Искры над водой

«Что же на это можно сказать; в плохой концовке тоже есть много плюсов. Например, урок для тех, кому удалось выжить». — Сатит, «Критические восхваления»

Когда хватка слабеет и тонкие пальцы ложатся на складки пижамы, Марой из-под одеяла выползает ужом и закрывает рот ладонью: знает, как Фальмир чутко спит. Прислушивается: сердце не сбилось с ритма секунд, дыхание мерное, глубокое, за окном вопит ночная птица. Принц зыркает куда-то в густую тьму, надеясь, наверное, сбить ее взглядом в полете. А затем, захватив пустую чашку, покидает комнату. Лестница скрипит. Ступая медленно, перенося вес с одной ноги на другую, Марой думает о том, что если попросит Фальмира научить сходить по ней так же бесшумно, то не столько покажется подозрительным, сколько обидит бедного мальчика. У него явно что-то личное к этим ступенькам, то-то он старается их лишний раз не тревожить. А Марой — о пламя, ему всего-то кушать хочется, то еще преступление. Через последнюю ступень он прыгает, решив не испытывать судьбу, и замирает: в гостиной теплится свет. «Хорошо, что спустился, — мысленно гладит себя принц по рыжей голове, — иначе назавтра Хастур выкатил бы лекцию о пожарной безопасности… Если бы мы все тут на ней не прогорели». Он хмыкает вслух, явно не рассчитывая на ответ. — Веселый кошмар приснился? Марой оборачивается так резко, что в стылых суставах с хрустом лопаются пузыри. Он шлепает босыми ногами по холодному полу, отводит назад ладонь, замахнувшись стаканом и, только щурясь для верности, узнает в призраке Хастура. Опускает руку. — А, да нет. — Принц пожимает плечами — что-то разрядом юркает по лопаткам, заставляя вдруг ежиться, — и великодушно поясняет: — Просто представил, как это поместье будет гореть. — Мне начинать беспокоиться? — улыбается Хастур самой непринужденной из своих улыбок. С толикой дружелюбия, с каплей равнодушной иронии, с крошкой льстивой приязни — с кошачьей грацией он закидывает ногу на ногу и выгибает одну бровь. Мягкий халат, который императорской мантии не уступает на плечах советника, вторит его жесту шелестом. Даже если Марой своим появлением и застал его врасплох, герцог этого умело не раскрыл. Только проблеском мимолетным — по самому контуру радужки — искры от костра над водой, — тот самый сумасшедший восторг, который в последний день весны привел Хастура в дом Волнагссов, чтобы забрать нежданного принца к себе. Восторг, что граничит с ужасом. — Еще рано, — в тон ему отзывается Марой. Стакан тукает о стол. — К слову об этом! Что ты тут делаешь в такой час? — В полночь Амнису не до сна, вам ли не знать… Вот и мне не спится, — мурлычет Хастур, качая в ладони бокал вина. Багровые капли рисуют по стеклу дорожки кровавых слез: он уже наполовину пуст. Как бы ему и правда — Марой хихикает опять — не спиться. — Разве вы здесь не поэтому? — Я пришел поесть, — честно говорит принц. — И, может, сжечь пару домов… — Он ойкает, когда канделябр опасно кренится от хлопка дверцы; шкаф для хлеба — его алтарь. — Шутка. — Хотелось бы верить… Флегматичный голос Хастура тонет в глотке вина. Им сложно не любоваться: советник пьет со вкусом, умело тянет наслаждение, упивается каждой каплей, словно последней, — губами самого края касается ласково, вязь чуть припухших вен от запястий, точенный из мрамора профиль, — и облизывается так аппетитно, что… Марой обнаруживает себя посреди комнаты с ножом в одной руке и парой круассанов в другой, когда герцог с деланым сомнением искусного соблазнителя клонит бокал в его сторону. В зелени глаз нет ни следа хмеля: Хастур не из тех, кто теряет контроль. — Спасибо, я больше по мучному, — отмирает принц на выдохе: последние месяцы он и без алкоголя блуждает не в своей голове. — Заедаете стресс после того, как на ваших глазах прострелили лоб новому другу? Марой плывет в довольной ухмылке. Он полагал, что стороны Хастура было бы неосторожно поднимать эту тему, а значит, советник делает это намеренно. Однако герцог ничуть не меняется в лице, лишь млеет от удовольствия, вдыхая ароматные пары. Последствия дня идут кругами по воде. Такие лодку не раскачают и не опрокинут корабля, а вот глубоководных жителей тревожат наверняка. — Значит, мне действительно