Искры над водой

Рана оказывается неглубокой. В сером мареве, что покрыло Амнис и смешало день с ночью, свечи красят интерьер загадочным персиковым — меланхоличным, как затертая фотография, желтая от времени, где ни лиц, ни косых подписей уже не разобрать, — и кровь кажется темно-розовой. Дэсма осторожно вяжет бесконечные тесемки, освобождает плечо, снимает бинты. — Не дергай, — ворчит Дарий, морщась от каждого жеста. Дэсма со страдальческим вздохом берется за чайник и орошает рукав отца теплой водой, чтобы избавиться от сухих повязок. Тот, в бессилии утонув в кресле, прячет глаза тыльной стороной ладони; дрожит, когда капли воды текут по ребрам и оставляют на парадном жилете темные полосы рядом с теми, что рисовала кровь. Кривые линии вьются, то бегут единой параллелью, то плетут причудливую сеть, то расходятся вновь. Завораживают опасным подтекстом. Красота атрибутов смерти. — Дэс! — вскрикивает Дарий, как только тот отдирает наконец затвердевшую ткань. — Ты опять мне за что-то мстишь? — иронизирует он с оттенком мрачной безысходности, как будто это может быть правдой. — Извини, — сын сосредоточенно хмурится, и мелкая дрожь в пальцах говорит сама за себя, — я не специально. — Ничего. — Никак не могу сосредоточиться. Прости. — Ничего, говорю же… Ай! — Я извинился заранее. Потерпи немного. Дэсма бережно обрабатывает порез ваткой с целебным раствором — резкий травяной запах бьет в нос, цвета вокруг становятся выразительней, — и не замечает, как кусает нижнюю губу до крови. Цыкнув, он заодно мажет и ее, а попав на язык, кривится от мерзкого вкуса. Потом подносит бутылек на свет и с сердитым видом читает состав. — Ты ведь не из-за меня такой разбитый, — вдруг произносит Дарий. И это замечание — без осуждения, без вины, без всякого умысла — констатация факта, строчка в бездушном документе, где за каждым словом — тысячи судеб тысяч людей, ставь печать да бросай пылиться, — настоялось — мучительные ночи, ночи без ответов, без звезд и без сна, — настолько, что наконец попадает в цель. — Меня бросили, — бесцветно сообщает Дэсма, не отрывая неподвижного взгляда от рецепта. — Незадолго до помолвки. Мы обменялись кольцами, а на следующий день она вернула свое обратно. Без объяснений. — Ты не говорил мне, — ахает отец. — Я хотел просить твоего разрешения сразу после того, как получил бы благословение ее матери. Теперь в этом нет никакого смысла. — Но кто… — Не проси меня рассказывать большего, — отрезают на это — голосом резким, пока на губах плавится мольба. Дарий читает ее без слов, и Дэсма, взболтнув бутылек, вновь принимается за его рану. Но больше боли, чем дыра от стрелы, Дарию приносит осознание того, что он упустил. — Знаешь, твоя мать… — Он набирает в грудь воздуха, готовый к признаниям, которые доставят дискомфорт им обоим. — Когда мы с ней должны были пожениться, я сам сначала разорвал помолвку. — Ты?! — изумляется Дэсма и тыкает случайно в больное место; Дарий хрипит сквозь зубы — просил же! — но затихает, чувствуя мягкое поглаживание по локтю. — Она хотела обручиться уже через две недели после нашего знакомства, но я не мог пойти на такое безрассудство… И дал ей отпор. Тогда она решила связать нас более тесными узами, чтобы вынудить меня жениться на себе. И так появился ты. — Как ты мог ее бросить? Вопрос пропитан в большей степени ехидным восхищением, чем ужасом или упреком — неловко, — и у Дэсмы от чужих моральных дилемм заранее болит голова. Без Селин его мигрени достигают небывалых высот — амплитуды, на которые бросаться надо с разгона. Все теперь напоминает ему о Селин. Глупые детали. Крошки воспоминаний. — Я не бросал, — вымученно вздыхает Дарий. — Мы все равно поженились. Тайно и очень ненадолго. Дэсма, она жаждала моей фамилии из меркантильных целей. Я был слеп — я любил ее, знал, что она во мне нуждалась, мы прекрасно ладили. Но между нами встали определенные факторы, — давит он, машинально скользнув взглядом по белой косе. — Она оказалась ветериской. — Меня задел не сам факт того, что она ветериска. А то, как искусно она врала мне, причем не только об этом. — О чем еще? — О своей любви. Ко мне… К