Искры над водой

«Люди — знаки после запятой, где один — это статичность вселенной, и все зависит от степени точности, которая определяет: имеет значение существование отдельной ее единицы или нет. <…> Наша задача заключается в том, чтобы научиться считать, понимаете?» — Сатит, «Критические восхваления»

Факелы гаснут один за другим, ряд за рядом, затухая синхронно по обеим сторонам площади. Семнадцать с одной стороны, с другой — столько же. Стены домов, что взяли ее в кольцо, грузятся в полумрак. Черный дым тлеет в ночи, полнит воздух горьким вкусом тревоги. И тогда Серкиор зажигает свечу. По толпе — многоцветье душ, океан голов — катится вздох предвкушения. Народ сходится в центр нижнего порога столицы, заинтересованно лезет из окон, переглядывается изумленно, ползет в трущобные переулки. Некоторые лица спрятаны масками, в подражании ересиарху, некоторые в ошеломлении вытягиваются, видя их впервые. Но вот жрец вскидывает руки, махнув широкими рукавами, как крыльями, и мгновенно приковывает все взгляды к себе. — Три с половиной месяца назад, — его голос, что привык быть внутренним, трескается хрипотцой, срываясь в высокие ноты, — я был старшим жрецом в Храме, служителем самого Мормо. Девять с половиной лет я изучал таинства официального культа империи, неукоснительно их соблюдал, не подвергал сомнению устоявшийся порядок. Но я был всего лишь, — он тщательно подбирает выражения, — слепым котенком, который плутал в потемках. Как и все вы, я не подозревал, что сами жители Плато допустили воцарение губительного мора. Тоизу довольно хмыкает. — О, я уже знаю, что он собирается сделать, — щерится она и одергивает плащ — кто-то на него наступил. — Простой люд легко пугать тем, чего они не понимают. Поэтому сейчас он заведет свою шарманку про черное пламя… — Д-да! — пищит Ноа, взволнованно ступая с ножки на ножку. — Ког-гда он рассказывал о нем в С-святилище, у всех просто д-дух захватывало! — Только вот мы уже не в Святилище. Мы, бездна его поглоти, в самом сердце Трущоб. Ряды очарованных слушателей жмутся плотнее. Чужие локти то и дело норовят кольнуть под ребра, но тут же мечутся в сторону, шуршат тревожно рукавами. Тоизу тянет капюшон Ноа на лоб и сама кутается в длинные полы плаща. — Вдумайтесь, — продолжает с пьедестала Серкиор. — На примере императора Маррота даже далекому от двора человеку легко убедиться: чистокровные наследники Первого не могут заразиться мельницей. А что мы видим? Мортаты вымирают, действующий император дышит на ладан, последний из его рода — подобранный на улице мальчишка! Единственным аргументом в пользу тирании Мортатов всегда была только их кровь, их божественная чистота, их связь с истоками жизни. Но они давно уже лишились таковой. И королевская мельница — не иначе как небесная кара, призванная открыть нам на это глаза! Толпа идет волнами, слышится гулкий шепот — оттенки возмущения, полутона страха, — но Серкиор пресекает их возгласом: — Настоящие еретики живут за третьем витком Амы! И покончить с самоуправством самозванцев следовало давно. Искоренить порок из людских душ! Не позволить возмездию черного пламени испепелить заплутавших котят. — Его грудь быстро вздымается под слоями одежд, между складок пылает душа. — Как только клеть Мортатов дала трещину, судьба Плато, казалось, была предрешена. Но не все потеряно! И вы можете убедиться в этом сами… — Он весь подбирается и делает два шага к краю помоста, клонится доверительно вперед; как леску на удочке — скручивает ниточки взглядов. — Ведь даже самая крохотная искра, — огонек свечи дрожит от его дыхания, — способна породить чудовищный пожар. Он решительным жестом отводит свечу в сторону и подпаливает фитиль, который ведет вдоль границы помоста. В следующую секунду три десятка факелов стремительно разгораются вновь, залив площадь бесноватым светом, и бесцветное полотно над сотнями голов, дрожа, перекатывается повыше, чует жар снизу. — Этой искрой можете стать именно вы. А пожаром — праведный огонь, что очистит земли Амниса от смуты, которая томилась во дворце веками, набирая силы. Освободим Плато от пагубного влияния эгоистичных вершителей власти, возомнивших себя властелинами