стоит волноваться, раз в этом меня заподозрил сам герцог Яртосс. Еще и с таким видом… — Тот тактично позволяет себе смешок, и принц вспарывает метр между ними острым взглядом. — Смерть Иерофанта тебя позабавила? — Ни в коем случае. Мне жаль, что моя реакция ввела вас в заблуждение, — с той же безупречной учтивостью, в которой огрызки смеха — насмешки извечной — почти не видны, качает головой советник. — Однако не могу не отметить, что в сложившейся ситуации… вам в случае чего даже не придется считаться с культом Изначального. — Разве что с еретическим, — фыркает Марой, и Хастур удивленно клацает зубами по стеклу. — Неважно. Твое замечание наводит на мысль, что сам Мормо не очень-то против умыть руки и прикинуться по-настоящему мертвым. О том, что Хастур несколько лет учился в Храме — в сердце Плато, прямо у истока Амы, там, где таинства душ постигают годами труда, где пахнет звездами и опасностью, где цветы зимой не мрут и река говорит с людьми, — а сам будущий император представляет на земле дитя первого из божеств, что пришло после Иных и дало человечеству второй шанс, одарив их кристаллами с огнем жизни внутри, — обо всем этом Марой вспоминает, стоит Хастуру открыть рот. — Пути Мормо неисповедимы, — роняет советник. — Такова его воля, полагаю. Может быть, он настолько доверяет вам… — Глупо списывать смерть Ретеля, — принц чуть кривится на миг, едва не забыв имя жреца, — на божественное провидение. У этого милого послания прямо в его голову явно был вполне конкретный отправитель. — Да, все стрелы были ветерскими. Хотя это не значит, что стреляли именно ветерисы. Они переглядываются, и пламя свечей отступает в искрах янтаря и изумруда. Марой чуть клонит голову, не рвет зрительного контакта; кусает круассан. — Саботаж, — констатирует он и жует. — А вы набрались знаний. — Хастур делает крохотный глоток — нужда смочить горло под давлением ауры последнего из Мортатов. — Рад видеть, что мои усилия не пропали даром. — Не обязательно быть наследным принцем, чтобы разглядеть здесь провокацию. Горец-землекоп с другого конца империи догадался бы, что кто-то мог, например, задумать вновь настроить свет против других рас. — Или же новый Иерофант успел наставлять кому-то палок в колеса, и его решили превентивно устранить. Потешные морщины на высоком лбу, красивые колоски от висков к затылку, что чертит ранняя седина, чистое замешательство в глазах — Марою трудно представить, за что можно ненавидеть Ретеля помимо новообретенного статуса. То ли дело Хастур: любимец толпы, который раскрыл обман культа, что много лет терроризировал город, и выступает оппозицией консервативного Первого советника, а также углы сглаживает за некомпетентным — полумертвым — императором. А с другой стороны — лицемер, который прячет перед Сенатом свои истинные мотивы разве что из приличия и гордости. Разве что — шутки ради. Тот, кого не терпят в верхней половине столицы так же сильно, как любят в нижней. Тот, кто мажет ядом — метафорические — стрелы, которые пускает по его наводке некто совсем другой. Тот, кто любит своего сына так сильно, что довел его до ненависти к себе. Или, например, сам Марой. Желание засадить ему промеж глаз пару ножей время от времени выказывает даже Дэсма, да и Эйгар мял его от негодования так сильно, что шея обещала пополам сломаться в любой момент, а Рлим, кажется, порой надеялась одним только голосом не то погрести его под тоннами пустынного песка, не то уронить пару айсбергов. Смешок рвется сам собой: нет, это, разумеется, совсем другое. Ненависть — это то, что он видит у своих ног, когда предстает перед своим народом. Однако Марой, в отличие от какого-нибудь жреца культа Изначального, привык еще с детства. К горькому аромату топкой угрозы, тяжести на плечах, к жгучим волнам дыма и метке прицела на затылке. Может, только поэтому он еще жив. — Не исключено, — говорит принц. — Одно могу сказать точно: из всех ветерисов, что я знаю, ни одного нельзя назвать идиотом. — В памяти всплывают те глаза, что синее Амы, она гений, сказал Нозари. — И едва ли представители великой нации стали бы так нелепо отказываться от шанса восстановить репутацию. — К тому же стрелы, вопреки их обычаям, не были отравлены. Хотя