами от горячих лучей, они вели с луной сплетни о чужой любви и земных невзгодах. Вокруг колыхался океан изумруда. Редкие блики ромашек да тихий стрекот в траве. Мелодичное журчание воды глушило пение птиц. Юанд всегда смотрел на луну так, словно прикидывал, как бы стащить ее с неба. Потом хлопал золотыми глазами, пока Дэсма силился сдержать смех. А сейчас Юанд клонился над ним и будто хотел что-то сказать. Негромко — у него всегда было такое смешное выражение лица, когда он пытался заставить себя снизить тон, не уйдя в шепот. Перестраивался, вспоминая, как слова произносятся — иначе, вот так, только для них двоих. — Эй, Ди… Белая ромашка, уже повядшая на жаре, слепила на фоне угольно-черных волос не слабее солнца, которое Юанд загородил собой. Сиэсы золотом плели его в иллюзорной вечности лета, шили драгоценными нитями судьбы на подкорку. Юанд был красивым: этот цветок ему за ухо вставил Дэсма. Один лепесток, оторвавшись от сердцевины, опустился Дэсме на щеку, затем юркнул в траву. Юанд большим пальцем проследил его путь по нежной коже, редкие веснушки соединяя в созвездия. Цветок чуть нагнулся, точно вот-вот скользнет вниз. Что-то внутри кололо трепетом, стучало торопливо, словно пугаясь. Юанд быстро облизнулся. — Дэсма? Селин? — послышался из-за реки знакомый голос. — Возвращайтесь, чай стынет! Дэсма инстинктивно отвернул голову на звук, как вдруг там, где только что жгло касание Юанда, щекоткой мелькнула прядь волос. Он повернулся обратно: Селин, нависнув низко-низко, глядела на него в ожидании неизбежного. Сладкий аромат духов пьянил, шелест шагов по высокой траве унес ветер. Дэсма привлек ее к себе. Селин хихикнула ему в губы и зажмурилась. Он закрыл глаза следом — они почему-то слезились. Его ошпарило невесомым поцелуем, и она заправила челку ему за ухо. Там, где горели огнем касания Юанда, снова стало щекотно и легко. Дэсма подался навстречу, надеясь поймать тонкие запястья, но — пальцы измазались остывшим и сыпучим, тем, что в пыль растерто и в муку. Он открыл глаза. Сухая кожа, как треснувшая скорлупа, впилась острыми краями в щеки, в скулы, в шею и ладони. Селин с выражением ужаса, от которого по швам разошлось лицо, смотрела на осколки своей плоти под чужими руками, беззвучно содрогалась в ничтожных эсах от Дэсмы, и когда их носы сошлись вновь, он рванул прочь, выкарабкался из-под обмякшего тела, застыл. Крохотные частички ее кожи белели под ногтями. Кристалл рвался на части. Селин упала в траву. Юанд поднял голову и захрипел: — Мне больно, Ди… Мне, — срываясь на крик, — больно!

***

Дэсма вскакивает в ледяном поту, когда слышит его вопль. Дыхание — шумное, быстрое, грудь вздымается, обгоняя секунды раза в два, — рвется с сипом, свистит на вдохе, будто легкое распорото пулевым. Это был сон. Советник трет переносицу, заставляет себя осознаться в пространстве, второй рукой находит душу. Баюкает, как несчастное дитя. В мире, где не верить снам так же странно, как не бояться мельницы, Дэсма каждую ночь мечтает о том, чтобы все они остались плодом его фантазии. Однако интуиция — кует по лодыжкам тяжелым страхом, бременем иллюзорности знания — без устали напоминает об обратном. «Юанд давно умер», — напоминает себе Дэсма в ответ. А Селин… Больше не имеет с ним ничего общего. Кроме крови — какая ирония — и травмы до конца жизни. Грудь разит точеным ножом, а он спешно соединяет лоскуты кожи обратно. Сегодня ему нельзя сходить с ума. У него сегодня заседание Сената, собрание культа и две кипы бумажек. У него сегодня уйма дел. У него сегодня почти не болит голова. У Амниса сегодня — дождь. Дэсма подбегает к окну в неверии, стоит и смотрит, как мимо сплошной вертикалью рушится река. Это выглядит так чудно. Жутко. Ведь город давно уже забыл, каково это — когда с