Искры над водой

Превращать проводы в светское мероприятие с танцами и шампанским, разумеется, не входило в планы, однако на станцию приходят, кажется, все. Все, кто за эти полгода оставил на душе Лаона след, затирать который не хочется — но придется. — Добрый день, Лаон, — чинно кланяется Дэсма. — Я тоже тут, кстати, — напоминает Эйгар. — Я заметил, — с вежливым отвращением кивает тот. Предательские смешинки вспыхивают в уголках губ и покорно прячутся щекоткой под языком. — Ты такая язва, Дэс, — уныло ворчит страж, — я бы от тебя тоже свинтил на другой конец империи. — Очень приятно было иметь с вами дело, — оживляется Лаон и жмет советнику руку, пока тот не прыскает со смеху. — Ну что за день… В этот момент Эйгару на шею бросается Марой с требованием «закрыть свой очаровательный рот в такой глубоко драматичный момент и не бубнить пять минуточек», после чего между несчастной троицей «подружившихся» разгорается спор о том, кто «первым начал эту войну». Они как раз сходятся во мнении, что во всем всегда виноват неказистый принц — он сам подает эту идею, а Дэсма с Эйгаром единогласно объявляют его правым, — когда к Лаону подкрадывается Фальмир. — Ты все еще мне не нравишься, — скромно начинает он, — но я рад, что ты больше не притворяешься. Если тебе от этого легче… Мне вот точно легче, и, ну… Лаон плывет в радушной улыбке и треплет мальчика по соломенным волосам. — Ты используешь бальзам, который я посоветовал, — отмечает он, по-настоящему тронутый этим крохотным жестом. В конце концов, когда бывший покуситель прислушивается к мнению своей жертвы и следует ее совету — не только не поднимать больше рук на живых людей, — самооценка бедового самоубийцы в некоторой степени повышается. Фальмир осторожно уклоняется от хрупкой ладони. — Он просто вкусно пахнет… — Точно, совсем забыл, я ведь оставил в гостиной мольберт и пару холстов… — Лаон заговорщицки подмигивает. — Когда Марой заглянет за книгами, можешь забрать. Я не замечу. — Твой мольберт?! — пищит тот испуганно. — Не тащить же мне его на поезде в другой город. Будет здорово, если ты не дашь ему пылиться. — Я тебя нарисую, — горячо обещает Фальмир и коротко пожимает его локоть, будто скрепив договор. Лаон, послушно опустив руки, принимает его признание с теплой тоской. Прощание с Рлим выходит лаконичным: она учтиво сгибается в поклоне и говорит, что без него этот город не знал бы столько света в такие темные времена. Лаон восхищенно раскладывает ее откровение на слоги: все-таки немногословная стражница, держась отстраненно, не давала повода заподозрить под толстым слоем льда столь тонкую натуру. Быть может, думает он, однажды Ноден вскружит ей голову настолько, что она ударится в лирику. Или в массовые казни — от нее почему-то ждешь обоих исходов разом. К слову о массовых казнях — сам Ноден не появляется; с ним Лаон успел увидеться еще вчера, как и позавчера, как и поза-позавчера: с начала его обучения они пересекаются в Академии каждый день. Порой Лаону неловко от того, как капитан его опекает — ведь делать этого он совсем не обязан. Именно Ноден обеспечил новичка необходимой литературой, а затем оперативно пристроил его во флюменский филиал, поддержав намерение покинуть столицу. Временно или нет — он тоже не уточнил. Лаон подарил ему серьгу, маленький гвоздик, и Ноден обещал не потерять его вместе с ухом. Селин разбивает Лаону сердце — в который раз — одним только взглядом. На миг он серьезно думает, не остаться ли в Амнисе и не принять ли со смело поднятой головой долгую и мучительную — таинственную и мигающую игриво из его тени — смерть, лишь бы не отвечать ей тем же, ах, какой герой, а потом она стискивает его ладонь и утыкается лбом в плечо. Остальные тактично решают ссориться в стороне, заперев их наедине под куполом отдаленного шума, и атмосфера вечного шебутного хаоса, полного ехидных шуток и мурашечного уюта, отступает. Лаон четко слышит, как стучит в груди — считает минуты — сулит неизбежное в самый короткий срок. — Прости меня, но я должен… — Привычные формулировки, изящные и вычурные, вдруг разбегаются. — У меня душа подточена, а тут еще эти магнитные