это может быть намеренной уступкой со стороны покусителя. — Убийцы, — поправляет Марой. — Он убил Ретеля. — Он оцарапал вашу щеку, — вяло перечит Хастур. — Ваша ценность куда выше. — Ретель мне нравился. — Жаль. Они держат двадцать секунд торжественного молчания в память о Ретеле и эмпатии Хастура. До тридцати не хватает совсем немного, когда одна из свечей с шипением гаснет. Марой допускает мысль, что герцог сидит здесь уже не первый час, и, оставив второй круассан на утро, собирается предложить разойтись по спальням, как вдруг слышит… что-то. Что-то, что варварски дерет в клочья безмолвие ночи по почившему солнцу и стремительно приближается. Луна тоже по кому-то скорбит. Судорожные шаги по лестнице на крыльцо стихают лишь на миг, как вдруг входная дверь с грохотом распахивается. Хастур залпом допивает вино. Марой хватает со стола стакан как уже привычное средство обороны и ныряет в коридор. На пороге, уперев ладони в колени и тяжело дыша, стоит Дэсма. — Привет, — буднично здоровается Марой. Дэсма выглядит так, словно мечется между раскаянием, злостью и полным, бескрайним отчаянием, таким непривычно — почти неприлично — искренним, что становится неловко. — Я… Мне следовало был предупредить. Это внеплановый визит. Случайность… Марой с сомнением глядит на пришельца, но от лишних вопросов его бережет. Советник явно не оставит принца в неведении. С чего бы ему, задыхаясь, нестись сюда сквозь ночь из-за таинственной случайности? Прохладный ветерок забирается в широкие штанины, лезет за ворот, поцелуями ледяными спускаясь. Марой огибает Дэсму по часовой, запирает за ним дверь и, положив мягко ладонь на плечо, ведет к свету. «Интересно, — думает Марой, — а если бы Хастура здесь сейчас не было, я бы заметил, что он не только свечи не погасил, но и дверь не запер?» — Что на тебе за балахон? — только интересуется принц. Дэсма дергает с головы капюшон, будто забыл, что перед будущим императором якобы следует представать с печатью советника и в парадной мантии — или хотя бы с непокрытой головой. — У меня были планы… Неважно, я их отменил, потом сорвался с места… Чуть не бросился к ее дому. Я про Селин. Марой, я вообще себя не контролировал, едва успел повернуть прочь. Потом увидел тут в окне свет и не смог себя остановить. Подумал, мне нужен хоть кто-то, если не она. Наверняка ведь ты опять в кладовой побираешься. И Киран сказала, что… — Его голос ломается. Дэсма зарывается дрожащими пальцами в волосы и сквозь зубы давит: — Марой, мне кажется, я схожу с ума. Марою, в свою очередь, кажется, что он тут ни при чем. — Я заметил, — соглашается принц. Откусив круассан, он красноречиво кивает в другой конец гостиной. Хастур в ответ грациозно салютует бокалом. — Какого пепла!.. В смысле, прошу прощения за вторжение. То есть… Хастур Яртосс, — почти стонет в безнадежной злобе Дэсма, впившись в вороные пряди. Тянет удавку не то на шее герцога, не то на своей. — Добро пожаловать, Ваша Светлость, — с улыбкой кивает тот. Марой — пока не поздно — в бокале пусто, — еле держится, чтобы не предложить Хастуру еще вина. Дэсме в таком состоянии, судя по всему, поможет разве что чистый спирт. А потом принц ступает чуть ближе и вдруг понимает: а Дэсме уже и не надо. — Дэс, у меня для тебя дивная новость, — сообщает Марой, мягко обняв его за плечо. Последняя ступень лестницы наверх скрипит под торопливым шагом — Марой знает, это она, сам ведь получасом ранее вслушивался в бесцветную тишь. Теперь настала очередь Фальмира — а значит, следует выбирать выражения тщательней. Дэсма тем временем широко раскрытыми глазами пялится на Хастура, так ошарашенно, будто не ожидал застать его в собственном доме. Марой требовательно ведет гостя на себя, смещая фокус внимания на сунутый под нос круассан. — Ты не сходишь с ума. Ты пьян. — Нет, — врет Дэсма. От круассана он вертит носом, крутится из объятий и обвинительно указывает на герцога. — А вот ты… — Ты ворвался сюда среди ночи, — Марой становится между ними, с почти унизительной заботой глядя советнику в лицо, — чтобы испортить нам приятную беседу? Дэсма быстро моргает, бегает растерянным взглядом — по веснушкам пестрым, по чутким глазам, по лохматым вихрам, — точно понять не