смертных лишь по праву рождения! По Трущобам гремит многоголосый вой. Небо красится янтарем, бликами играет, грозится обрушить луну вниз, и Первозданный Ромб внимательно ловит обрывки громких фраз. — А вот эти игры с огнем он зря затеял… — бормочет Тоизу и чешет задумчиво нос, глядя на Серкиора исподлобья, как вдруг кричит ему из толпы: — А Сатит сегодня выйдет? Ее слова глушит испуганное аханье: ровно за сто лет три имени были объявлены запретными, и это — одно из них. Под бешеную пляску искр вокруг Тоизу вспыхивают белые пятна лиц и цветные пары глаз, широко раскрытых тревогой. Лекарка смотрит поверх бесчисленных капюшонов и слышит ответ Серкиора: — Сегодня я за него. — И ты отлично справляешься, — звучит позади него гулкий голос. Серкиор давится вдохом, оборачивается так быстро, что свеча в его руках гаснет и со стуком падает, катится по доскам. Зрители мгновенно забывают о Тоизу, когда перед ними появляется тот, кто носит только что озвученное имя. Как будто призванный им с того света. — Ты превратил проповедь в настоящий перформанс, — мурлычет негромко ересиарх. — Мне говорили, что во мне всегда была творческая жилка… — робко отзывается жрец. — Только вот место ты выбрал не самое подходящее. Стыдливая смешинка исчезает с губ Серкиора. Он пристально смотрит в рассеченную шрамом маску, бегая взглядом по контуру, но — еретик уже оставляет его за спиной, обращая к толпе открытые ладони и тепло ее приветствуя. — Я вижу новые лица и понимаю, что многие из вас попали на наше скромное мероприятие впервые. Не стоит бояться, — заверяет он вкрадчиво из-за мертвого камня. — Оглянитесь по сторонам, посмотрите на своих соседей, отыщите детей и друзей: вы обязательно найдете в наших рядах кого-то знакомого. А если нет, — он разводит руки, силясь обнять всех разом, — таковым для вас стану я. Тоизу тихо мычит мелодию, которую затягивают давние члены культа Первоначала, Ноа тоненьким голоском вторит песне, и вот уже со всех сторон ноты льются в единый мотив. Кто-то в упоении толкается вперед, тиская душу в кулаке. Кто-то трет с щеки слезу. Дэсма неподалеку стоит на коленях, уронив голову на грудь. Тот самый Дэсма, который всю жизнь брезгливо шарахался от рук незнакомцев, боясь об них замараться. Согнутая спина едва заметно поднимается и опускается, подтверждая, что он еще дышит. — Дворец и вправду отравлен тайной черного пламени, — продолжает ересиарх. — Мортаты прячут от мира истинную природу человека, давят в себе ее мощь, лишив народ права коснуться наследия нашего общего предка. Ими движет страх. Но такое самоуправство, — он незаметно косится на Серкиора, нет, жрецу точно показалось, — должно быть искоренено. Ведь чтобы ступить на шаг ближе к богам, потакание давно истлевшим традициям недопустимо. — Он толкает носком ботинка огрызок свечи, позволяет ей сделать пару оборотов. — Люди в замешательстве умирают, — и давит ее каблуком, — так и не познав света надежды. Но я — я приведу вас не только к надежде. Вместе мы придем к истине! Трущобы довольно рокочут. — В-видишь, сестренка! — Ноа счастливо сияет голубыми глазами, на месте топчется, почти заступая на подол Тоизу. Лекарка отстраненно представляет, что сделает с мальчишкой, если он испачкает ее плащ. — Я так и з-знал, что все будут в восторге! Люди рад-дуются! — Он пытается выставить все так, будто с ним мы будем знать больше, чем сам император, да и чем целый Сенат, — фыркает Тоизу ему на ухо. — Но весь смысл в том, что это правда. Несколько факелов гаснут, потревоженные волнением на площади, и вдруг общий гомон прорезает возглас: — А что для тебя истина? Тоизу любопытно встает на носочки и рыщет по беспокойному месиву шляп и капюшонов. — Я с радостью объясню и это, — дружелюбно откликается ересиарх. — В должном месте. В должный час. — Сможешь объяснить так, чтобы убедить капитана императорской стражи? Щелкает взведенный курок, и к душам тех культистов, которые оказались в первых рядах, паутиной стреляют нити связи, трещат, как каленые провода. Серкиор резво прыгает с помоста в толпу, и Тоизу прослеживает его путь: жрец несется прямо к Дэсме, дергает его, вскочившего на ноги, с бешеным взглядом, за