неба падает вода. Когда капли настойчиво стучат в стекло, топают по земле, колотя к ней пыль, скользкие листья бросают вниз и шумят, бормочут что-то невнятное на своем языке аэсы, заговаривают империю не то на цветение и плодородную почву, не то на всемирный потоп. Когда в воздухе плещет свежая прохлада, сводит на нет затхлый смрад смерти. Когда весь обозримый пейзаж — косые ли крыши Трущоб, что щерятся углами переулков, стройные ли шпили дворца или мрачные громады Леса по ту сторону тронутых рыжиной полей — умывается серостью не унылой, а сверкающей, как пустые души, — несущей с небес свет. Дэсма распахивает окно, высовывается наружу и словно ловит лбом пару отлитых из чистого серебра пуль. От макушки до пяток стреляет ознобом. Он инстинктивно дергается обратно, стукнувшись затылком о карниз, и его шипение — боль коротким шоком — тонет в шуме дождя. Он бросается к балкону, отворяет створки, мигом топит комнату мелодичным шелестом и свешивается через перила. Пряди липнут на лицо, холод лижет скулы, катится за ворот. Дэсма подставляет потокам воды обе ладони, и капли мокрыми поцелуями скользят к локтям; он чувствует на языке вкус облаков — те будто щекочут горло — и наконец закрывает рот. Лохматые тучи, опускаясь все ниже, редеть и не думают. В столице сумрачно, и только ливень — бесценные кристаллы — под косыми лучами рассвета вспыхивает калейдоскопом, как мириады крохотных комет, которые оседают по земле месивом созвездий. Небо наконец решило опрокинуться. Глаза — опухшие, красные не от дождя и задолго до него — начинают болеть из-за воды, колются и гнутся тяжелые ресницы, и Дэсма ведет насквозь мокрым рукавом по лицу, откидывает волосы, ладонь ставит козырьком. Люди где-то там, на городских улицах, бегут из домов, к небу возводя руки, ловят прозрачные капли и падают на колени в грязные лужи, черпая влагу прямо с мостовых. Кто-то кричит, кто-то смеется истерично, словно ожидая теперь прицельного удара молнии, кто-то, парализованный, смотрит вверх, пока шустрые ручейки плетут на шее удавку, дразнят и хихикают, скользя за ухо, ищут яремную вену, думают, как бы прикончить на радости. Мечутся точками-муравьями, появляются и исчезают, пока дождь все идет. Одна такая точка стремительно несется прямо на Дэсму по воздуху. Поначалу советник подается навстречу: щурится, глядя сквозь тусклое сияние завесы, за перила вцепившись свободной рукой, что немеет от холода, и тянется вдаль. А затем шарахается в сторону, когда в нескольких эсах мелькает нечто, едва успевшее слегка сбавить скорость, прежде чем впечататься в стену. Он, с головой пустой совершенно, падает на четвереньки и ползет к белому голубю, осевшему на балкон. Тот складывает крылья, вертит бессмысленно головой: клюв раздроблен о стену. В руки птичка дается сразу и отставляет лапку с маленьким свертком. Дэсма разворачивает послание. Это душа с коротким письмом. «Я передам им привет», — гласят поплывшие от дождя буквы. Или это плывет у Дэсмы в глазах. Или мир уже тронулся и поплыл на волнах этого нескончаемого водопада слез богов? Вода — где-то сверху; в ушах шумит, он тонет. Смотрит бесконечно долгую секунду в кристалл. На нем даже клети нет. И ни единой трещинки. И огонька в нем нет тоже. Босые ноги не слушаются на мокрых досках, Дэсма оступается, разбив наверняка колено, вскакивает обратно, черкнув пальцами по полу, мнет записку, и ногти вспарывают бумагу, и сам он — как бумага, размякшая в тряпку, дырявая, гнилая, и еще раз, и еще, он бросается сначала к перилам — высоко, потом в дом, по лестнице катится, рискуя смолоть в труху все кости, не пожалев даже, на автоматизме хватает плащ и — на улицу. Он выметается из поместья, не дождавшись хлопка двери, бежит, но — нет, он бежит, но — разумеется, уже слишком поздно.