может, что за чувство держит его на ногах. Он совсем уж задушено повторяет: — Приятную… — Среди ночи, — с комичной нежностью воркует Марой. — А именно — в полночь, — певуче напоминает со своего места Хастур. Дэсма закрывает рот и с оскорбленным видом следит, как герцог отставляет бокал без всякого намерения полнить его снова, легко встает с дивана и запахивает полы халата. Золотые кудри спадают по плечам рассветными лучами, пока в зелени глаз заново умирает солнце. — Не задерживайтесь, — заговорщицки мигает Хастур, плывя мимо, и исчезает за изгибом коридора. На лестнице слышится тихий топот, что быстро смолкает, за ним — неспешные шаги хозяина дома. Марой кивает самому себе. — Спасибо, — бросает он вслед. Хастур отвечает невидимой усмешкой. Дэсма хмыкает тоже, но уж больно язвительно, словно обижен внезапной идиллией в логове заклятого врага и лучшего друга. Он резко выдыхает сквозь зубы, облезая оболочками щита, обнажает душу — камушек запутался в складках воротника, уцепился за капюшон. Языки огня бьют по нижней грани, пытаясь дно проломить. Советник без сил роняется на диван — дальше от места, которое еще хранит чужое тепло, — и опрокидывает в себя первое, что попалось под руку: жертвой оказывается многострадальная чашка Мароя. Пустая — чаинки влажные скрипят на зубах. Дэсма, вконец разбитый, закрывает лицо ладонями. Марой опускается рядом. — Дэс, — почему-то шепотом зовет принц, — ну чего ты? Его голос пронизан такой обезоруживающей бережностью, что хочется расцепить губы, набрать воздуха полную грудь и рыдать у него на плече. Но Дэсма только сильнее давит на глаза, ногтями вонзаясь в виски, где боль вибрирует и эхом бьется под черепом, запертая в темноте. — Хочу что-нибудь сломать, — глухо отзывается он. — Не надо, — просит принц. — Надо. Ты мне должен за то, что обчистил мою библиотеку. — Если тебе от этого легче, у Хастура в кабинете я тоже хозяйничал… — Ты… мог просто попросить поделикатней, — тихо продолжает Дэсма, игнорируя всякие возражения. Марой покорно смолкает, только аккуратно касается его колена, выражая готовность слушать. — Хоть вернул, уже чудо. Я все знаю, не держи меня за идиота. Решил сбросить с себя ответственность и подговорил Селин, а она, наивная, поверила, что это просто предлог свести нас вместе… Я приезжал к ней дважды, очень вежливо просил о встрече, умолял доложить о своем прибытии, а меня так же вежливо вышвыривали вон! А если она умерла?! И Киран просто пытается это скрыть?! — Дэс… — Или все-таки ты ей предложил что-то ценнее пары листов бумаги? Может, ты и с ума меня свести ее подговорил, с тебя станется, вот выдумал снять меня со счетов, и каким же я ничтожеством теперь перед тобой выгляжу, пришел жаловаться тебе на жизнь, на которую ты же меня обрек, да чтоб ты хоть разок раскаялся!.. — Ну Дэс. — Не упускай свой шанс, говорил он! Ты многого себя лишаешь! А теперь? Чего я лишен? Головы? Нагадал мне судьбоносную встречу и ушел довольный!.. — Что я могу для тебя сделать? Плечи Дэсмы вздрагивают под вымученный всхлип. Он опускает голову на руки, сложенные на коленях. Белая коса падает мертвой змеиной шкурой Марою на запястье и больше не кусается. Хищника сморил хмель. Строгое лицо трескается эмоциями по швам, и это видно через крохотный треугольник света на румяной щеке. — Не знаю, — буркает герцог. — Скажи, что мне теперь делать. Придумай что-нибудь. Я уже не могу, правда. — Марой, привалившись плечом, невесомо ведет ладонью по черной макушке, гладит от затылка к виску, ероша спутанные ночной гонкой пряди, и Дэсма льнет к нему ближе. — Скажи, что хотя бы ты тут не виноват. Что это ошибка и все будет как раньше. Что завтра я проснусь — и она будет тут, а голова больше не будет болеть. Раздражение и неприязнь — те эмоции, которые всегда легко читаются на лице Дэсмы. Глаза его блестят неизменной сталью, между бровей всегда топорщит складка, едва заметная; она пропадает лишь для того, чтоб отразить полное равнодушие, и можно подумать, что советник сердится круглые сутки, даже если это не так. Замечать искреннюю симпатию нужно учиться — в уголке губ, в прищуре смешливом, ловить тона интонаций и трепетно по оттенкам делить, вычленяя смущение и любопытство, радость и