бури, все такое… — Лаон ведет неопределенно рукой, пытаясь изобразить интонации Нозари. — Я забыл, — сдается он неловко, даже не представляя, насколько это — тот Нозари, который, как сам лекарь надеется, не сохранится в памяти людей — как люди исчезают из его воспоминаний с каждым днем. В голову почему-то приходит, что рано или поздно Лаон сам с радостью выдумал бы себе какую-нибудь болезнь — желательно, смертельную, — чтобы впереди только — избавление, отрицание, побег, побег от того, с чем уже не можешь справиться. От дома, пропахшего мертвым отцом, от одежды, заношенной словно другим человеком, от города, удушенного безысходностью. От людей, которые будут счастливы и без него, от людей, чьим счастьем он будет разбит. — Так… так, наверное, даже лучше, — бормочет Селин и вдруг поднимает глаза — страшная пытка. — Знаешь, я всегда знала, что у нас с тобой, ну, не получится. Чувствовала в тебе это… Лаон был бы рад обнаружить, что валится сквозь землю, потому что небо вдруг оказывается выше, чем было только что. — Чувствовала… Правда?.. — Да, — говорит Селин. — Смерть. — Что? Постой, что?.. — Ланни. Не делай вид, будто не понимаешь. Мы слишком с тобой похожи, и… мы… — Прерывистым вздохом она кусает язык — с усилием давит слова: — Как там было в «Звездочете»? Если слепой поведет слепого… Нет, если один из нас сломается, он утянет второго за собой. А так мы оба… «Но ведь спасешь же, правда? — сказала она ему одним солнечным днем много лет назад. — Если я упаду в реку?» Как часто, пока Лаон хихикал над ее милыми капризами, она думала о смерти? — О, Селин, — шепчет он. — Несчастье тебе не к лицу, помнишь? Селин крошится рыданиями, впивается Лаону в плечи, цепляясь за одежду тонкими пальцами, всхлипывает ему в шею, пока он прижимает ее к себе, по голове гладит, что-то бесконечно глупое — бессмысленное — мямлит ей на ухо и сдается сам, прячась в непослушные волосы. В последние дни он принимает слишком много подавителей. Когда они возвращаются к остальным, Марой все еще висит на шее Эйгара, но бурная перепалка уже плавно перетекла в обсуждение необходимости существования кофе. Стражу явно есть что сказать по этому поводу, однако принц, облокотившись о широкие плечи, ладонями закрывает ему рот, и тот сердито бросает его на землю. Фальмир не моргая смотрит на станционные часы, уперев макушку в живот Рлим. Стражница чинно курит. Селин машинально идет сразу к Дэсме, и советник незаметно касается ребра ее ладони, когда она беспомощно переводит на него глаза — заплаканные просто ужасно. — Да сколько можно, со вчерашнего вечера глаза не просыхают, — сетует он, убирая смятые прядки за ухо — Селин шмыгает носом, — и с шутливой серьезностью добавляет: — Я уже и не знаю, что с ней делать. Тогда Лаон говорит: — Сделай ей предложение. Всхлип Селин обрывается удивленным вздохом. Дэсма густо краснеет, отдернув руку от ее лица. — Пожалуйста, — мягко улыбается герцог, — примите мое благословение и будьте счастливы. Пассажиры торопливо прыгают по вагонам — под ноги смотрят до сих пор с опаской, новомодный вид транспорта не вызывает доверия, но нужда заставит и в окна кидаться, — и поезд трогается с места. Шипит, скрежещет надрывно колесами. Наследники дружно машут ему вслед. Эйгар шагает вдоль края платформы по движению поезда. Ветер треплет короткие волосы, бросает на лоб, и воротник, трепеща, лижет шею. Колеса вращаются все быстрей, а он идет вперед, пока Лаон не исчезает в окне. Тогда его настигает Марой. Встает за плечом — руки в карманах, глаза сощурены — поднимается пыль, — и выразительно молчит. По ушам режет шум-шелест-шорох, грохот огромной машины, свист и огрызки голосов — эхо по краю сознания, как далекие помехи. — Знаешь, а ведь меня, — Эйгар глотает ком в горле, расправляет плечи, — не особо-то волнуют ваши судьбы. Я же вам тут всем не особо и нужен. Правда? — Он торопливо губы облизывает, бросает тревожный взгляд по стучащим поршням. — Я уже сделал все, что должен был. Правда ведь? Он научился извиняться. Научился просить разрешения. Он научился медленно класть на рукоять крепкие пальцы, а не тащить из ножен меч по первому рыку, носить