рукав, что-то судорожно бормочет. — Думаю, у меня есть все шансы, — спокойно заверяет ересиарх, не двинувшись с места. Прицел невидимо жжет ему лоб. Каменная маска бесстрастно мерцает желтым и алым. Души на его груди нет, и Нодену остается одно: стрелять. — Что ж, нам точно есть о чем поговорить, — хмыкает капитан, целится и спускает курок. Дэсма щурится в последний раз, и крохотный кинжал рассекает густой воздух. Ноден взвывает: пуля летит в небо, а лезвие глубоко входит прямо в ладонь. Рукоять револьвера разбита в осколки. — Бездна!.. Помост уже пуст: ересиарх исчезает без следа. Площадь кипит воплями, девять стражей — Серкиор тщательно считает — падают без сил, опустошенные ветерисами, семнадцать встречают сопротивление сразу двадцати восьми еретиков, и энергия по нитям явно сводится не в пользу императорской армии, пока где-то в проулках звенит сталь. Ноден дергает кинжал из ладони, прячет за пояс и, яростно рыча, бросается на звук. Четыре факела падают, с грохотом рассыпая угли по мостовой. — Живей, за мной! — шипит Тоизу, отвесив трезвящий пинок Серкиору, и влечет Дэсму за собой. Ноа цепляется за ее плащ, старается не отставать, быстрее перебирая ножками. — Это серьезно капитан армии?! — верещит Серкиор, но послушно бежит следом. Гремят редкие выстрелы. Их не глушит даже дробь сотен каблуков, прореженная стуком копыт. — Нет, твой преданный поклонник, — недобро усмехается Тоизу. — А… — А ты каждый раз не затыкаешься, когда убегаешь от кого-то, или это мне не везет? — сухо огрызается Дэсма, вырывает руку из цепкой хватки ветериски и на ходу бросает еще пару кинжалов. — Я не… — Экономьте дыхалку, ладно? — любезно просит Тоизу и опрокидывает еще один факел. Кто-то за ними падает и кричит. — И души спрячьте, идиоты! Они пересекают площадь и ныряют в лабиринт Трущоб, гонимые топотом стражей. Плутают в бесконечном плетении улочек, пока звезды за ними следят — нечитаемо, равнодушно. В ушах свистит, по щекам хлещет капюшон. Дэсме приходится его держать, пока он ищет в черных рамках кривых крыш очертания созвездий. Мимо несутся хлипкие лачужки, обрушенные каменные стены, ограды, что разобрали на дрова. Запахи быстро сменяют друг друга: один омерзительней другого. Дэсма представляет, каково это — жить здесь. Прожить всю жизнь. Каково это — прожить здесь семнадцать лет и вдруг стать наследным принцем огромной умирающей империи. Спать каждый день в теплой шелковой постели, носить кафтаны с дюжиной золотых подвесок и соблазнительно облизывать вилки на торжественных застольях. Он едва не вспахивает плитку носом, споткнувшись о мертвое тело. Серкиор хватает его под руку и вздергивает на ноги. Скучает ли принц по родным местам? Едва ли. Найдется ли здесь что-то, по чему можно скучать? Тоизу оглядывается через плечо — улыбка шебутная, дьявольская, что-то в ней есть нездоровое, — скользит взглядом по запыхавшемуся жрецу и меланхоличному до безрассудства советнику, и толкает Ноа в спину. Лекарь едва удерживает равновесие и перескакивает через упавший забор. Трое стражей отстают на два поворота. — Сюда, — зовет Тоизу. Она — клеймо голубых глаз, шрам на истории целой нации, что вьется за спиной водопадом белых волос, — прожила здесь всю жизнь. Ноа пинком отшвыривает доски — косая полоса у неприметного домишки, — и все четверо исчезают в черной дыре подвала. Как только сходит на нет эхо тяжелых шагов, Дэсма наконец выдыхает, отклонившись к лестнице. Он выуживает из-за шиворота кристалл, баюкает в ладонях, успокаивая рыжий огонек, замедляя частоту пульса до нормальной. — Какого эса! — хрипит Серкиор, не успев вспомнить, как дышать. — Что это было вообще?! — Звучит как претензия, — парирует язвительно Тоизу. — Я вам обоим жизнь спасла. — Да я не про тебя, — отмахивается он, — я про ситуацию в целом!.. Вообще-то Серкиор заметил, что крайне немногие вещи могут теперь вывести его из равновесия. Технически, он уже давно мертв для общества, поэтому теперь научился не задавать лишних вопросов и жить в своем новом мире, пока ему это дают: мирно жевать булку с маком на ужин и слушать вечернее брюзжание Тоизу, не давясь едой. Постепенно он начинает воспринимать все происходящее как