любовь. В прикусе сигареты и сорванных выдохах, в опущенных устало ресницах и на самых кончиках пальцев, когда искрами прошибает по всему телу от случайного касания и косого взгляда. Марой соврет — без задней мысли, правда, и без всякого труда, — если скажет, что откажется с ним ночь провести лишь для того, чтобы глянуть на него во сне. Когда лунный свет ласково целует в лоб, а мертвые звезды кричат в памяти, сгорая на изнанке век, — как Дэсма выглядит тогда? Однако картина, которую принц наблюдает прямо сейчас, помогает ему осознать мелочность таких желаний. Стоит лишь сказать: — Все так и будет. И тогда Дэсма ломается. Вот она — обреченность в мутных глазах, бессильная ярость, в зигзаге нижней губы — невысказанная жалость и мольба, и нечто столь трагичное, чему Марой даже не решается имени дать — не дает себе времени на раздумья и сгребает Дэсму в охапку. Мягко хлопает по спине, гладя острые лопатки, и носом клюет в черные волосы. Теплым дыханием по шее заземляет, пока советник в его руках просто дрожит, обдавая ароматом алкоголя, дыма сигарет и глубокой ночи. — Так и будет… — Что мне делать, — едва складывает Дэсма, колется осколками брони, — что? — хрипит, пока слезы некрасиво катятся к кадыку. Он глотает их судорожно, стыдливо — но вот уже губы блестят и ресницы иголками ломаных крыльев порхают. — Чтобы так и было — что мне делать? — Вломиться к ней с ноги и требовать объяснений, — мягко предлагает Марой, — а не шататься нетрезвым под окнами с утра до ночи. — Она сказала, что… — Дэсма замирает на всхлипе, фраза рвется в кульминации. Глупо говорить о том, что Селин пресекла все попытки с ней связаться, недвусмысленно отослав кольцо, или ссылаться на то, что ее мать не пускает за порог. Но в янтарных глазах — он заглядывается, дыхание задержав, — плещется столько понимания, что он продолжает: — Она не хочет меня видеть. — Вот и выяснишь, почему. Хуже не будет, сам подумай. Если никаких перспектив нет — отношения не испортятся еще больше. Или значения это иметь уже не будет. А если есть — сможешь узнать, какие они, эти перспективы. Дэсма ежится у его груди, сопит, снова прячет глаза. Рад небось, что разница в росте небольшая, пускай он шире принца в плечах. Сидеть так удобно, и ехать правда никуда не хочется. Он не думает долго — как будто голова болит так, что страдания причинят любые мысли. — Слушай, — советник икает, — а ты не видел, откуда Хастур берет вино… — Тебе еще назад от меня ехать, дурень. — Я уже вообще никуда не хочу ехать. — Ты поедешь домой, проспишься, вкусно позавтракаешь, возьмешь себя в руки и потом поедешь к Селин, — терпеливо наставляет Марой, на каждом слове пальцем стуча по следующему позвонку, отсчитав полтора десятка от лопаток до поясницы. — Завтра. — Хватит… — неловко отстраняется советник. Откидывается на плечо, привычным жестом трет переносицу — мажет горячие слезы. В лицо словно воды плеснули, захлебнуться не выйдет, конечно, а все равно неприятно. — Хватит быть разумнее меня. Это ужасно бесит. — Комплименты тоже прибереги до завтра. — Попробуй сам бутылку в одно лицо выхлебать. По… посмотрим, как ты заумничаешь. — Опасно бросать мне вызов! Принц добро хмыкает и — едва осязаемая забота, ласка бликами у самой поверхности, по кромке — пушистой пеной, — щекочет мокрый нос кончиком черной прядки. Дэсма цыкает и шлепает его легонько по руке. Выражение лица — сложное-сложное, как будто рот открыл до того, как подумал, но никак не может определить, к лучшему это или нет. — Из крайности в крайность… — Расскажи мне, — говорит тогда вдруг Марой. Одним жестом оборачивает к себе, заставляет ловить каждое слово, в то время как сам жаждет того же. — Расскажи мне все, пока ехать не захочется. А Дэсма смаргивает слезы, горло прочищает — чаинки дурацкие и дым сигарет. И рассказывает — о том, каково это: найти себя в другом человеке и потом потерять. Головой мотает, закусив язык, жмурится, впивается неподвижным взглядом в потолок и мечется под ним стреляной птицей, хватает за плечи, только заметив толику недоумения в рыжих глазах, раскрывается ранами глубокими и сетями порезов по хрупкой душе, шрамы разводит, как свежие, доверяется, не трезвея. Марой слабо улыбается, будто