***

О смерти Селин и правда думала много. Когда сломала ногу, дождливым летним вечером, и несколько часов сидела в брошенном сарае у окраины леса, пока веревка над головой качалась сорванной виселицей — тогда Лаон нашел ее и отнес домой. Когда мама злилась после тяжелого дня, и огромный книжный шкаф, скалясь полками, летел прямо на дочь — тогда они быстро помирились. Когда лезвие ножниц, кривое, как вороний клюв, вспороло ладонь, — тогда кровь залила пол зимнего сада живописными лужицами, будто кто-то раздавил сочный фрукт. Когда волны бурной по весне Амы сомкнулись шипящей пеной и пятки царапала речная галька — но тогда она не думала, что вот так просто прыгнет и на самом деле умрет. Смерть была невнятной концепцией, идеей, смутной, без всякой формы. Отторгаемая упрямо, она все глядела из-за угла, из-под кровати — в особо сложные ночи, но — всегда рядом. А еще рядом всегда был Лаон. Об этом Селин тоже не думала. А сейчас — сейчас она прыгнет и умрет. Улицы расходятся внизу нитями серебра, змейками с алмазной чешуей, центральная площадь — тугой клубок. Дороги в потоках ливня шипят, не то сердито, не то испуганно, задирают снующий в безотчетном восторге народ. Здесь, высоко на крыше Святилища, всех их почти не слышно: так — безликие отголоски, прибитые к земле, и только капли охают тихонько, когда бьются о черепицу. Она совсем не помнит уже, как обосновала свою любовь к дождю много лет назад в разговоре с Лаоном. Наверняка ведь с возвышенным видом болтала какие-то глупости цитатами из книг, смущая друга смешной философией. Мокрая одежда, темнея и налившись весом, липнет к телу. Дождь причесывает волосок к волоску непослушные пряди, журчит между пальцами о чем-то своем. Влага быстро стынет на холодной от ветра коже, и водная вертикаль плавно смещается по часовой. Время отмеряет, считает секунды каплями. Селин подставляет лицо течению вечности. Нет никакой весомой причины, никакого глубокого подтекста: Лаон любит рисовать, а она любит дождь. Дэсма любил ее. «С мужчинами в нашем роду всегда так», — уронила Киран, когда Селин показалась внизу, чтобы всхлипнуть разок матери в плечо и уйти. Пока серый свет карабкался по доскам от ее коленей к двери, а советник в ее комнате черным пятном метался в свечении мрачного неба, она успела все для себя решить. Думала только, что не могла и предположить, что окажется в ситуации, где Дэсма злобно кричит на нее о том, как сильно ее любит. Ей осталось лишь прислониться к окну, подставив ладонь унылым тучам, и ждать — знака, знамения, сигнала к действию, пожалуй. Может, лучика солнца или белого голубя. Но пошел дождь. «Больше тебе ждать нечего», — сказало отражение на стекле — покрытом крапинками первых капель, искажаясь по контурам, оно сместило перспективу, как перевернутый бинокль. В нем то, что мгновение назад было совсем близко, оказывается бесконечно далеко. Селин смазала бы его рукавом, но дождь-то шел с другой стороны. Не дотянешься. Выдох остался на окне белесым облачком и быстро растаял. Дэсма любил ее, но лучше бы — нет. Любовь к ней — осеняет внезапно, громом среди неба неясного, вспышка — это помеха, помеха для каждого, кто осмелился ею травить свою жизнь. Для матери, обремененной нуждой и долгом, которую она лишила шанса выйти замуж и найти свое счастье, стала обузой; для Дэсмы, чье сердце и вера в прекрасное будущее разрушены до основания; даже для Лаона, изъеденного ею изнутри, о, пойми она это чуть раньше; а отец — тот и вовсе любил не ее, а образ мертвой дочери, который она не могла для него воплотить; любил очень недолго. Стоило догадаться раньше — всем им. Но первой, к сожалению, осознает сама Селин. И выводы делает весьма неутешительные. А потому торопится наконец принять меры. Ноги подкашиваются, под сердцем режет, рвет и крошит, легкие сдуваются, как праздничные шарики, и колышутся в груди, болтаются бессмысленно и отказывают качать кислород. Ползет мутная пелена, дурманом окучивает, манит куда-то за собой. Там, где всегда трепетал огонек души, зияет пустота. Хлопанье крыльев — натужное, тяжелое, в грохоте ливня почти неразличимое, — теряется в звоне: долго без кристалла на груди не прожить. «Это хорошо, — решает Селин. — Если я не прыгну сама, — думает она, шатаясь на самом краю, — то все равно упаду». Слишком часто она давала себе второй шанс. Слишком часто винила неудачные формулировки, молила о прощении, неловко поправлялась и оговаривалась, спотыкалась и спешила скорей рвануть вверх, будто никто не заметит. Слишком часто хваталась за отмазку, что имела в виду совсем другое, а потому путей для отступления себе не оставляет. Селин едва не поскальзывается на шустром ручейке, в легкой панике раскидывает руки, силясь держать равновесие. Это неосознанное и непреодолимое желание — животный страх — остаться в живых до конца. Она зашлась бы смехом, но не издает ни звука. Затем глотает рассветный воздух и шагает вперед сама.