осторожно чайники и объяснять математику, пить чай без сахара — ему не понравилось, Дэсма мерзко хихикал в стороне, — а потом уводить злобу в шутку. Добиваться своего, выражать искренние чувства и верить в лучшее — он этим летом учился не меньше принца. Месиво звуков ломается в тональности, стынет по воздуху, электрическим разрядом скользит вдоль спины, замирая в предвкушении. — Правда, — отвечает с грустной улыбкой Марой. Принц клонит голову к плечу — и время продолжает свой ход. И вдруг Эйгар — получив дозволения своего императора, спущенный с поводка, за спиной расправив затекшие крылья, — срывается с места и прыгает в последний вагон, уцепившись за боковые поручни, влезает внутрь и надеется в конце вереницы переходов найти Лаона. Не зная, что тот уже несется ему навстречу. — Кое-кто потеряет работу, — флегматично заключает Марой. — Я к Нодену за него не пойду, на вас всех желаний не напасешься. — Он взял отпуск, еще вчера. Представляешь, какая крыса? — фыркает рядом Дэсма. — Я и сам случайно узнал, а у него все как будто спланировано было. — Срок его контракта истек, он имеет право на отдых. А ведь Рлим, кстати, тоже! Стражница щелчком отправляет самокрутку в траву. — Без отпуска обойдусь. Мне пора возвращаться на службу и навести порядок в отряде, — отрезает она и вопросительно гудит, когда Фальмир стукает носком ботинка по ее сапогу, глядя в землю. — Не хочу, чтобы ты уходила, — тихо говорит он. Так, чтобы не слышал никто, кроме них двоих. Рлим чуть вертит ладонь, и нить жемчуга отзывается тихим звоном, холодя кожу запястья. — Тогда тебе придется совершить еще одно преступление, — отвечает она. Маленький воробушек — Фальмир задирает голову, качается с пятки на носок, вечно встревоженный, беспокойный, и между ними расстояние — всего ничего. Рлим бросает короткий взгляд на браслет, потом — в светло-зеленые глаза. Толкает его за плечо, прислоняя к себе, и обнимает. Фальмир вздрагивает, неуверенно тянет руки ей за спину — и зарывается носом в чужое тепло, совсем тая.

***

— Если ты не предстанешь передо мной в полной готовности через десять секунд, я у тебя что-нибудь украду. Солнечный свет режется о расставленные пальцы на шесть потоков, рисует лохматую тень на столе, которая неровным контуром ломается по стопкам книг и пучкам перьев. Марой складывает черный пистолет и ставит к черной голове. — Мне хватит секунды, чтобы выбросить тебя в окно, — огрызается Дэсма и, кажется, врезается локтем в створку шкафа. Шипит, следом зацепившись волосами. — Ясно, Селин у нас останется старой девой… Правды ради, возмущаться принц не имеет права: он сам опоздал на три часа, варварски проспав до обеда; ночи становятся тяжкими, и под прицелом Первозданного Ромба он больше умирает, захлебываясь в крови и новых вопросах, чем спит, — а теперь вынужден наблюдать, как его будущий Первый советник собирается свататься. С другой стороны, это просто уморительно. Дэсма наконец хлопает дверцей, что отгораживала его от любопытных янтарных глаз, и откидывает белую косу за спину. — Нормально? — нарочито небрежно спрашивает он. Советник ведет ладонью по груди, гладит складки темно-синего шелка, правит волны расклешенных рукавов. Брюки с высокой талией, пошитые точно по ноге, затянуты контрастным ремнем. Марой, серьезно хмурясь, мелко кивает. — Я бы тебя назначил каким-нибудь министром. — Ты уже шутил эту шутку. — Я беспокоился, вдруг ты не засмеялся из-за того, что не услышал в первый раз. — Ты непозволительно плох в логике для наследника Махра, — вздыхает удрученно Дэсма и отворачивается к зеркалу. Он расстегивает верхнюю пуговицу и вновь сводит концы воротника обратно: думает долго о мелочах, которые простому человеку и в голову не придут, сложный весь до мозга костей и с ворохом странных теорий под черепом. — Вот как ты принимаешь благосклонность будущего императора? — хихикает ему принц. Марой болтает ногой в воздухе, вторую в стол уперев, и равнодушно крутит в руках какую-то статуэтку из темно-бурого камня: не то ворон, не то жуткий гибрид павлина с голубем, глаза какие-то глупые и смешно смотрят в разные стороны. Дэсма сердито зыркает