тебе. Дэсма отводит ватку на пару эсов, чтобы не окунуть ее ненароком в рану, пока он собирается с мыслями. Рядом капает с тающей свечи воск, разрежает тишину шаткими всхлипами. — Ко мне, — повторяет Дэсма. — Когда я сказал, что подам иск, чтобы покрыть ущерб моей репутации из-за развода, она легко отказалась от ребенка и замела все следы. — Я был обузой, — бормочет Дэсма себе под нос, старательно рисуя по краям раны йодовую сетку. — К сожалению, — поводит плечом Дарий и морщится своей неосторожности. — А она была амбициозна. — Она умерла? — Это… не имеет значения. Важно лишь то, что мы умерли друг для друга. Дэсма горько усмехается: — Ты всегда так говорил. Но для меня это имеет значение, ясно? — Дарий молчит, седые пряди щекочут высокий лоб, мешаются с выцветшими бровями. — Ты такой избирательный в своем упрямстве. — Вы бы наверняка подружились, — тихо произносит советник, и у обоих сжимается сердце. — Она тоже казалась человеком, спорить с которым — себе дороже. Рядом с ней чувствуешь себя беспомощным, и в этом чувстве хочется растворяться… — Поэтому ты стал для нее послушной собачкой, в которой она и нуждалась. — Дэсма. — Прости, — в который раз на дню кается тот, — за правду. — Конечно, она изменила меня. Но и я повлиял на нее. Когда она уходила из поместья, одна, оставив тебя здесь, и ветер хлестал ее вперед, чтобы она исчезла отсюда, а она стояла у ворот, не двигаясь… В ее глазах было сожаление… и боль, пожалуй. — Дарий вертит ладонь, которая тыльной стороной закрыла глаза, и мнет виски. — Я хотел счастливую семью. Она хотела быть счастливой. Но иногда судьба вынуждает нас принимать решения, которые оставляют обоих несчастными. — Он смотрит на Дэсму из тени своих пальцев — внимательно, с каким-то обреченным упоением; будто если смотреть достаточно долго, он увидит в его лице кого-то другого, — и сдается первым, мелко моргая. — Но только так нам открывается еще большее счастье. Может быть… история повторяется, понимаешь, и эта девушка делает выбор. — По-твоему, ты счастлив? — Я должен был принять это решение. — Ты счастлив? Поначалу Дарий не реагирует. У него в груди клубится пустота — опустошение — пустыня, у него переглядки с самим собой во тьме чужих зрачков, и призраки прошлого обнимают за шею, целуя холодом по скулам, у него рваная рана на плече — а он, отдернув руку, впивается в обивку кресла и поднимает себя на ноги. Видимо, не особо-то он и счастлив. — Я не обрезал хвосты бинта, — безнадежно напоминает ему Дэсма, давно уже отложив ножницы. Две полосы марли печально машут ему на прощание, будто подавшись назад, когда Дарий отворачивается. — С этим я справлюсь. Большое спасибо за помощь. — Опять сбегаешь, — невесело хмыкает сын под частое капанье воска: свеча почти догорела, персиковый обращается выжженной мраком рыжиной. — Рядом с тобой чувствуешь себя беспомощным. — Дарий грустно улыбается. — Только вот от этого чувства хочется бежать. С тихим пшиком огонек плавится в горячем воске — мертвый фитиль торчит одиноко и нелепо, — серость топит комнату, присыпает остывшим пеплом, и Дэсма в ней как никогда кажется черно-белым. Он благодарил бы Дария тоже, да только тот уже ушел. Как вдруг Дарий снова высовывает голову из-за двери: — Слушай, ты же не… — Он мнется, явно бросившись объясняться раньше, чем успел продумать формулировку. — Это ведь не из-за Лаонны? Не из-за того, что она уехала? Дэсма обрабатывает информацию несколько мучительно долгих секунд. Дарию остается только читать реакцию по его макушке: та внезапно уходит вниз, а плечи, дернувшись пару раз, начинают мелко дрожать. — Ох, Дэсма, — в глубоком раскаянии охает советник и делает несмелый шажок в комнату, не представляя, как действовать дальше. — Мне так жаль… И стоит ему решиться на второй шаг, как Дэсма откидывает голову назад и крошится шаткими смешками. — Пламя, — его плечи вздрагивают вновь, и черты лица его смягчаются улыбкой, — нет, отец. За Лаонну я только рад. Правда. И… — Он тихонько хихикает. — Спасибо. Следующие шаги от двери Дарий делает куда смелей — ведь Дэсма встает ему навстречу. Свеча угасла, а воск все равно как будто капает.