***

Дэсма проезжает по камням мостовой коленями. В ладошках он держит померкший кристалл. Первой ломается тонкая линия рта, бежит дрожью подбородок. Горе бьет с размаху в живот. Он не смотрит, он не смотрит. Он не смотрит. Ноден скользит мимо — будто лавирует между падающих капель, увернулся бы при желании от каждой, найди он на это силы, — и накрывает мертвое тело. Капитана явно первым выдрали из постели, как только весть донесли до Министерства, а он-то наверняка только и успел, что в одеяло завернуться: под глазами у него залегли глубокие тени. Выцветшая рыжина волос обтягивает череп, и выглядит он в целом довольно жалко. А еще немного печально — спросонья и ненадолго. Дэсма почему-то даже не принимает в расчет, что самоубийство Селин — не его личное горе, а трагедия многих душ. Не хочет делиться им, как и своей виной в ее смерти. Он прикладывает пустой камешек ко лбу и гнется пополам. Возле Святилища нет больше никого, кроме стражей разного ранга. Случайных зевак, которые на улицы вылезли дивиться божественной щедрости и человеческой неблагодарности, тактично выгнали прочь, советуя держаться своих домов. Праздным гуляниям времена не располагают уже сто лет. Дэсму, что свернулся в самом центре площади, обходят стороной. Люди, разумеется, умирают каждый день, в страшных количествах и ужасных муках. Только вот в герцогских семьях такие случаи выходят за рамки рядовых. Поэтому он в своей скорби — один на всем Плато. Его укрывают с головой чем-то тяжелым и глухим. Советник медленно разгибается, и капитанский плащ спадает на плечи, вьется воротником на груди. — Заболеешь, — неловко поясняет Ноден. Оправляет мятый капюшон, пока Дэсма расфокусированным взглядом мажет сквозь него. — Ты домой как? Послать кого-нибудь? — Нод, ты знал? — Что? — Что мы брат и сестра, — говорит он прямо, не теряя ни буквы, ведь уверен точно — конечно, иначе не может и быть, и тайна, которую две семьи берегли два десятилетия, ворочается камнем по хрупким ребрам. У Нодена — тоже. Дэсма хотел бы им быть — камнем. Он бессмысленно смотрит в блеклый кристалл и ждет ответа. Капитан опускает ладонь. Вздох теряется в мерной беседе воды и камня. Как будто кто-то наклонил огромный письменный стол, и кипы листов скользят с края, зыбкой мелодией — колыбельной — балуя слух. — Знал, — неохотно отвечает Ноден. — Ты ничего не говорил. Друг о друге они знают столь многое, что не выскоблить ножом, огнем не выжечь, и Ноден монотонно произносит: — Это могло дискредитировать Дария. Лучше бы Дэсма не спрашивал, лучше бы Ноден так и стоял, с закрытым ртом, щурясь рассеянно на снующих туда-сюда стражей, невыносимый и невозможный в своей тупой самоотверженности, которая оставляет его в итоге без пальцев, целых ушей и места, что можно звать домом, а остальных — без сердца. Дэсма вымученно стонет. У него нет сил на возмущение или обиду. Сейчас в нем нет злости. Только — да — бессилие. — Серьезно? — невыразительно рычит он, тот, кто будет громко кричать и бить стены много позже; ругаться и прятать по рукавам