на него в пол-оборота, и тот спешно ставит птичку на место. — Ты у меня сейчас увольнительную из кронпринцев подпишешь. — Еще скажи, что из Мортатов отчислишь. — Расписываться будешь кровью, — уверяет советник и звенит пряжкой ремня, застегивая его на следующее деление. — Договорились! Неси нож. Оу, мой предусмотрительный друг, — совсем другим тоном произносит Марой, когда в глаз статуэтки вонзается маленький кинжал, — эти широкие рукава нужны вовсе не для того, чтобы в них таскать весь арсенал Министерства… — Неужто для красоты, — хмыкает тот, еще один бесстыдник несчастный. — Красоты тебе и так хватает, а вот бедная птичка теперь изуродована. — Она мне никогда особо не нравилась, — отмахивается Дэсма и спотыкается об испытующий взгляд. — Это подарок, от кого-то. Ерунда. — Мы с тобой лучшие друзья, а ты до сих пор остаешься для меня загадкой… Дэсма демонстративно фыркает, старательно изображая сомнение, но вслух его наивной веры не оспаривает. — Тогда тайные любовники? — невинно хлопает глазами принц. — Честно, если ты в таком виде ко мне свататься придешь, я соглашусь. Можешь начинать. — Что, бездна побери, у тебя с юмором? — любезно интересуется советник. Он делает шаг ближе и спокойно дергает кинжал из глаза жуткого творения неживой природы. Марой щурится хитро-хитро — ремень вновь хочется ослабить, чтобы не задышалось случайно тяжелей и не стало в груди вдруг сложно и страшно, — и манит Дэсму пальцем, точно доверяя ужасный секрет. — Каким юмором? — лыбится он. — Может, ты и правда мне нравишься. — Спешу тебя расстроить… — Шутка-шутка, знаю, опоздал, — легко открещивается Марой и вдруг драматично тянет: — На самом деле я травмирован тяжелой юностью… — Ага, уж больно легкомысленно ты над ней иронизируешь. — Кто знает, — продолжает принц таинственно. — Может, я неосознанно прорабатываю детскую травму… Так мне сказал Нозари, когда я ненароком с ним зафлиртовал. Не особо понял, что он имел в виду, но звучит очень заумно, мне понравилась формулировка, хотя я же совершенно здоров… Дэс? Ты чего? Это и правда слегка раздражает: то, как Марой будто пытается соблазнить всех без разбору; не из интереса, азарта или игры гормонов, а так — на всякий случай. Инстинктивно. «Мало ли, чем он там подрабатывал в нетурнирный сезон», — мелькает в мыслях у Дэсмы, вынуждая зябко ежиться в жаркий день. Ему не очень хочется об этом думать — и все же на Мароя он пялится почти откровенно, размышляя на грани осознанного. В мире, где пришлось вырасти принцу, способа обеспечить себе — относительно долгую — жизнь лишь два: внушать страх или вызывать желание. Первый популярен настолько, что порой кажется единственным. Однако Марой, обладатель безграничной силы легендарного черного пламени, многократный чемпион поединков, наследник самого Махра, — почему-то выбрал второй. Иногда Марой раздражает его настолько, что Дэсма понимает: это почти работает. Бесит так сильно, что жалко было бы убивать; так советник оправдывает это перед самим собой, игнорируя всякую логику. Страшно — навредить. И окажись они в Трущобах, голодные, злые и совсем чужие друг другу, он не смог бы поднять на него руку. — Все хорошо? — будит советника осторожный голос. Дэсма подходит ближе и роняет на принца тяжелую тень. Шутливая ворожба да магия темная на кончике пальца берут над ним верх, влекут неумолимо и трепетом целуют в шею. Верхнюю пуговицу все-таки стоило расстегнуть. — А то, что у тебя мозги набекрень, Нозари случайно не говорил, — неровным голосом хрипит Дэсма и прочищает горло, — когда в твоей голове копался? — Как ты догадался? — ахает Марой. — Просто я бы тоже так сказал, — охотно поясняет Дэсма. И вдруг, поддавшись необъяснимому порыву, отвешивает ему слабенький щелбан. А потом невозмутимо открывает ровную спину и шагает к двери. — Сползай, я запираю кабинет, — бросает он через плечо, оставив принца на столе в недоумении потирать лоб. — Можешь, конечно, и через окно выбраться, ловить не буду. — Не стоит, я давно окрылен чувствами к тебе, — сообщает тот и прыгает на пол под беззлобное цыканье. Вертя в замке ключ, Дэсма и сам чувствует за спиной пару крыльев.