***

Лаон тем временем и не подозревает, что за него чисто гипотетически кто-то может быть рад. Прошла целая неделя с того дня, как он покинул столицу, и мысли о том, что было решено оставить позади, посещают герцога все реже. Он едва не сметает канделябр со стола, когда Эйгар бесшумно подкрадывается со спины и оставляет на его шее невесомый поцелуй. — Э-эй! Не делай это так неожиданно! — вскакивает он, выронив кисть. Табуретка под ним комично шатается, и Лаон в панике цепляет сидение обеими руками, лишь бы не улететь на пол следом за инструментом. — Ты меня пугаешь! — Вот мы и снова перешли на «ты», — одобрительно кивают сверху. — От страха я забываю о приличиях. — О, — медленно тянет Эйгар хитрую улыбку. — Я запомню. — У меня с тобой просто сердце скоро остановится, — обреченно вздыхает Лаон, пряча лицо в ладонях. Спутанные волосы, непривычно короткие — пришлось обрезать при поступлении в Академию, — пушатся в разные стороны. Пара тонких ниточек тянется к холсту, макнувшись в свежую краску. Страж, задержав руку над чужой головой, вглядывается в нежные переливы цветов — островки черного грифеля, следы стесанного масла, умелые мазки — и отводит волоски от картины, чтобы не пачкались. — А что мне делать? — урчит он бархатным баритоном. — Предупреждать? — Было бы славно. — Я сейчас тебя поцелую. Лаон в смятении вскидывается, качнувшись на табурете назад, и Эйгар ловит его за плечи. Потом клонится ниже и приникает губами к губам. Пожар на щеках — в груди настоящая огненная буря. Лаон обвивает его шею руками и несмело зарывается в волосы, на выдохе открыв рот. Вздрагивает и теснее жмется, когда Эйгар касаниями спускается ниже — медленно гладит локти, словив искру электризованного шелка, — и заключает его в объятья. Пальцы — все в краске — ерошат затылок. В своем отрицании под грузом чужеродности самой жизни забраться пришлось далеко: бросить куцый букет вянуть у склепа своей-не-своей семьи, последний раз задуть огарок у домашнего алтаря и прыгнуть в поезд, оборвав все связи. И что-то истошно сбоило, дергало за ворот назад, побуждая хотя бы оглянуться — отпечатки ног — самым носочком, вереница следов, — раз уж не выходит никак оторвать глаз от земли. Что-то якорем к ней влекло, возвращало обратно, спасало за две волны до колючего рифа. Лаон, казалось, давно потонул и нашел наконец верный способ уйти на дно. Но вновь зачем-то всплыл наверх. Его вдруг вытащили — и отвесили крепкий подзатыльник, чтоб на поверхности держался сам, раз не хочет плыть к суше. Так воспринималась его неудачная попытка отравиться подавителями. Иногда соленые гребни кроют его с головой. Он шумно выдыхает и ведет носом по щеке Эйгара, и легкая щетина царапает нежную кожу, пока страж зацеловывает его шею. Большие руки чертят по позвонкам, считают заботливо ребра, и Лаон судорожно сводит лопатки, не изворачиваясь, но подавшись в сторону. Он чувствует трепет чужих ресниц — по челюсти вверх и к скулам. Когда полторы недели назад станция столицы исчезла за окном, а мерный перестук колес обратился быстрой дробью, Лаон осознал свое одиночество во всей глубине. И подумал почему-то, что бежал от себя так часто, что в итоге пришлось убегать даже от тех, ради кого и начинал бежать. Подумал, что отводил глаза, стоило встретиться взглядом с Эйгаром, так часто, что не сможет его теперь нарисовать. А потом сорвался с места и бросился по вагонам, шатаясь между рядами, о чьи-то ноги спотыкаясь, назад. Чтобы в последнем прыгнуть Эйгару на шею. «Разве срок нашего контракта не