ножи всю жизнь. — Думаешь, я бы стал использовать эту информацию против него? Ноден качает головой, и капли — ошметки чужой любви — веером сыплются с иголок влажной челки. — Дискредитировать не как советника и члена Сената. А как отца, — говорит он, пока тоска в желтых глазах — одна на двоих, серая и не своя. — И меня, как… — машет неопределенно рукой, порет ребром ладони потоки пресных слез, и те брызжут к его ногам. — Не знаю. Возвращайся домой, Дэс, тебе незачем тут быть. — Не хочу пропускать дождь. Это его способ быть ближе к ней. Капли катятся по коже точеными лезвиями, режут заживо, памятью шрамируют по всему телу. Ноден достает из кармана сигарету — вымокшую насквозь. Уставившись на нее разочарованно, вертит в пальцах, словно надеется отыскать решение своей крохотной проблемы между слоями фильтра, но в итоге с досадой бросает под ноги. Оборачивается вновь на шорох, когда Дэсма нетвердо встает, оставив на земле плащ. — Что она написала? — негромко спрашивает Ноден. Дэсма бегло оборачивается: капитан смотрит на выпавшую из его кармана записку и словно стесняется прочитать сам. — Тебе для отчета? — Нет, для себя. Дэсма выглядит близким к краху, цитируя неровно: — «Я передам им привет», — и вода невкусным оседает на языке. — Она имела в виду звезды. Я постоянно только о них и болтал… Даже не замечал, что она все это время ходила по грани… Они часто смотрели на них вместе, а теперь он будет смотреть на нее один. Селин все ждала дождя, как одержимая. Смешно ведь: чтобы пошел дождь, звезды должны быть не видны. Он сухо хмыкает. Лаон говорил, что Селин улыбалась всегда, когда небо заволакивали тучи и гремел гром, считала буйство стихий жизнеутверждающим, искренне верила в вечный цикл, радовалась каждому новому ростку в саду и любила ходить по грибы. Ждала этого дня — как своего последнего. Ноден заметно теряется: — Эй, прекрати… Дэсма ведет ладонью по щеке — без всякого эффекта, впрочем, — и стоит вроде бы рядом, но все равно — совсем один. Он видел это не раз, во время их душевных разговоров: стоило на глазах Селин показаться слезам — она смеялась, будто могла высмеять свою боль, будто могла компенсировать задушенные слезы, будто только так и нужно выражать эмоции. «Не хочу видеть дождя без радуги», — однажды сказала она, лежа под чистым ночным небом. Тогда Дэсма подумал, что вот она — его упавшая звезда. А потом эта звезда сбросилась с неба по-настоящему и разбилась вдребезги по мостовой. Горькой усмешкой Дэсма трескается в истеричном смешке. Он не способен даже на такую мелочь — буйный, шальной и глупый, эгоистичный и мнительный, как ребенок, злой и ужасно эмоциональный. Сипит глухо, сползая к земле. Колени — незатянутые шарниры, пальцы — рваные нитки, тело — сломанная кукла. Рыдания сшибают его икотой, как разрядом, грозят вырвать с корнем внутренние органы, выплюнуть кровавые ошметки прочь, бросить, как злокачественную опухоль. Ноден хватает с земли плащ, расправляет над вороной головой, что мелко дрожит, и держит до тех пор, пока видит в этом смысл.