***

Когда дверь за ним хлопает, он не чувствует под собой ног. Советник упирает в комод ладони, вороная голова тонет в плечах, из груди рвется тихий выдох. Отражение в зеркале застает его врасплох. Глаза лихорадочно блестят, точно он задумал что-то настолько преступное, чего боится сам, и рубашка расстегнута на две пуговицы. Коса дико растрепана: весь день он никак не мог усидеть на месте, то нервозно вертел ее в пальцах, то вновь бросал за спину. Узелок черной ленты расходится сразу, стоит слегка потянуть за конец, и Дэсма заплетает волосы заново, намечая в деталях план действий. Стратегия у него есть: сделать предложение. А вот тактики явно не хватает — это упущение страшное. Приведя в порядок прическу, Дэсма некоторое время рассеянно крутит в руках футляр. Раскрывает на всякий случай — два скромных помолвочных кольца, витое серебро, они мигают в неровном мерцании свечи, — и закрывает обратно. Снова смотрит себе в глаза, осознавая с новой силой, что не имеет и малейшего представления о том, что делает — что делать дальше — и как. Голова совсем пустая, и вдруг стреляет мыслью: о, как же Марой будет хохотать, если он вернется с обоими кольцами, даже не попытавшись. О, какой это будет позор. Подстегнутый кипучим азартом, Дэсма решительно хмурится отражению, ведет ладонью по волосам, уложив последний раз, и хлопает себя по щекам. Он готов. Комод скрипит ему на прощанье, когда он хлопает дверью. — Ой, вот и ты! — встречает его Селин. — Прости, что пришлось убежать, я вдруг вспомнила, что не убрала кое-что из печи… Мама пришла бы в ярость, — смеется она, обернувшись к нему от окна, и виновато просит, указав на створку: — Ты не поможешь? Она вечно заедает, мне не хватает сил, чтобы повернуть, а дышать стало как-то… Спасибо, — тихнет ее звонкий голос к концу, едва не уходя в шепот, как только Дэсма нависает над ней и хватает ручку окна. Когда он дергает створку на себя, плечо обжигает случайным касанием. Его ладонь бесшумно сползает по стеклу ниже и замирает возле ее головы. Локоть задевает алые кончики ушей — пышные волосы собраны к затылку в изящный пучок, открывают шею, позволяя взгляду скользить до ключиц. Их кроет россыпью мурашек: из открытого окна веет свежестью и осенним холодком. Дэсме на лицо падает тень, сглаженная мягким градиентом серости по ту сторону стекла. Селин не может сразу определить, что за эмоции мечутся в стальных глазах, но на всякий случай слегка пугается. Однако стоит их взглядам встретиться, она понимает: ему страшно не меньше. — Ты очень славная, — невпопад говорит Дэсма, и Селин едва сдерживает истеричный отчего-то смешок. — Взаимно, а это к чему? — вежливо уточняет она. — И мы всегда на удивление хорошо друг друга понимали. — Тоже верно… То есть, не «тоже», ну… Дэсма? — Ты же понимаешь, что я собираюсь сделать. — А… М-может быть. — И у тебя еще есть шанс мне помешать. — Они застывают на секунду в косой вертикали, в зыбком оцепенении, в цепочке нечаянных жестов. — Все, больше нет. Он легко толкается от стекла, пропустив сквозь пальцы прядку светлых волос, и становится на одно колено. — Я предлагаю тебе свою руку и сердце, — со всем самообладанием произносит он. Селин прикладывает ладошку к губам, второй цепляясь за подоконник — голова еще кружится, несмотря на открытое окно. Чистейшая голубизна ее глаз завораживает, и Дэсма тоже начинает бояться упасть. — Я не могу обещать, что сделаю тебя счастливой. Я не могу обещать, что со мной ты всегда будешь улыбаться. Не могу обещать, что ты никогда не будешь плакать. Но если я способен сократить количество огорчающих тебя факторов — я буду стараться изо всех сил. И начну с себя. — Ты только что торжественно поклялся наложить на себя руки? — с бескрайней нежностью улыбается она. — Милосердное пламя! Я совсем не это имел в виду, — смеется он взволнованно и вдруг тянется вперед, накрыв ее пальцы своими. Ведет по дрогнувшим костяшкам, печатает невесомые касания подкожно. — Не подумай, что я боюсь ответственности. Я — не мой отец. — Застывает, как преступник, только свою дерзость осознав, после чего страхуется: — И, ну. Ты не обязана соглашаться только потому, что Лаон… В общем, если ты считаешь нужным отказать — сделай это сейчас. — Упокойся, дурашка. — Их пальцы переплетаются. — Если честно, я тронута тем, что ты подготовил речь. — Она смущенно поворачивается в профиль, но взгляда оторвать все равно не может. — У меня речи нет, поэтому я просто скажу, что я тебя люблю. Дэсма очарованно смотрит на нее широко раскрытыми глазами, боясь вести взгляд к сцепленным в замок рукам, и спрашивает: — Значит, ты согласна? — Разве может быть иначе? Селин хихикает, залившись краской окончательно. А потом клонится и оставляет на его лбу ласковый поцелуй — почти как в тот раз, в его кабинете. Но теперь — осознанно. Дэсма вскакивает с колен, в мгновение ока преодолевает расстояние между ними и обвивает ее талию, прислонив к стеклу. Однако Селин мягко упирается ладонями ему в грудь. — Я первой спрошу у мамы, сама, ладно? И сразу напишу тебе, насколько все плохо. Ой, в смысле, насколько хорошо, то есть… — запинается она и прячет лицо, ткнувшись лбом советнику в плечо. — Прекрати меня взглядом сверлить… — Тогда я жду от тебя добрых вестей, затем ставлю в известность отца и лично объясняюсь с госпожой Гирас, — он мажет губами по ее макушке, — верно? — Верно! Ты не против? — Любое твое слово для меня — закон, — восторженно шепчет он, вдыхая сладкий аромат ее духов.

***

— А потом я все-таки вспомнил про кольца. Как-то так, — заканчивает краткий пересказ Дэсма. Марой вдохновленно кивает, глядя вдаль, на Амнис, который спадает к витиеватой ленте реки. Город бьется на огни, в буйных водах купается, мешается в неровном отражении с блеклой акварелью неба. Словно на землю сбросили разом целые созвездия — и там, где кудрявится вата облаков, они ложатся ромбом. Он представляет, как радовался бы Дэсма, если бы хоть один огонек оказался упавшей звездой. — В жизни бы не подумал, что ты за раз можешь столько слов сказать, — фыркает принц. — У меня много скрытых талантов. Но некоторые из них доступны только Селин. — Ой, интриган какой, дразнит еще. — Так и быть, этот талант сохраню для тебя… Дуновение ветра шевелит волосы, проказничает, щекоча за ухом; тянет ежиться не от холода, но от осознания бесценности короткого забвения раскинутой под ногами столицы, которую Ама сечет на три части. Город тревоги, город потерь, сотрясаемый взрывами, эпидемиями, смертями, он варится медленно в котле тихого кошмара, который разлился по Плато, в нем страшно смеяться и не хочется взрослеть. Марой искоса разглядывает Дэсму и замечает, что тот и не смотрит вниз — только на небо. В такие моменты он и правда не против уметь мысли читать. А советник, выискивая среди мириады звезд ту единственную, думает о том, что сейчас, в такие времена, дорога каждая минута — то немногое, чему научилось его поколение. От этого начинает ныть голова — и боль в груди, к счастью, сходит от этого на нет. Он трет переносицу, путаясь в лабиринтах памяти, и спрашивает: — Что тебе Нозари сказал? — О чем? — О твоем кашле. — Прописал витаминки. — Какие? — Свинец. — Что?.. — В голову. Дэсма раздраженно щурится на Мароя в упор, всегда готовый сам застрелить, пусть и не держал пока ни разу револьвера в руках. — Это почти правда, — мирно оправдывается принц. — Он не сказал ничего конкретного, только выдал мелкие рекомендации, а еще сказал, что у него есть какая-то идея, которая теоретически может… что-то сделать. Он не уточнял, набрал целый бутылек моей крови и пообещал наставить там у себя всяких опытов. — А как его состояние? — Не шибко лучше, чем у Маркэ. — Ясно, — меланхолично ворчат в ответ. — Лучше бы ему поторопиться. А то помрешь без моей помощи. Марой скользит взглядом от Святилища к Академии, от центральной площади ко дворцу, вдоль Вишневой аллеи. Находит крохотную арену, где сражался с детства за кусок хлеба, ищет уголок, где раньше упивался запахом свежих круассанов, теряется в паутине трущобных переулков. Мысли о ценности момента ему знакомы как никому другому. — Дэс, — зовет он. — Если я все-таки умру, не тащи мой прах в Храм или к Истоку. Развей его над