истек?» — шептал тогда страж ему в волосы. «Истек, — согласился тихо тот. — Но я хочу остаться с вами по своей воле. Вы же мне позволите?» Это тоже был своего рода побег: от серого города, который витками туч взялся за горло, от запаха смерти в осиротевших стенах, от должности наследника герцога, от людей, видеть которых все больнее, от Селин. От прошлого — в другое будущее. Лучше, чем самоубийство, убеждает себя Лаон. Лучше, чем тот Лаон, к которому он сам успел привыкнуть — и смириться с ним. И очень сильно устать. Лучше, чем хоронить холодную и бесконечно несчастную душу в чужом склепе — лучше, чем оставить ее там отдыхать. Эйгар прерывисто мычит Лаону в губы, когда он упирается коленом и оглаживает крепкие плечи. Они выбрали друг друга сами; и как-то так вышло, что Лаон поцеловал его первым. А потом увез с собой во Флюмен. Иногда накатывает стыдом: он не дал Эйгару и шанса проститься с Амнисом. С другой стороны, он и не просил его прыгать за ним в поезд! Просто хотел помахать на прощание из последнего вагона, только и всего, а тот попался под руку. Так в совершенном выборе сомневаться ему не дают: теплой заботой, вторым одеялом по вечерам, старыми конспектами по фехтованию да повязками на мозоли; но вот в чужом иногда возникает соблазн: темными ночами и одинокими сменами. Эйгар заслуживал счастья, а получил… та еще загадка, как Лаону следует себя назвать, но страж зовет его вскользь Своей Светлостью, и желание думать об этом быстро пропадает. Как и прочие мысли в такие моменты. Эйгар что-то произносит в изгиб над ключицей — едва касается языком, голову кружит страшно, слов не разобрать, — и подушечки пальцев жаром жалят сквозь одежду или ее отсутствие — ожогами мурашечными, — но тут Лаон наконец падает с табурета. — Держу, — заверяет страж, поймав его в эсе от еще влажного холста. Лаон опускает дрожащие ноги на пол — упавшая кисточка, прохлада досок, — и поднимает голову к картине. Ему так спокойно; даже мандраж, который заставляет губы нервно лизнуть, — это лишь побочный эффект влюбленности: где бы он был без глупых споров со своим стражем? Лаон с побочными эффектами разного сорта знаком хорошо и совсем не волнуется. Как будто все к этому и вело. Как будто, собственно, ничего между ними и не менялось: они просто начали звать друг друга на «ты» и иногда целоваться. Раз в пару дней от Селин приходят письма. Полные детского восторга — мелочи жизни, — их иногда омрачает тоска, и те из них, где она прямо пишет, что скучает, Лаон не читает до конца. Кладет в отдельную стопку, рядом с теми, которые перечитывает полностью. Ни на одно он так и не отвечает. «Так, наверное, даже лучше», — сказала она на перроне, прежде чем рассыпаться в рыданиях. Он надеется, что это правда — для них обоих. Так, наверное, даже лучше — смута над Амнисом, неловкое покушение Фальмира, смерть Торна. Лаон нашел свою зону комфорта. Эйгар добился того, чтобы этим комфортом стать. Как будто все к этому и вело. Он заметил, что пару раз Эйгар сам писал письма — не то Дэсме, не то Рлим, явно уж не домой. Лаон не уточнял: захотел бы — рассказал, а он по крайней мере может быть спокоен за моральное состояние людей, которые за них беспокоятся. Не подвергая риску свое — не отвечая им напрямую. На поцелуй он при этом отвечает весьма резво, и оба они замирают напротив пестрой картины, словно довершив па мудреного танца — одной рукой Эйгар сплетает их пальцы, другой держит Лаона за талию и снова тянет на себя. В который раз они уже оказываются в этой нелепой позе, отмеряя ей