***

— Он знал, — ахает Серкиор, в неверии сунув руку из-под карниза. Дождь барабанит по крыше Святилища, нещадно заливая во внутреннюю галерею, и под ногами начинает склизко хлюпать. Льдисто-голубые глаза впиваются в жреца ветерской стрелой, мигают озорным любопытством. — Чего знал? — придвигается ближе Тоизу. — Что сегодня Мормо ниспошлет Амнису свою милость… Это точно не совпадение, попомни мои слова. — Проповеди читать типчикам вроде Ноа будешь, а мне воды в уши лить не надо, — фыркает она, — и так хватает. — Нет, ты подумай. Он ни с того ни с сего отложил сегодня проповедь, чего никогда не случалось, а на последней гордо заявил, что блуждает в полушаге от выполнения всех обещаний… Или что-то такое, — морщится жрец, поведя плечом, будто от невнятной лирики за кулисами помоста самому становится неуютно. — Ты же наверняка не раз читала его «Восхваления», да? Так вот, помнишь, он говорил о том, что сосчитает все звезды и разверзнет небеса, и тогда будет положено новое начало… — Пожалуйста, закрой рот и подыши немножко, — едко отрезает Тоизу, — через нос. Траву потрогай, пока она есть. Тебя слушать — так и недолго убедиться, что ересиарх выдумает панацею быстрее Нозари. Я только этого и жду, чтобы вконец уверовать. — А вы далеко с ним продвинулись? — скептично уточняет Серкиор. — Мы пока занимаемся переводом Кемисита, но в целом — прилично. — Она закатывает глаза, впрочем, без всякого недовольства. — Какие-то вопросы? — А дождь у вас вызвать получилось? Тоизу набирает воды в ладошку, драгоценные искорки катаются по линиям жизни, пока она задумчиво хмурит тонкие брови, что выбелены наследием Миис. Площадь, мерцая у ее ног, постепенно пустеет, вода смывает кровавые пятна алыми разводами, подсвечивает камень — он полирован тысячами тысяч ног — рассветными тонами. — Я бы не была так уверена в непричастности Нозари. Ты, наверное, не особо чувствовал, потому что по привычке подавлял душу, но сон Амниса нарушил вовсе не дождь. По всей столице прокатилась слабая волна энергии, как будто… — Как будто что? — шепчет проповедник и нетерпеливо лижет губы. Тоизу, леденея на полуслове, провожает пристальным вниманием мрачную и высокую фигуру — капитана императорской армии. Его легко узнать издалека даже без плаща. Лекарка медленно косится на Серкиора. — Как будто — пшик! — Она резко вскидывается и брызгает жреца — тот вскрикивает от неожиданности, жмурится смешно, — а затем щелкает пальцами, стряхивая последние следы влаги. — И черное пламя решило слопать все Плато от одного края Цепи до другого. — Что за бред, — фыркает от воды Серкиор, на всякий случай посторонившись. Непредсказуемая, странная, будто уживается в одной голове с целой оравой, Тоизу уже пыталась откусить ему ухо, и исход разочаровал обоих. Кто знает, вдруг ей вздумается повторить сомнительный эксперимент и броситься на него прямо сейчас? Тоизу тем временем увлекается обдиранием заусенцев на большом пальце и не подает ни видимых симптомов предприимчивого настроения, ни умных мыслей в мигом остывшем взгляде. Жрец тихонько вздыхает, утирая лоб. — Ересиарх близок к своему триумфу, — твердо выносит он вердикт. — И мы будем теми, кто вступит с ним в новый мир рука об руку. — Если не сдохнем на пороге, как мыши! Серкиор вновь инстинктивно отскакивает в сторону, застигнутый врасплох звучным хлопком. Тоизу лихо прыгает на нижний ярус, оставив его у балкона осмыслять двусмысленность своих выводов. — А ты знаешь? — истошно бросает он ей сверху, будто жизнь и смерть его решается перед самой дверью, когда не успел еще повернуться в замке ключ. — Кто он такой на самом деле? — Мне незачем! — небрежно откликается она, исчезает за очередной колонной и долей секунды позже появляется с другой стороны. — Но вот Дэсма — он знает наверняка!