извиняясь. Дэсма сердится и тискает его за щеки; заявляет — лжет, — что ему никогда не почувствовать этого, и объясняет по новой. Марой тем временем осознает: Дэсма обнимает его за талию, лицо прячет на его груди, за руку ловит, ерзает на его коленях — и льет при этом слезы по любимой девушке. Он видит в этом иронию и задумчиво чешет затылок, будучи не в силах облечь ее в слова. А отстраняется принц лишь тогда, когда советник качается навстречу в полусне. — Ты будишь во мне чувства, — ворчит Марой, — которые я не хочу испытывать. — Ого, мы сменили роли, — лукаво тянет Дэсма и уже почти не хрипит. — Это какие? — Раздражение. — Не могу поверить. — А хочешь проверить? — Я хочу… — Советник улыбается; выходит как-то жалко, но оттого честнее: Дэсма никогда не позволил бы себе быть таким, но вот он — есть, лежит, откинув голову на чужие колени, рассыпав черные волосы разворошенным костром, где два уголька нависают сверху и сверлят ехидством. — Я хочу поехать домой, проспаться, вкусно позавтракать и дальше по списку. — Зевает широко, до хищного щелчка зубами. — А потом поехать к Селин. И без объяснений не возвращаться. — Это ты просто трезвеешь или я на тебя положительно влияю?.. Нет, все-таки второе, — вздыхает Марой, когда Дэсма опускает веки, игнорируя вопреки своим привычкам такую провокацию. Принц ударяет его в бок коленом, чуть не стряхнув на пол. — Я тебя тут спать укладывать не собираюсь. — Тебя и не спрашивали, дом не твой, — парирует вяло Дэсма, все же поднимаясь на ноги, и — гибкость сонная да сила по венам — тянется всем телом. Марой встает следом и пихает гостя прочь из гостиной. — А хозяев и спрашивать не надо. — Принц закидывает ему руку на плечо, второй оправляет плащ, капюшон двигает на самый лоб — холодает ведь. — Или ты хочешь, чтобы Фальмир в следующий раз тебе в чай подмешал всякое? Неподалеку раздается тонкий голос: — Например, сахар. Оба синхронно оборачиваются к лестнице: там, скрестив босые ноги на второй ступеньке, их ждет Фальмир. Слушает, почти не стесняясь, моргает круглыми глазищами. — Какая же ты зараза мелкая, — в сердцах приветствует его Дэсма и роняет капюшон с вороной макушки. — Я у себя дома, — не упускает случая напомнить тот и шипит вдогонку: — А ты мне тоже никогда не нравился! Но… — Он сцепляет пальцы в замок: волнение сдает его с головой. — Если ты обидишь Селин, я буду ненавидеть тебя еще больше. Фальмир принимается нервно чесать запястья, отведя взгляд, как вдруг замечает: плечи Дэсмы снова вздрагивают. Марой торопливо поднимает вторую руку, готовый изображать моральную поддержку, но тот небрежно отмахивается — и заходится тихим смехом. — Ох, звучит слишком заманчиво! Даже жаль упускать такое щедрое предложение. А если обижу Мароя? — Эй! — фыркает сам Марой. — Ты собрался отсюда ногами вперед выходить? — Сорок три поражения на мечах… — поминает советник почившую гордость принца. — Ах, ты уже протрезвел достаточно, чтобы считать цифры! Давай, мне еще смотреть свои увлекательные сны, а тебе — готовить новую речь на помолвку, дел невпроворот. — Милосердия звезд, Ваше Высочество. — Не паясничай. — Я пытался выказать уважение. — У тебя скверно выходит, мой угрюмый друг… — Тогда до встречи, — прощается без лишнего ехидства Дэсма. — И, да… Мне намного лучше. Ты не дал мне сойти с ума. — Вот тут можно было бы и покрасивше выразиться. — Покрасивее, — машинально поправляют в ответ. — Спасибо за помощь. — Возвращайся, — кивает принц. — С добрыми вестями. Или без них. Только в следующий раз как-нибудь подальше от полуночи… — А лучше — все-таки никогда, — шумно вздыхает Фальмир, убедившись, что все увидели, как патетично он закатывает глаза. Дэсма возвращает жест неуважения, не удостоив Фальмира пожелания благословений небес, и — волосы крутит на палец свежий ветер, шумит на улице опавшей листвой, — затворяет за собой дверь. Марой прислушивается к быстрым шагам по крыльцу, по лестнице, по гравию, к лязгу стремени и хлопку створки ворот. Аромат вина и мерзлых листьев оседает в коридоре ленивой тишиной. Фальмир с четвертой ступеньки смотрит на него почти умоляюще и зябко трет локти. Принц ободряюще ему улыбается. — Топай давай, — подгоняет он и гасит последнюю свечу.