Амнисом. Ну, вот как здесь. Дэсма отрывает наконец взгляд от марева облаков, что подсвечено луной и от богов их отрезало. — Ваше Высочество, вы вконец рехнулись. — Советник снова мнет уголки глаз — сплошная головная боль с этим принцем-сумасбродом. — Что за чушь? Кроме шуток, я здесь для того, чтобы не допустить твоей смерти. Ты смеешь сомневаться в моей компетенции? — Нет, — пожимает плечами Марой и вроде бы должен сказать что-то еще, но слова просто не получаются. — И правильно. А то мне уже надоело считать твои проигрыши на мечах. Вот победишь — тогда поговорим об окончании твоей карьеры. — Какой карьеры? — Карьеры полноправного властелина Плато, если ты не забыл. — А я надеялся стать властелином твоего сердца… — Так, я сейчас тебя живьем над городом развею, катись отсюда. Заодно не забудь глянуть на часы и воззвать к своей совести. Маленьким деткам пока ложиться спать, даже если они однажды решили, что им уже много лет. — Вчера я решил, что сегодня у меня День рождения, — гордо делится Марой. — Ага, поздравляю, тогда на завтра намечу вечеринку, чтобы отметить твой выход на пенсию, иди-иди. — Ох, ты такой занятой по ночам? — Да, — отрезает Дэсма. — Не буду вмешиваться в твои жуткие дела! Но, эй, — добавляет он куда мягче, — береги себя! Если с тобой что-то случится, это не только Селин травмирует, но, может, даже меня. Сверкнув плутовской ухмылкой, Марой гнется всем телом, хрустнув шеей, и неспешно направляется прочь с балкона, как будто ничего такого особенного и не сказал. Как вдруг слышит хлопанье крыльев. Он инстинктивно оборачивается: Дэсма упирается коленом в перила, вторую ногу ставит на перекладину, как на ступень, — вот-вот взмоет в воздух, чуть толкнувшись, — тянется вверх, выбросив руку вперед, голову высоко поднимает, тонкая фигура, на фоне безграничного океана космоса, на недосягаемой высоте от земли, он, способный с неба сорвать луну. — Дэс, ты чего… Дэсма негромко свистит — тонкий звук в хлынувшей тишине, пронзительный, — и на ладонь ему садится белый голубь. Советник быстро прыгает на пол, сжав птичку в пальцах, снимает с ее лапки крохотный кулек. Разворачивает быстро-быстро, смотрит пустым взглядом. Сползает по перилам вниз. Сглатывает. — Дэс? — шепчет Марой и делает пару шагов обратно; замирает, когда тот резко опускает лицо в ладони. — Дэсма? — Она вернула кольцо, — тихо говорит Дэсма. Марой не знает, как ему реагировать. Он ступает ближе, подает руку, не получает реакции. Опускается рядом на корточки. Шуршит бумага: Дэсма то разворачивает, то сворачивает опять маленький листок, точно ему больно видеть округлые завитки — большего разглядеть нельзя, — но не может не смотреть на них. Бегает глазами от уголка к уголку, по строчкам задом наперед, как будто они пропадут, если достаточно долго сверлить взглядом — тяжелым, вымученным, тереть через силу, заставить буквы самих себя переписать, уговорить исчезнуть. Когда воздух в легких кончается, советник жмурится, пряча лицо в колени, и выпускает листок из рук. «Пожалуйста, не пытайтесь со мной связаться и никогда не ищите со мной встречи», — написано там. Марой на минуту теряется. Дэсма пытается надеть второе кольцо на безымянный палец, но выходит лишь на мизинец. Два тонких серебряных ободка рядом выглядят нелепо. Они звонко лязгают, когда он сжимает ладонь. — Дэс, давай не будем сходить с ума раньше времени, нет дыма без огня, а мы его обязательно потушим, — бросает обещание Марой и морщится от того, как фальшиво оно звучит. — Здесь наверняка какая-то ошибка. Недопонимание! Вообще, знаешь, у девушек бывают непростые жизненные периоды… Или это шутка. Очень неудачная шутка, и уже завтра она… Его прерывает громкое хлопанье, и оба задирают головы к Первозданному Ромбу. Сверху, пересекая небо белоснежными вспышками, проносятся еще несколько голубей. Они тут же скрываются под крышей чердачной голубятни. Писем у них нет. — Один, — говорит Дэсма. — У нее остался один голубь. — Ты в состоянии считать! — ободряет его Марой. — Не просто же так она его оставила. Может, это вообще Киран написала. — Думаешь, я не знаю ее почерк, — глухо