***

Дэсма не знал ничего и не знает даже, сколько — усталый вопрос от Нодена, пока он тащил его под дождем к экипажу, отчаявшись привести в сознание после двух пощечин, — сколько собирается корить себя незнанием. Он мог догадаться, она могла догадаться, но они оба были — слепые влюбленные идиоты, последний рывок рьяной юности по венам и бесконечное лето, которое вдруг кончилось. Оглядываться по сторонам не хотелось, смотреть назад — тоже, а хотелось — друг на друга и глаза в глаза. Он даже не знает, закрыты ли были голубые-голубые глаза Селин, когда Ноден укрыл ее тело плащом, который дождь шпилил по контурам. Гвозди в крышку гроба. Серебро ручейков — как линии мела. Были ли они еще голубыми? Удивительный оттенок — весеннее небо, где луна соседствует с солнцем и виднеются редкие звезды в самый светлый день. Будет ли оно когда-нибудь снова таким же? Сейчас все кажется слишком серым, чтобы верить в весну. Дэсма ловит свое отражение в лезвии. Черные волосы, стальные радужки, бесцветная кожа. Только неряшливые космы — от косы одно название да шелковая лента — струятся вдоль спины ослепительно белым, режут глаз, до приступов колючих мигреней грызут виски. Свидетельство грязной крови, клеймо рода предателей империи, а важнее — атрибут того, что именно лишило его любимой девушки и самого близкого человека. Дэсма медленно вертит клинок в непослушных пальцах. Но также — знак неповиновения отцу, символическая метка протеста консервативному Сенату, память о чужих ошибках. Он перехватывает рукоять, ведя вдоль косы. Однако его лишили любви — сухой шорох, — украли общей ложью — горло перерезанное, — и в то же время — влево и вниз, по косой диагонали, чтобы не задеть вен, — безразличие, закрытые глаза, чужие проблемы, что еще не случились и чужими останутся — легко, как вспороть листок бумаги, как рубить картошку — рыбе голову отсечь, — взмокшие ладони. Кожаные ремешки древка скользят, упрямый взмах, паутина в пальцах, еще один — пока белая коса не истончается втрое, пока… — Я оставил тебя одного на десять минут! — рявкает Ноден и каблуком сапога выбивает кинжал у Дэсмы из рук. — Мечтаешь последовать за своей подружкой? Сталь с дребезгом летит к стене, моргнув прощально тусклым бликом. Дэсму посещает мысль, что будь у него второй — он с радостью вогнал бы его Нодену в ногу. В груди пенится и клокочет такое родное чувство, которое он почти боялся забыть, но находит выход лишь в жалком всхлипе. Он сам — жалкий. Марой был прав. Любовь из человека делает глупца. Ливень стучит как будто из другого мира — как будто он спит еще и сейчас — вот-вот — Дэсму позовут чай пить, чтоб не остыл. Он с иронией узнает стены Святилища, его витражи, его свечи. Священное место: здесь чувствуется близость к богам, но сейчас Дэсма — невзирая на дивный подарок звезд — может на них лишь роптать. — Ты ведь явно думал о том, как хочешь меня ударить, — невесело хмыкает капитан. Он разводит руками, без издевки, без обещания подвоха, с чем-то большим, чем долг первого защитника столичной знати. — Если тебе это поможет, мы могли бы… — Дарию ты тоже однажды решил что-то не рассказывать, — больше констатирует, чем спрашивает Дэсма, надеясь уколоть сильнее. — Ах, режешь без ножа. — Учусь у лучших, — страстно язвит он и будто крутит в ране клинок — так Ноден морщится. — Тогда… все было наоборот. Я… — Ноден запинается дважды. — Знаешь, я был бы рад, если бы не знал. — Это ты оправдываешь свою циничность? — А ты неожиданно высокого мнения обо мне. — Я был бы рад, если бы не знал тебя вовсе, — чертит он красной линией последнее слово. — Так Дарий случайно не говорил? — Дэс, — рычит капитан разом сменившимся тоном. — Смотрю, тебе очень любопытно. — Мне не нужны твои оправдания, — огрызается тот и вдруг взглядом спотыкается о распухшую руку капитана: под перчаткой она явно обмотана не одним слоем бинтов. Совесть скребется по ребрам сама: его ведь работа. Мерзкий ком невысказанного царапает горло на вдохе, горький вкус вины пропадает быстро: — И благодарности ты не получишь. Если надеешься, что я собираюсь рыдать у тебя на груди… — Он давится словами, глаза стелет пелена. — Оставь меня уже. Слабое эхо вторит переливам дождя за стенами. Между ними призраком ходит та, кто прошла здесь часом ранее и не вернулась обратно. Ноден успевает сделать пару затяжек, прежде чем бросить не раскуренную толком сигарету на пол. Чудовищное богохульство, решил бы Серкиор, не сбеги он тайком под крылья подбитого в полете неба несколько минут назад. Капитан на едва дымящийся окурок даже не смотрит. — Еще чего. Вставай давай, я отвезу тебя домой. Один ты не останешься. Не в этот раз.