Искры над водой

«Человеческое счастье заключается в несчастье ему неугодных. Человеческое несчастье — в счастье неприятеля. Так мыслили Иные, добиваясь счастья, и каждый шаг их возносил дань жизнями друг друга ложным богам, которыми они провозгласили себя. И тогда возгневились они, и тогда Иные обрели души, и тогда было положено начало истинному счастью: счастью в счастье их ближних». — Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Лаон смотрит на себя в зеркало. Черная фигура, высокая и непривычно узкая, без дюжин слоев нижних юбок и пышных складок — она вытянулась неловким силуэтом, по контурам истончилась, надеясь затеряться в плоской вертикали и исчезнуть. Ноги кажутся незащищенными в своей визуальной двойственности, грудь, что вырвалась из клетки строгих границ, — пугающе объемной. Глаза чуть скрашены тенями: это сохраняет толику ощущения безопасности за старой маской. Не остается ни густой синевы недосыпа под ними, ни следов ногтей чуть ближе к линии роста волос. Только две крохотные родинки на изломе переносицы. Слезы там уже давно высохли. Эйгар подходит сзади, вырастает тенью — на редком пятнышке белого в траурном костюме — и оправляет Лаону воротник. — Не подходите слишком близко, вдруг я заразный, — в шутку виляет Лаон от заботы; обезоружит ведь и оставит ни с чем, заставит себя принимать, как потом расплатиться? — Тогда я уже больной на голову, — флегматично парирует страж. — Вас к Нозари не приглашали, придется умирать тут в мучениях. — Но вы же не оставите меня на смертном одре? Лаон готов руками всплескивать и восхищенно любоваться чужой непосредственностью. Шутки про смерть одним неуловимым мгновением стали между ними своеобразным ритуалом, таким загадочным и многогранным, что не скажешь сразу, кого он призван спасать в первую очередь. Эйгар за долгие месяцы сожительства, когда надежды на компромисс не виделось сквозь стены выученного равнодушия, развязал Лаону язык. И тот, оказывается, многое хочет сказать — да пока не всегда получается. — Приволоку вас за шиворот в ближайшую аптеку и напичкаю с перепугу таблетками от кашля, — обещает герцог любезно. — Все-то вы проблемы таблетками решаете. В детстве, знаете ли, хватало одного поцелуя в лоб… — Фу, вы опять противный. Я ухожу. Он правда уходит — присев на прощание в реверансе и на желание доброго пути ответив дежурной полуулыбкой, — ведь под окнами уже заждался принц. Когда Лаон спускается во двор, Марой потешно вертится вокруг лошади, дразнит яблочным огрызком, тянется почесать ее за ухом. Лошадь такими фокусами довольной не остается и бодает его в плечо, едва не сбив с ног. Тот добродушно цыкает и раскрывает ладошку с обкусанным яблоком, предлагая разделить пир. Лаон приветствует его как раз в тот момент, когда длинный язык проходится по щеке принца. — Прости за неподобающий вид! — Марой фыркает и чешет встрепанные волосы. — Добро пожаловать на борт? На предложение руки Лаон мотает головой и ловко прыгает в экипаж. — Это в прошлом, — сам подает он сверху ладонь. — Но спасибо. — Знал, что ты откажешься. Меня все равно облизали, трогать не советую, а ты-то прекрасно выглядишь… Мароя вечно тянет в ехидный флирт, Лаон тянет его на сиденье и шлепает по пальцам, когда он тянется задернуть занавески. Вид за ними растягивается в короткий маршрут. Все тягучее, вязкое и томное: так сходит по весне снег, так теплый воздух толкает в спину, так варится карамель и в сон клонит рядом с тем, в чьей компании не страшно уснуть. Оба протектора принца устроились на козлах, предоставив наследникам возможность болтать в уединении. — Почему ты позвал меня? — так и спрашивает Лаон. — А почему нет? Мне тоже нужно к Нозари, а одному ехать скучно. Дэс вечно занят, Эйг начнет душить меня своей математикой, а Фаль — сам посуди, если я вдруг решу помереть на полпути ко дворцу, он меня даже до семейного склепа не дотащит, такой кроха. — То есть я дотащу? — Тебе как раз не хватает физической подготовки. Да ладно, мы не виделись с похорон!.. — С позавчерашнего дня. — Да, и