пройденные этапы с первого дня их личного знакомства? — Ну, хватит с тебя, — тушуется Лаон, уперев свободную ладонь стражу в грудь, пока тот настойчиво клонится навстречу. — Дневная норма волнующих впечатлений перевыполнена. Чего ты ко мне пристаешь… — Я в семнадцать лет сбежал из родного дома, жил под мостом, в восемнадцать поступил в Академию, в двадцать два дослужился до стража, а потом и до главы дисциплинарного отделения, и все для того, чтобы в двадцать четыре получить билет во дворец, а в двадцать пять встретить тебя, — вкрадчиво мурлычет Эйгар, не позволяя вклиниться в горячечную тираду. — Так потом еще и бегал за тобой полгода по всей столице. Мое терпение небезгранично. — Бегать за мной — это твоя работа, — парируют флегматично. — Была. Тебе за нее платили. — Я плохо справился? «Даже слишком хорошо», — вздыхает про себя Лаон, но вслух ничего не говорит. Только загадочно хмыкает. — Уж поцелуя-то я заслужил, — настаивает Эйгар. — Ты уже получил сполна, — вертит носом тот, однако пальцев не изворачивает. Лаон тает в смятении. Смотреть в тронутые улыбкой ореховые глаза, где зрачок почти затопил радужку, неловко. Он чувствует с ней, бедной, некое родство, не только потому, что видит себя в них как в зеркале — смущенного и смешного. — Ну, а я хочу еще один, — возражает страж. — Все равно твоей изначальной целью был не я, — виляет герцог. — Так что нечего кичиться своим терпением. Лаон кусает уголки губ, которые вопреки его воле ползут вверх; одна улыбка — и его истинные намерения будут раскрыты, а ведь он не привык сдаваться так просто чужим чарам. — А что же? — Восстановление репутации рода и шанс утереть нос родителям? — Но центральным мотиватором стал именно ты. — Лаон обезоружен внезапным признанием смысла его существования, а Эйгар непринужденно продолжает, как и всякий раз: — Хотя, если так подумать, я должен был провалиться как раз из-за тебя. Еще тогда, когда влюбился в мужчину. — Уж извини, что моя природа встала на пути к счастливому будущему идеального герцогского сыночка и доблестного наследника с образцовой женой, ты ведь не знал… — На самом деле, — в тоне Эйгара так и плещутся смешинки, которые явно не получат одобрения со стороны, — отношения с тобой призваны добавить мне популярности, нашим отношениям — пикантности, а также обеспечить распространение нового стандарта среди членов высшего общества… — С нетрадиционной ориентацией? — С твердыми принципами и честным сердцем? Лаон смотрит на его улыбку — на улыбку, не просто на губы, — широкую, искреннюю, что дышит тихой клятвой, и думает, что Ойонс написал бы про них двоих неплохую пьеску. Он бы даже не отказался позировать для парного портрета на обложку. Хотя — нет, доверить рисовать это умиленное выражение лица кому-то другому было бы сущим варварством. — Ладно, — сдается он. — Могу тебя поздравить, ты справился, все Министерство души в тебе не чает, — и почему-то направляет жалобы на имя Лаона, требуя вернуть трудягу обратно; да только он уже передумал отпускать такое сокровище, распознав в нем драгоценность. — Честь восстановлена, ты добился своей цели, мог бы как раз пойти попировать немного. — А тебя я добился? — спрашивает Эйгар, и по спине бегут шебутные разряды. Лаон неопределенно ведет плечом, глядя упрямо куда-то в сторону. Да сколько ж можно. — Мое терпение на исходе, — повторяет он со смехом, не ответить на который просто невозможно. Преступная подлость. Унаследуй Лаон титул своего отца — засудил бы наверняка до двух пожизненных. — Вот двадцать пять лет