***

Раньше ее глаза были голубые, как вода, от одного вида которой хочется пить, но — когда Дэсма приходит к ней на похороны их любви, ее глаза — бездна синевы — голубые, как вода, от одного вида которой хочется утопиться. Она взглядывает на него лишь раз — на долю секунды, коротким проблеском хрусталя, — достаточно, чтобы вызвать жажду иссушить до последней капли всю Аму, которая дерзнула бросать ей вызов. Красота источника оттенков, что никогда не иссякнет. Когда Дэсма с силой дернул на себя дверь, которой собрались хлопнуть перед его носом, то, к своему удивлению, не встретил никакого сопротивления. «Я хотела дать ей больше времени, — сказала Киран, пуская его в дом. От ее тона все внутри зашлось мелкой дрожью. — Ее комната — первая по правую сторону от лестницы». Дэсма едва сдержал нелепое «я знаю». По крайней мере, он убедился, что Селин действительно жива. Пусть и не выяснил пока, насколько оба они этому рады. Но сейчас Селин смотрит в пол, в ее молчании — безмолвие струной двух душ — воистину можно реки сушить, и любому слову она явно предпочла бы смерть. Дэсма останавливается в метре от нее — сжавшейся в кресле, меж двух локотков, забитой в угол, загнанной в тупик одним присутствием советника, — и сердце рвется подсеченной леской, стоит только вспомнить — солнечный ореол над светлой головой, журчание голоса и смех в ладошке, как звонкая трель ручья по весне. Но осень каждый год обрекает природу на гибель, и стрелка часов делает полуоборот, и черные тучи вьют над Амнисом гнездо. — Госпожа Гирас не врала, — осипшим голосом произносит Дэсма. — Ты и правда не хочешь меня видеть. — Я не… — Буквы блеклые и невнятные, они сходятся жалкими подобиями слов. — Это не так. — То есть врала. — Нет, в смысле, это я просила ее так сказать, и, Дэсма, нам правда лучше… Тебе не стоило приходить, понимаешь… — Не понимаю, — с вымученной нежностью — на грани слепой злости, на остром лезвии, ей не пробиться сквозь трещинки маски и не вырваться наружу блеском на дне зрачка — она впиталась подкожно извне и травит душу, — Дэсма качает головой, подходя ближе. Он кладет руки на локотки кресла, сократив метр на три четверти и перекрыв все пути отступления. — Объясни мне. Что случилось? Что я сделал не так? — Ничего, — шепчет она. — Ты ничего не сделал, прости, прости, — пока это слово не теряет смысл для нее самой, — прости… — Тогда… — Пожалуйста, — из-под зажмуренных век катится слеза, — не спрашивай меня. Светлые волосы путаются в ресницах, темных от влаги. Серый свет мажет по щекам, призраком утирает дорожки, которые тут же сменяют новые. — Я не хочу… Ты не хочешь знать. Дэсма опускается перед Селин на колени. Силится глянуть в лицо, тискает пальцами самый краешек ее платья, будто может силой выжать правду из ткани. Ногти впиваются в кожу сквозь слои шелка, не причиняя вреда. А Дэсма хотел бы причинить себе вред. Он сводит зубы, по контуру точеной челюсти играют желваки, пока он судорожно перебирает выражения. — Хочу, — цедит он и смотрит, как складки юбки идут волнами от его хватки, мелкими морщинами ломаются тупые углы, как тени плавятся на гребнях и стынут кольями на каждом ее беззвучном всхлипе. — Почему, Селин? Для чего надо было принимать мои ухаживания, искать со мной встречи, выводить на откровенность, баловать своим вниманием? Зачем было внушать мне такую любовь, которой убивать можно? Давать столько надежды? Почему ты приняла предложение, если на следующий же день отвергла меня? Что было не так? — Он кладет ей на колено вторую ладонь, мнет с тихим шелестом платье. — Я имею права знать. Я просто спросил, а ты не хочешь говорить. — Тянет за ленту. — Ты не смотришь