отзывается тот. — В том-то и дело, что Киран его знает лучше тебя… Зубы неприятно клацают, когда его дергают за рукав вниз, едва не приложив головой о перила. — Я должен написать ответ, — спохватывается Дэсма, рывком подняв себя на ноги, и отбирает у Мароя листок. — Нет, мне нужна бумага, так нельзя… — твердит он в легком помешательстве и мнет записку в пальцах. — Плевать, здесь и напишу! Но мне нечем… Успев за это время сделать пару шагов до письменного стола — в кабинет с балкона и обратно, — Марой вручает ему перо: — Точно-точно, напиши ей, что… — Я сам разберусь, что писать своей невесте, — рявкает Дэсма. Он вновь бежит взглядом по строкам. Потом бросает перо и почти падает на перекладину парапета. — Нет, сейчас мне лучше ничего не писать… — Не зря я чернильницу забыл, — легко соглашается Марой; его первыми чернилами была кровь, можно простить мелкие оплошности. — Что-то еще? — Нет. Ничего. Почему-то он не просит его уйти, и так они — осторожно слушать шумные выдохи, ловить блеск мутной луны на зрачок, гадать в неизвестность, уповая на новый день, — заново вписывают себя в мрачное полотно ночного пейзажа. Широкими, грубыми мазками: Дэсма думает так громко, что хочется закрыть уши, пока не пробило на крик. Марой не оставляет попыток выудить советника из гнетущих размышлений: — Не хочешь, не знаю, закурить? — Я больше не курю, — звучит монотонный ответ. — Бросил ради нее. — О… А ради кого начал? Дэсма медленно скашивает дымные глаза в тускло мерцающий янтарь. Хмыкает почти восхищенно, но в голосе — ломаный механизм — звучит аккомпанементом боль. — Ради Нодена. Советник медленно выдыхает промозглый воздух, однако тот не принимает зыбкой иллюзией форму сигаретного дыма. Это кажется странным — холодно пока недостаточно, — ведь Дэсму колотит морозом. Он стискивает пальцы, и ногти скребут по металлу перил. Потом обреченно цыкает и лезет в карман, сразу нащупав коробок. Спичек там нет, и он коротко рычит. Закусывает сигарету, и вдруг в его руках возникают два тонких кинжала. Он резко бьет лезвием одного о рукоять другого и высекает искру. Огонек вспыхивает в густой серости под звонкий щелчок: что-то сломалось. Дэсма выдувает серую ленту и опускает лоб на сложенные ладони, точно перегрызенный пополам. — Ого, — искренне впечатляется Марой. — Этот навык оставишь для меня? Советник стряхивает пепел на город, пока Амнис последними далекими фонарями тает в ночи. Слоги сходятся хрипло, словно тискают вместе неровными гранями куски битого зеркала, трескаются неправильно на середине слов. — Я подавлял бунт в одном предгорном поселении в прошлом году. Его спалили дотла, иногда приходилось есть кору. Дров было мало. Все погорело. Такая у меня была летняя практика. — Ты убивал там? Дэсма задумывается так, словно — впервые — принимается считать — четыре угла Первозданного Ромба, — и наконец выдает: — Нет. Я — нет. Хотя хотелось очень, — цедит он сквозь зубы, и Марой круглит глаза в театральном ужасе. — Нодена. Только его, разумеется. — И снова не вышло? — Это была не моя работа — мечом махать. Я выступал в качестве посла из столицы. — А тебя послали вон. — Меня повысили до заместителя императорского секретаря. — И потом… — Марой, — тускло перебивает Дэсма. Секунды до взвода курка. — Иди все-таки домой. Мне нужно подумать. Хочется стукнуть его легонько кулаком в плечо. За нос щипнуть, чтобы взбодрился, причесать серебристую реку волос — в темноте почти светится — и заплести длинную косу по новой, чтобы хлестала по бедрам при каждом шаге и черными лентами мелькала из-за угла, чтобы манила лукаво, а флер душистого мыла долго таял на языке, чтобы терялся смешно и крутил в ухе гвоздик, балуя редким теплом. Марой только молча подбирает перо, вставляет себе за ухо, как трофей, и прыгает с балкона. Дэсма подскакивает на месте, свесившись через перила так, что поперек живота сводит болью, и давится дымом. Марой, глядя наверх, салютует ему снизу и ныряет в тень. Принц оставляет своего советника наедине с недоумением — и слегка разбавленным отчаянием, что, оказывается, помогает не хуже щипка за нос.