ждал, значит, подождешь еще немного. Для тебя труда не составит, — с хитрой улыбкой отстраняется герцог и ногой ловко возвращает табурет в изначальное положение. Под одеждой со временем проступают мышцы, и оказалось, что вымещать агрессию до того, как она скопится в приступ, куда эффективней, чем подавлять его чаем — или чистыми таблетками. Иногда, правда, Лаон слегка увлекается, настолько, что приходится вязать душу искрящей нитью и откачивать энергию силой; а потом на руках тащить до дома и укладывать в постель как есть — истощенного, с опухшими глазами, со следами ногтей на щеках. Это быстро проходит. Тело ощущается странно, точно раньше он никогда не находился в нем в полной мере, никогда не чувствовал так ясно каждую клетку — и с каждым днем он управляет им все лучше. Тому факту, что Эйгара ему не одолеть и через десяток лет, Лаон только радуется. И молит Мормо каждый вечер, чтобы ему вдруг не захотелось сделать этого ночью. А если во сне — то лишь в том, где Лаон спит тоже. — Подожду, — соглашается Эйгар. — Сколько? — уточняет он и смотрит на часы. — Пока мне самому не захочется. — Ой, беда… Послушно выпустив тонкую фигурку — со всей аккуратностью, какой от него не ждешь, пока не подаришь случайно детскую мечту и не свалишься на балу прямо в руки, — Эйгар щелкает каблуком по упавшей кисточке и, подкинув ее в воздух, словно меч, ловит на лету, а затем возвращает Лаону. Руки на груди складывает, глядит с высоты своего роста нежностью, которая теплом странным и уютным в животе льется, нависает не тяжелой тенью или гнетущей угрозой, а просто — зонтом или полами шляпы, что перестанешь замечать, только выйдя из дому, а потом дивишься своему счастью, стоит грянуть дождю или встать палящему солнцу. С Эйгаром все так — просто. Сложно разве что свои чувства понять, еще сложнее облечь их словами, когда жадных касаний становится недостаточно, когда хочется большего, когда горят мочки ушей, когда от эмоций зубы сводит и щеки болят — Лаон не знал, что умеет хохотать, когда они рвут изнутри, но это не зуд, а ласковая щекотка; жить с ними — очень легко. Он задумчиво крутит кисточку в пальцах. — О, Моя Светлость, — ласково рокочет Эйгар, — неужто вы не хотите научиться… Лаон стискивает его плечо, случайно оборвав на полуслове, встает на носочки и быстро целует в уголок губ. — Все, не мешай мне работать, — ворчит он, тут же ступив на пару шагов и утащив за собой табурет, лишь бы спрятать алые щеки. — Иначе все краски совсем высохнут… — Как пожелаешь, — легко соглашается Эйгар и удаляется так же бесшумно, как здесь появился. Когда не слышишь, как кто-то уходит, кажется, словно он до сих пор рядом. Наблюдает своими темными глазами, иногда смешливыми, как только что открытое шампанское, иногда строгими — разбитый бокал, — стережет твой покой, готовый вот-вот обвить неожиданно талию и поднять в воздух, как пух, когда земля разверзнется под ногами пепельной бездной, или отозваться мирным «сиди, я открою» на стук в дверь. Не оставляет ни мгновения наедине со страшными мыслями и не менее пугающим самим собой. Держит на глади воды, даже не касаясь, и волны разом гасят сами себя. Будто отклонишься сейчас назад, скрипнув ножками табурета, — и тебя обязательно поймают. Лаон все же решает не проверять: сегодня уже был повод убедиться, что Эйгар не даст ему упасть. Это приятное чувство, уютное до невозможности. Лаон делает глубокий вдох и ловит аромат дорогих сигар и сырой коры. А затем разводит новые краски. Впервые за долгие годы он не чувствует себя уставшим.