жуткий сон, пробуждение от которого равноценно смерти. Это не слишком успокаивает. Впрочем, когда он думает о том, что старый его путь давно уперся в тупик и он только начинает топтаться на новом, становится чуточку легче. Когда у тебя нет ничего, идти ва-банк не так страшно. Единственное, что будит в ритуально переродившейся душе Серкиора ураган, — выступление с речами ересиарха. И еще, наверное, такие вот моменты, когда Дэсма берет его за горло и стукает затылком о стену. Дэсма выбивает из него дух, шпиля согнутым локтем к стене. Жилистое запястье жмет Серкиору горло, на щеках выступают багровые пятна, когда темно-карие глаза встречаются со сталью. — Стой-стой-стой! — вопит жрец. — За что! — Ты, безмозглое создание, додумался на всю столицу орать о порочности власти, а теперь жалуешься, почему на твои песни прибежал сам капитан? — Дэсма едва держится, чтобы не впиться Серкиору клыками в горло — так он их скалит в сухой ярости. — Кстати, спасибо, Тоизу. — Люд-ди умерли, — подает голосок Ноа и тут же зажимает себе ладошками рот. — С обеих сторон, — отмечает Серкиор. — Этого мы не можем знать наверняка, — отрезает Дэсма. — И ничто не оправдает твоего произвола. Я велел переписать эту проповедь. — Ересиарх отверг твои правки! А я все тщательно продумал, это должно обеспечить культу Первоначала приток последователей… — Ты считаешь, что я приму это оправдание? — Другого у меня нет, ведь это чистая правда! — А приток всей имперской армии ты тоже продумал? — У меня были пути отступления! — Жрец бьется в железных тисках. К сожалению, он выше Дэсмы на полголовы, и это — ничуть не работает в его пользу — бесконечно бесит советника. — Но появление ересиарха не входило в мои планы… — Ты сказал, что согласовал с ним речь! — взвивается Дэсма и ненароком прикладывает его о камни. Впрочем, ничуть не жалеет. — Иначе ты не выпустил бы меня из Святилища! — Разумеется, потому что ты, пламя, вообще не соображаешь! Неожиданная боль в затылке заставляет Дэсму прерваться. С легкой руки Тоизу он утыкается носом в плечо Серкиора, прикусив язык, и возмущенно взбрыкивает, как вдруг напарывается на взгляд Ноа: тот безмолвно паникует. Мимо, где-то сверху, уже в обратном направлении, грохочут шаги, быстро стихая за очередным поворотом. Оба ветериса выразительно смотрят на двух скандалистов. — Дома у себя отношения выяснять будете, — едко цыкает Тоизу. Дэсма мимолетом думает, что у них немало общего: например, привычка раздавать подзатыльники по случаю и без. В голове встает образ Эйгара, и советник благополучно решает, что это достойный критерий для выбора союзников. Потом он смотрит на Серкиора, и становится опять неприятно. — Если этот живым доберется, — обещает он.

***

Живыми добираются оба — но встречаются лишь следующим вечером, разбитые ушедшей ночью и угнетенные предстоящей беседой. — Вдумайтесь, — умоляет Серкиор, исчерпав конструктивные аргументы. — Ты первый, — язвит Дэсма. — Дай ему сказать, — советует ересиарх, наблюдая за их разборками с высоты пьедестала Святилища, — я вижу проблеск разума в его глазах. — С-спасибо. — Серкиор прочищает горло и готовится делиться своей мудростью. — Нам необходим государственный переворот. — Господин, он безнадежен, — сразу продолжает Дэсма, — и я искренне раскаиваюсь за ужасную ошибку, которую я совершил, когда посвятил его в культ. — Дэсма, у тебя что-то случилось? — участливо интересуется ересиарх, склонив голову в маске к плечу. — Облава в разгар проповеди у меня случилась, — огрызается он и поджимает губы. — Простите. Пусть продолжает. — Большое спасибо, ты очень мил, — кривится жрец. — Мне казалось, я достаточно красноречиво выразил свою позицию еще на площади. — Серкиор косится на ересиарха, и тот кивает. — Идея в том, что Мортатов нужно устранить до того, как Сенат продумает тактику удержания власти в руках древних родов и, например, объявит одного из герцогов новым прямым потомком Махра. Или что-то в таком духе выдумает. В таком случае можно будет и культ Первого опрокинуть, и передать бразды правления культу Первоначала, который сольется с Храмом, то есть с культом Изначального. — Ах, покушение? — просто говорит ересиарх. Он