на меня. Почему? Почему ты молчишь, Селин? Селин? — Прости, — она глотает слезы, — ты не виноват. — А кто виноват? Ты? — Прости, — повторяет скороговоркой, — прости, никто… никто не виноват… — Ты меня не… Ты издеваешься надо мной, — с горечью плюет он и со всем самообладанием — его нет, голос — в высокие ноты, — повторяет: — Почему? Селин закрывает лицо руками, но Дэсма ловит ее запястья и ласково ведет на себя. От ее дыхания слезы на коже стынут, выцеловывают щеки влажным холодом. Она не замечает их, набирает воздуха в грудь: — Потому что… — И от страха запинается. — Прости меня… Дэсма теряет терпение. — Ну же! Почему? Что такого сложного? Почему все так обернулось? Почему?! — Потому что я твоя сестра! Дэсма на миг каменеет. Затем медленно разжимает белые пальцы, шатается назад по несмелой дуге. — Что, — монотонно давит он. — Мама сказала. Когда я хотела спросить про тебя. Они с Дарием… Еще до Торна… Она тогда только приехала в Амнис, она была совсем одна, у нее ничего не было, и Дарий… Он заботился о ней, а потом им пришлось… — Киран, — медленно говорит Дэсма. Он тупо смотрит на влажные точки, которые рассыпались по юбке платья. — Киран Гирас — моя мать. — Д-да… И моя тоже. — Киран Гирас — ветериска, которая соблазнила моего отца и потом родила меня. — Она не!.. — Киран Гирас — моя мать! — снова восклицает Дэсма и отрывает ладони от ее колен. Пальцы — в черные волосы — подрезанные крылья, — и там, где только что были его руки, морозная пустота никнет губами и пьет сердце до дна. — Ты — моя сестра! — на грани истерики смеется он, дергает пряди, дергает еще, вскакивая на ноги. — Милосердное пламя, какой же бред! Селин поджимает ноги, ниже опустив голову, сворачивается в кресле, словно надеется исчезнуть вовсе. Ей больше нечего сказать: у нее были полторы недели, чтобы раз за разом представлять эту сцену. Кто бы мог подумать, что еще одного она не выдержит. От слез так противно. Каждая следующая его фраза гнется в ней стальным крючком, цепляет внутренности и распарывает от горла — глубоко вниз. — Нет, я знал, что здесь что-то нечисто! — Дэсма, обернувшись черным торжеством, обрастает коконом злобы на глазах. Слоев больше, душу — глубже. Голос — ниже. — Эти их кислые лица на заседаниях. Полотно в кабинете, у него руки никак не доходили его выбросить. Все эти загадочные взгляды, они опостылели мне за двадцать лет, — он загибает бесстрастно пальцы, пока те дрожат и не слушаются, четыре там, три или пять — не разберешь, — и Ноден, который вечно сам не свой становится, стоит Киран показаться! Комедия, а потом я делаю предложение родной сестре. Ты осознаешь это, да? О Мормо… Я и правда сошел с ума той ночью. — Пауза. — Я хотел бы сойти с ума, Селин. — Еще одна — и тишина, густая, душит грубо, с треском ломает шею. — Селин, я… Как бы я хотел ненавидеть тебя. Но… Дэсма бессильно опускает руки. Делает пару коротких шагов по комнате. Селин не видит, но чувствует от каждого его жеста вибрацию по всему телу, как волны энергии души, как россыпь сухих поцелуев и как удары ножом. Сминает себя за плечи. — Скажи мне, как теперь смотреть ей в лицо. Как на тебя смотреть… Нет, ты была права. Я согласен. Нам лучше и правда больше не… Я уйду. Селин… Селин. Она поднимает на него глаза, и он тут же отворачивается. Дышит тяжело, а воздуха в комнате не хватит и на одного — все вытеснила его злость. Все. Дэсма распахивает дверь, замерев на пороге. — Последний голубь, — тускло говорит он. — Верни его. Не хочу и дальше жить в бессмысленном ожидании. — Обращается к ней, но смотрит в пол. Разломанный, с вывороченным наизнанку сердцем, с прорезанным трижды голосом. — Закончи все. И уходит.