***

Когда не слышишь, как кто-то оказывается за спиной, кажется, что он всегда рядом. Прячется постоянно в тенях и раз за разом появляется внезапно, скользя из них смертоносным хищником, который несет гибель на кончиках когтей — и те умело втягивает в мягкие лапы. Ждет, пока жертва совершит ошибку и подставит открытую шею, чтобы впиться в нее последним поцелуем. Изорвать яремную вену в клочья, медленно высосать по ней из сердца жизнь. Стережет за каждым углом. Фальмир воровато оглядывается и ныряет за поворот, вспорхнув по лестнице практически с закрытыми глазами: вид темных ступеней, едва тронутых светом, вызывает тревожные иллюзии до сих пор. Не потому, что в контрастном черном может таиться кто-то живой, но — вполне мог закатиться кто-то мертвый. Спасительная полоса золота на полу маячит светом в конце тоннеля, и, распахнув на бегу дверь, Фальмир надеется, что ее источником не окажется несущийся навстречу поезд. Марой удивленно отрывается от подушки, даже не вздрогнув. — Только не говори, что за тобой там Эйгар гонится, — принц откидывает одеяло в приглашении, — а то впору тогда и мне под кровать лезть. Фальмир быстро мотает головой и хватается за порог, едва держась на ногах. Он делает несколько размеренных вдохов-выдохов, прежде чем ответить: — Нет, — и, проковыляв через комнату, принимает кружку с остатками чая. — Просто как-то испугался… — Он морщится от чаинок: терпко и несладко. — Можно? — на всякий случай уточняет Фальмир, присев на самый краешек постели. Марой двигается к стене, и тот живо забирается под одеяло, жмет озябшие ноги к груди, спиной тонет в подушке. Принц подпирает щеку ладонью и любопытно гнет бровь. Фальмир — пижама не по размеру, рукава такие длинные, что спрятать в них можно всю коллекцию кинжалов Дэсмы, — мнется, а потом тянет руку к лицу принца. — Еще болит? — спрашивает он, осторожно гладя его по царапине от носа до самого уха. — Она никогда и не болела. — Надо было хоть как-то обработать. — Фальмир в смущении дергает пальцы назад, стоит принцу слегка податься ближе. — Ветерисы любят мазать стрелы ядом… — Тогда Хастур выплясывал бы сейчас посреди моей комнаты чечетку. Фальмир инстинктивно косится на дверь, так невинно-выразительно, что Марой прыскает в ладонь. — Почему? — Дарий уже давно бы умер. — О… — Ты не выглядишь расстроенным, — колет он иронией. — Я должен радоваться смерти Дария?! — с легкой паникой — голос вверх сразу на полторы октавы — куда уж выше, горло узкое, стисни крепче — и пальцы соединишь, — пищит Фальмир. — Тише-тише, я просто отметил твой личностный рост, — фыркает Марой и роняет голову на сгиб локтя. Взгляды сходятся перпендикуляром, и Фальмир неосознанно клонится дальше, сводя его к косой горизонтали, так, чтобы глаза в глаза и червоточинами зрачков свербеть во лбу дыру верней ветерских стрел. — Мы спать собрались или все поместье заодно перебудить? — Извини… — Извинения не приняты, — зевает Марой, наслаждаясь ужасом в зелени напротив, — поскольку признаны беспочвенными, — и снова не держит улыбки, когда чужой вздох надежды щекочет ему лоб. — Милосердия звезд, господин Яртосс. — Ваше Высочество, — мягко хихикает Фальмир, пока тот открывает беззащитную спину, отвернувшись к стене. Ребра сводит приятной тяжестью: Фальмир обвивает Мароя тонкими руками поперек груди. В последнее время он заметно осмелел и уже не ютится в кресле, когда принц самовольно занимает его кровать, а ложится под боком. Безбожно нарушает чужое личное пространство с одного благосклонного смешка, свое распахнув при этом настежь. Если Хастур хотел, чтобы они сблизились, — о, это определенно произошло. Но есть у этого и еще одно назначение: однажды Марой во сне почти захлебнулся кровью. Фальмир, сглотнув при одном воспоминании, бросает косой взгляд на тумбочку — графин воды, охапка ароматных трав, моток влажной марли, — и старается обойтись минимумом движений, однако принц чувствует, что кончик одеяла скользнул с плеча, и тянет его на себя. — Чего вертишься? — Голос сквозит уютной ленцой, достаточно убедительной, чтобы подумать, что сегодня умирать его владелец не собирается. — Да так… Проверяю, не танцует ли посреди комнаты отец. — Я бы не отказался от такого зрелища, — смеется Марой и тут же осекается, — если бы для этого не нужна была смерть Дария, конечно. — Фальмир что-то невнятно мычит, пряча трогательную морщинку между бровей в одеяльном коконе, и явно отказывается давать комментарии. Но принц отказы принимать за полгода как-то отвыкает. — Колись, что между вами двумя произошло? Уже смотреть тошно, как вы друг на друга пялитесь за обедом. В смысле, Хастур, конечно, вида не подает, но твои огромные глазищи соврать не дадут. «Я сам себе соврать не дам», — думает Фальмир в короткой паузе так громко, что в глаза смотреть не надо: шумное сопение выдает с головой. — Я его переоценил, — мямлит он, ткнувшись носом в лопатку принца. Та слегка дыбится, когда Марой изгибается в полуобороте. — То есть, ну, когда тебя не было рядом, он… В общем, ты оказался еще лучше, чем шесть лет назад, — совсем уж тихонько завершает Фальмир. — Я немножко польщен, — признает Марой. Он молчит немного, оставив Фальмира смущенно глядеть в темный потолок и под аккомпанемент глубокой ночной тиши дышать ему в плечо. Как вдруг грудная клетка под его щекой подается вверх: он медленно набирает полную грудь воздуха. — Но, слушай, — задумчиво шепчет принц, — если бы тебе пришлось выбирать, — продолжает он, и Фальмир коченеет, — между Хастуром и… — Ты! — пылко отвечает Фальмир, уронив щеку Марою на живот. — Рлим? — так же ровно произносит тот. — Ты, — с той же уверенностью звучит ответ. — А если выбрать придется, — принц — хрупкие черты в полумраке, причудливая игра редких сиэсов, прихоть тусклой луны, и глаза его в общем монохроме — угольки, — между мной и тобой? — Рой… — Губы складывают заветное имя. — Не жди от меня другого ответа… Все-таки Фальмир — жуткий взгляд, разные глаза темнеют ядом — какой только вкусить решишься, — слабым, нерешительным, но все еще способным убивать, — сын своего отца. Марой гадает, когда — однажды — он решит, что смерть убережет принца лучше, чем он сам. Прикидывает, что вероятность не проснуться каждым новым утром при пособничестве ножа меж ребрами отнюдь не равна нулю. Догадки строит, не лучше ли сделать это первым. Думает, сделает ли Фальмир это сам. А потом легонько хлопает его по тыльной стороне ладони. — Я понял, — с улыбкой кивает он. В ней — что-то неуловимо-хищное — непривычное, — и остается надеяться, что ответ был верным. Уж как минимум — честным. Марой не дает повода сомневаться и добродушно командует: — Тогда, пожалуйста, сделай выбор в мою пользу и не брыкайся всю ночь напролет… Фальмир, в свою очередь, до сих пор понимает Мароя не всегда, как бы ни хотел этого. Однако советник никогда не просит объяснений: своим явлением в жизни мальчика принц вешает на него неоплатный долг, а просить услугу сверху — дерзость, на которую тот не способен. Большее, о чем Фальмир смеет мечтать, — легкие улыбки, которыми принц щедро одаривает своего первого подданного, хитрым прищуром выбивая землю из-под ног. Мир в такие моменты кажется дружелюбней, и жить становится не так страшно, и в груди распаляется чувство, что вмерзло в календари, — и высокая фигура отца отходит на задний план, теряясь по теням. Фальмир зарывается носом в одеяло и стискивает своего идола в объятьях — крепче, теснее к себе, чтобы не закрыть на секунду глаза и не остаться вновь в полном одиночестве у холодной стены бесцветного переулка. Не упустить тот миг, когда его вдруг может не стать; не допустить этого любой ценой. «Поразительно», — думает Марой, вспоминая непроизвольно тот миг, когда впервые опустил взгляд к своему народу — к толпе, что преклонила перед своим властителем колени. Марой не спасал Фальмира от смертельной опасности. Не выручил из страшной беды. Он не был первым, кто был к нему добр бескорыстно, и точно не был последним, он даже не отдал ему тот кусок бублика — просто сказал пару приятных слов и посочувствовал жалкой душе. А потом велел никогда не забывать имени из трех букв. Да, Фальмир был очень разбит. Он чувствовал себя ужасно. Наверное, на какой-то короткий миг он очень не хотел жить — но это все еще не те проблемы, от которых его укрыл Марой своим коротким снисхождением. Важным для Фальмира было совсем другое. Любой бросится в пасть пожара спасать герцогского сынка, любой прыгнет в реку, если тот вдруг решит утонуть, и любой охотно утешит лаской так умело, что от искренней заботы не отличишь. Когда кругом горят глаза. Когда из каждого угла — ехидный смех. Когда души скованы прочными клетями, а в рукавах скрыты ножи. А Марой лишь проходил мимо — без пышных буфов, без вызова в глазах и даже без клети — и был другим. Ярко-рыжий с бледно-желтым плетут гипнотический узор. Пульс Фальмира, тихо сопящего, принимается считать секунды.