что-то чертит в пухлой тетради, листками шелестит, мерно скрипя пером. — Технически, да, причем у нас есть все шансы. Смотрите, у одиночек их нет именно потому, что они одиночки: вспомните только подрыв дворца в начале лета, детский лепет. И да, — акцентирует он, глядя на Дэсму, — я в нем все еще не виноват. А теперь вспомним удачный пример: убийство императора Маррота. Тогда это был организованный акт идейных людей, и поэтому он завершился триумфом. — Анафемой советника Маррота и падением густо-о-ой тени на честь ветерисов он завершился, если быть точным, — вносит правки Дэсма. Еще одно запретное имя висит между ними неозвученным. — Сейчас мы не рассматриваем последствия, чего уж говорить о мотивах. Сам факт того, что покушение увенчалось успехом, причем без лишних жертв, о многом говорит! И сейчас, пятьдесят три года спустя, мы без труда отвоюем истину. Правильно ведь, господин? — Неправильно, — мурлычет ересиарх, и Дэсма готов клясться, что под маской он тянет губы в снисходительной улыбке. — Пожалуйста, не нужно торопить события, договорились? Ты слишком многого не знаешь, Серкиор. — Я понимаю, что по сравнению с вами мы все дети малые, но, — жрец сглатывает, — создается впечатление, что вы просто трусите?.. Дэсма реагирует мгновенно, в бешенстве швыряет сигарету прочь, сверкнув серыми глазами с тонущим в сумраке огоньком на самой глубине, — и хватает Серкиора за грудки. — Да как ты смеешь, — цедит он, примяв его к себе вплотную, выдыхает терпким дымом прямо в лицо, — как ты смеешь допускать каплю сомнения в свою пустую голову? Ты… Тихо шуршат страницы; советник изумленно смолкает, когда ему в нос мягко врезается бумажный журавлик. — Ты и правда ужасно нервный последнее время, — негромко констатируют сверху. — Будь я придворным лекарем, я бы прописал тебе длительный отпуск. Сердце у Дэсмы слепо бьется об острые ребра, заходится в истерике, пока — поцелуями морозными вдоль костяшек — не срывается вниз, парализованное трепетом. Отпрянув от Серкиора, советник сводит брови в неверии. — Но вы не лекарь, — возражает он растерянно, — и мне не нужен отпуск. — О, я тебя не заставляю, правда? Просто предлагаю альтернативу ссорам с близкими соратниками. Ересиарх наверняка ведь смотрит на него с жалостью — Дэсма уверен в этом тоже, а потому кротко бормочет: — Я понял вас. Постараюсь в ближайшее время разобраться с… собой. — Может, у тебя есть что сказать конкретно об идее покушения? Дэсма ведет взгляд на Серкиора — сложивший руки на груди и следящий за ним исподлобья, жрец выглядит даже слегка тронутым дурным расположением духа советника, — и вдруг осознает одну деталь. Ах да, они ведь обсуждают потенциальную смерть Мароя, и он, его будущий Первый советник, бросился на жреца вовсе не потому, что тот предложил убить принца. А лишь тогда, когда он выразил сомнение в действиях Сатита. — Я согласен с вами, — кивает Дэсма, — но могу предложить свою стратегию. Как я вижу, Марой — еще чистый и незамутненный разум, он не втянут в сенаторские интриги и не вкусил прелести власти. Его представление о мире не отравлено тайной черного пламени, он не отягощен менталитетом Мортатов… Дэсма развивает мысль, вспоминая Мароя в тот день, когда принц впервые взглянул на свой народ сверху вниз — пугающий в своем обретенном величии, такое по венам течет и не гаснет в тяготах детства, — а потом принц вставлял розовый цветок ему в волосы, и нес забавную чепуху, и гадал по руке, и опять, глупый, едва не умер, — но тут же отмахивается от навязчивого образа. — Поэтому, — заканчивает советник, — полагаю, эффективнее, чем убивать кронпринца, лучше его завербовать. — Неудивительно, — будто самому себе говорит ересиарх, ткнув перо в лист. — Но нет. — По… — Мы не будем делать этого, Дэсма. Ты, как и Серкиор, тоже не знаешь слишком многого, понимаешь? — Конечно… Я не буду действовать без вашего согласия. — Славно, — заключает ересиарх и ставит жирную точку в тетрадях. — Смею предположить, что мы уяснили все животрепещущие вопросы, да? — Он меняет позу и угол обзора. — Что-то еще? Дэсма живо подает голос: — Да, еще меня беспокоит назначение нового Иерофанта. — Не волнуйся, — уверенно обещают в ответ. — У меня все под контролем. Как и всегда. — Верно… — Что? — встрепенувшись, охает Серкиор. — Погодите, а что с Мариеком? — Он начал заметать следы сразу после подрыва дворца. Испугался и сбежал, — равнодушно закатывает Дэсма глаза. — Кстати, если бы ты не «умер» после своего «разоблачения», то мог бы занять его место. Стать Иерофантом культа Изначального, а, как звучит? — Отвратительно, — уныло отзывается жрец. — Я не сразу догадался, что Мариек вино литрами хлещет не от сладкой жизни. Так вот почему он перестал высылать компенсацию еще в конце лета… — В Святилище тлеет пауза, в которой Серкиору чудится сладкий аромат яблок. Он мотает головой. — А кто теперь Храмом заправлять будет? — Второй сын Тильфеса. Рете́ль — знакомое имя? — Еще как. Он травил моих кошек… Упрямый, как ты, но даже у него спеси поменьше будет. — Серкиор, — неодобрительно осаживает его ересиарх. А Дэсма тем временем притворно хватается за голову: — Ой, с ума сойти, — смеется он в пустоту. — Ты точная копия своего брата! Это просто безумие. Честно, я был уверен, что больше его не увижу, а он явился ко мне в новой ипостаси… Серкиор застывает, чувствуя, как холодеет все внутри. — Какого именно брата? — медленно спрашивает он. — Это опять какая-то тонкая манипуляция? Ты мне угрожаешь? Дэсма выпутывает из всклокоченных волос пальцы — коса почти распустилась, черная лента печально волочится по полу, — и вдруг хмурит брови. — А знаешь… Забудь. — Он делает пару шагов к выходу, тянет ленту из ручья серебряных прядей и крутит ее на палец. — Если стану тебе угрожать, сделаю это так, чтобы ты понял без лишних вопросов. — Как благородно с твоей стороны. — Все для тебя, — машинально ехидничает Дэсма и одергивает сам себя: незачем притворяться, что он успел соскучиться по беспочвенным перепалкам с Эйгаром. Кроме острого языка, братья не делят общих черт, но что важней — сейчас ведь случай совсем другой: почва есть. И для шуток она крайне неплодородна. Дэсма вежливо прощается с ересиархом, а Серкиору коротко машет концом ленты. Жрец отвечает задумчивым кивком и тут же погружается в изучение записей главы культа. Маршрут к истине затягивается, и «ты многого не знаешь» оседает в голове Дэсмы грозным эхом. Посвятив юность погоне за Сатитом, он всегда мечтал получить благословение его мудрости, но впервые задумывается, что сам его наставник, быть может, давно этой мудростью отравлен. Чужие идеи в нем тихо гниют.

***

— Чудная погодка, — говорит Марой, выглядывая из-под карниза, — но и я не отстаю… Густые, исчерна-серые тучи вихрятся высоко над ним, величественные и неподвижные, как огромный валун, что вот-вот рухнет на город, он заморожен в вечности, который для камня — песок, но стоит на миг отвернуться — и узоры вьются совсем новыми образами. Будто перемещаются лишь тогда, когда на них не смотрят. — Ваше Высочество, нам давно пора на верхний ярус. Люди ждут вас. — Если вы будете указывать на мои ошибки в таком тоне, Дэсма начнет ревновать, — фыркает принц и прыгает с подоконника, едва не лишив рыжую голову золотой диадемы. — К тому же в первую очередь народ ждет вас, Ретель. Второй сын рода Тильфесов неловко лыбится, когда Марой проходит мимо, и роняет на него косой взгляд. Выцветшие — будто пылью напитались — волосы убраны на висках в колоски, ранняя — очень ранняя — седина ползет по ним бликами, змейками-альбиносами, кривыми шрамами. Страшно представить, что в Храме творится, раз сам Хастур оттуда сбежал, забыв про свои амбиции и перспективы. Лоб у Ретеля высокий, он пересечен тонкими полосками морщин, которые сходятся к переносице, стоит новоиспеченному Иерофанту встретиться глазами с принцем, — точно само его существование вызывает у Ретеля лишь замешательство. Вечно Марой не вписывается в чужие картины мира. «То ли еще будет», — ободряюще кивает ему Марой, млея от чувства ностальгии, и жрец недоуменно моргает по ту сторону узких очков. Внутренняя лестница Святилища — витые перила, ступени из гладкого мрамора — быстро остается позади. Ретель шустро одолевает пролет за пролетом, и Марой еле-еле за ним поспевает, гадая, как иссушенному высокими науками жрецу это удается, еще и со спрятанной под парадной мантией душой. Принц сжимает в ладонях свою: камень мелко вибрирует, отзывается волнению черного огня внутри. — Эй, Ретель, — зовет Марой устало, добравшись до последней ступени, — вам снятся сны? — Сны? — удивленно повторяет жрец, и принц про себя отмечает, что вопросы ему стоит задавать только затем, чтобы наслаждаться этим обескураженным выражением лица. — Ну, бывает… — А бывает, что снится Мормо? Как человеку, наиболее близкому к нему? — Такого не было, Ваше Высочество, — хмурится он. — По крайней мере, не помню. — Тогда, может быть, Миис? — Что за загадки такие, — бурчит обескураженно Ретель, теряясь взглядом в окнах крытой галереи, где виднеется шумная толпа. Солнце в них давно не глядит. — Вас что, посещают какие-то видения? — Да просто интересно было узнать, снится ли еще кому-нибудь, как его медленно сжирает мельница, пока беловолосая красавица на его глазах топит Плато в крови, напевая странную молитву, и обещает вечный рай на земле и торжество человеческого разума, — без запинки выговаривает Марой и в ожидании поднимает на жреца янтарные глаза — деловито и бесстрастно. Принц тоже готовил речь, и оно того однозначно стоило. — Ваше Высочество, вы меня простите, — Ретель одергивает мятые рукава с самой неловкой из своей улыбок, — но это больше похоже на бред сумасшедшего, чем на видения. Ваш юный нрав играет с вами злую шутку… — Прощаю, — с готовностью отвечают ему. — Однако если вы дадите мне больше деталей, я поищу записи о… не знаю, пророчествах в императорской семье? — Мы с вами сработаемся, — щедро сулит Марой, пока подошедший Дэсма, подозрительно щурясь, открывает перед ним створки портала. Первый советник возвышается унылой тенью за плечом сына. Он молча провожает процессию, пристально инспектируя каждую мелочь. К этим мелочам в наибольшей степени относится сам принц, разумеется. Хастур буравит Дария нечитаемым взглядом, изображая милую улыбку. Дарию становится тошно: он быстро отворачивается. Тут же вертятся Азатар с Итаввой: протекторы принца редко показываются на вид, шныряя по теням, а теперь ступают за Его Высочеством след в след, тщательно блюдя его безопасность. Ряд стражей строится вдоль стен галереи, двое хронистов с перьями наготове гладят листы, герцоги ярусом ниже приветствуют толпу. Селин среди них нет. Как и, конечно, Торна, Лаона и Эйгара. Церемония предельно проста: император Амниса, как представитель власти Мормо на Плато, должен публично выразить одобрение кандидатуры нового Иерофанта. Таким образом два владыки разных составляющих государственного аппарата, стоя на одном уровне, заключают союз. Однако Маркэ, сославшись на «неожиданно» плохое самочувствие, поручил обряд наследнику. Тот не смел отказаться. «А зачем? — вероятнее всего, так рассудил Маркэ, флегматично пожав плечами на заявление многострадального родственника. — Еще пара недель — и мне все равно придется прилюдно знакомиться с Верховным жрецом, так почему бы не поработать на опережение…» Маркэ, кажется, безошибочно вычитал причины такого легкого согласия на его просьбу и болезненно сморщился. Он сам себя похоронил уже давно, так чему дивиться, если аналогичные выводы не стесняются демонстрировать все окружающие? И со всем доступным умирающему изяществом император глотнул вина. В тот раз Марой помог ему избавиться от простыней, которые запятнались красным, когда он закашлялся. Теперь принц оправляет аккуратно уложенные пряди — Дэсма со злости едва не обрил его налысо, когда Марой по привычке запустил пальцы в волосы, сведя на нет его часовые муки, — и чуть сдвигает диадему со лба. Камень неприятно морозит переносицу, точно мушка прицела. Словно еще миг — и свистнет пуля, окатив холодом с головы до пят, а через долю секунды — вечный мрак. Говорят, в Золище зябко и всегда темно — так завещал Махр. Так написано в Знаках. Толстая обложка, затертая десятками и десятками поколений его предков, кажется теплой, будто хранит в вечности их касания. Консервирует едва приметные свидетельства существования каждого из Мортатов. Марой оставляет на книге и свое, опустив на нее ладонь. Толпа задерживает дыхание, когда Дарий взмахивает руками, призвав народ к тишине. Сотни глаз — изможденных и вымученных, голодных и пресыщенных нищетой, горящих робкой надеждой и пропитанных ненавистью от краев радужки до самого зрачка — прикованы к принцу намертво и шпарят кожу. Не скажешь сразу, что выносить легче: шепот, который сливается в мешанину оскорбительных догадок и замечаний — такие валятся между лопаток огромными пальцами и давят всей массой к земле; или же молчаливые взгляды, красноречивые настолько, что вызывают эффект не меньший. Марой поводит плечами и стряхивает их с себя, стараясь смотреть куда-нибудь поверх бесчисленных голов; а краем глаза — на Дэсму. Тот незаметно кивает ему, облегчая тем самым задачу — любую. Ретель встает рядом и тоже опускает ладонь на Знаки. Он весь ершится от внутреннего трепета, плотнее усаживает очки на носу. Принц переадресует ему кивок, и тот, кажется, впервые с момента их знакомства встречает его взгляд с полной осознанностью и пониманием. «Сработаемся», — вторит про себя Марой и открывает рот. В то же мгновение ровно в той точке, откуда он пытался не отводить глаз, что-то мелькает. Ретеля вдруг подкашивает, и он падает на пол. Звук настигает его позже: свист мчит вдоль виска, а дребезг вонзается в колонну, чем глушит Мароя на одно ухо. В голове — высокий звон. Принц чуть поворачивает голову, и древко стрелы царапает рассеченную щеку. Дэсма бросается на него первым — сбоку, неловко подбородком врезается в нос и с ног сбивает, стиснув за плечи, пихает обратно в галерею, укрывает голову ладонью, заставляя стукнуться лбом в ключицы, и прячет там, за собой. Защищает своим телом со всех сторон. Марой слушает грохот его сердца, ясно ощущая, сколько усилий советнику приходится прилагать, чтобы дышать ровно и глубоко, пока еще три стрелы врезаются в противоположную стену. Азатар пинает створку двери, как только Дарий и еще два уцелевших стража оказываются внутри, а Итавва спешно щелкает щеколдой. Марой их беспокойство встречает полной безучастностью: с ним-то все хорошо, у него-то есть Дэсма. — Щеку покажи, — цедит Дэсма сквозь зубы. Он хватает принца за челюсть и обращает его лицо в профиль. — Я с ума сойду с тобой. Что за балаган здесь каждый раз творится… — Ретель мертв? — полувопросительно — скорее риторически — уточняет Марой. Дверь вздрагивает от последнего выстрела, который отдается по стене вибрацией. — Теперь точно, — брякает советник. — А ты в порядке? — Ваше Высочество, нужно уходить, — возникает вдруг рядом Киран. С ней — протекторы принца и еще три стража. — Мормо больше не на нашей стороне. — Где отец? — вскидывается Дэсма. — Я точно видел, как он забежал внутрь! — Его уже увели, не беспокойтесь, — говорит герцогиня. — Остальные со второго яруса уже внизу. Поторопимся. — Стойте! — Он хватает ее за локоть, и его голос некрасиво срывается высокой нотой на середине слова. — Скажите, пожалуйста, что с Селин? — Он облизывает губы. — Что с ней? Киран гнет тугую бровь, обернувшись под щелчок каблуков, и дает знак свите, которая послушно замирает позади. — Разве вам не следует в первую очередь думать о безопасности своего господина в такой момент? Руку Киран почему-то не отдергивает: ждет, пока Дэсма не разожмет пальцы, потупившись виновато. Люди бегут куда-то, несутся мимо, шуршат пышными одеждами. Стражи гремят сапогами, на улице шум разрежают визги, и запах крови сочится внутрь Святилища. Кто-то задевает плечом воткнутую в стену стрелу, и ее древко ломается с пронзительным треском; оперение хлопает по полу и тут же мнется под множеством ног. Взгляд Киран смягчается, когда Дэсма безнадежно опускает руку. — В любом случае она… в порядке, — негромко сообщает герцогиня. — Одно я знаю точно: Селин не хотела бы видеть вас вновь. У Дэсмы все внутри бьется в осколки. — Почему? — спрашивает он тихо с таким тоскливым отчаянием в каждой букве, что Киран почти сдается. — Нужно спешить, — сухо напоминает она, — я не хочу снова вытаскивать Его Высочество из-под обломков, если Святилищу тоже грозит подрыв. Марой, выражая полное согласие, энергично кивает и идет за ней. Дэсме остается лишь следовать за принцем — и тащить с собой груз стиснутых в кулаке эмоций, что рьяно колотят в ладонь.