мне хотелось лично убедиться, что ты действительно в порядке. — Я в порядке, — смеются в ответ, — а теперь уходи. — Грубо, — безмятежно говорит принц, лыбясь совсем бессовестно. — Будь я императором… — Как-то у тебя все подозрительно логично, — елейным голоском замечает герцог. — Я готовился, — гордо признает Марой и на кочке чуть не катится Лаону на колени. Город несет их на своих волнах, поймав на гребень, и его брызги — лучи сквозь занавески на повороте — солью режут глаза, ловясь под веки, нижутся на ресницы. Лаон зарисовал бы этот миг обязательно, если бы кисть художника могла передать одновременно и внутреннее содержание экипажа — дружеские шутки и мимолетность тепла чужого тела, — и красоту летящих мимо пейзажей. А пока — он его в памяти запечатлеет, чтобы вернуться позже. Продумать перспективу, гамму найти… Марой болтает складно и красиво: про подготовку своей аферы не врет, однако истории заливает такие, что впору усомниться, нет ли в его расписании мятежа против Мормо и дискредитации короны. С Мароем ведь без богохульств никак нельзя. — Уж этого ты не стал бы делать без всякой корысти, — окунувшись разом в ошеломление, подводит итог Лаон. — Подговаривать Нодена, чтобы тот замолвил за меня словечко в Министерстве, потому что он задолжал тебе услугу? Почему? — Неужели ты поверил, что одного Эйгара достаточно, чтобы тебя приняли? — фыркает тот, проникшись новой ролью покровителя — готовясь к таковой для всей империи. — Я наивно полагал, что подошел под критерии и справился с собеседованием. — Мир жесток и несправедлив… — Очень мило с твоей стороны напоминать мне об этом в такой тяжелый период. — Не обижайся, Ноден был только исполнителем. На самом деле у меня есть к тебе просьба, — Марой стреляет взглядом, словно прощупывая почву, — личная. — Я знал, что тут что-то нечисто, — скорбно заключает Лаон. — Что такое? — Прозвучит странно, но я хотел бы воспользоваться, так скажем, твоей набожностью. Марой шуршит бумажками, и на свет появляются ноты, в которых он чудом еще не прожег глазами дыры. — Уже подбираешь себе новый Сенат, вычисляешь неугодных, все понятно… — Лаон бережно ведет аккуратным ногтем по символам, искаженным неровной дорогой. — Хм, похоже на колыбельную. — А конкретнее? Марой приваливается к острому плечу и тоже глядит в лист. Стукается щекой о выступающую косточку и отстраняется обратно. — Трудно сказать на глаз, — говорит Лаон. — Дай подумать… Пока герцог задумчиво напевает, Марой сжимает зубы: волосы на голове шевелятся, под длинными рукавами — страх, он крадется со спины и ласково прикусывает хребет — бежит знакомый трепет. — Ну что? — прерывает он нетерпеливо. — Слушай, я не углублялся в тему ереси, однако… Еще до Маркэ у культа Изначального появилось, скажем, ответвление. В этом культе поклонялись не первородному огню как источнику жизни, а черному пламени… Ты как Мортат должен знать о нем больше меня. Так вот, эта песнь похожа на их… молитву. Если это важно, я предоставлю тебе всю мою библиотеку. — Постой, еретиков у нас уже казнили в самом начале лета, может быть, от него эти ноты попали к Дэсу, — бормочет Марой и снова щекой никнет к Лаону, вперившись в страницу. — К Дэсме? Почему бы тогда не обратиться прямо к нему? — Есть нюанс, — отмахивается тот. Лаон бросает косой взгляд, стараясь не повернуть головы, чтобы не стукнуть подбородком в рыжую макушку. — Не спрашиваю, — вежливо соглашается он. Марой одобрительно хмыкает ему в воротник, слегка щекоча дыханием шею. — И не стоит. — Затем обводит мысленно по контуру скрипичный ключ и добавляет: — Ты очень помог. — Я рад, если это так. Только к чему выдумывать столько хитростей, если ты мог просто спросить? Лаон все-таки поворачивает голову, вынуждая принца сделать то же самое. Их выдохи сплетаются, Марой немного ниже ростом, и есть в этом что-то родственное и жутко уютное. Все тайны щелкают замками без ключей, дужки отводя, — однако Мароя так просто не взять. — Зачем подстраиваться под социальные нормы, — прямо спрашивает Лаон, — если ты в шаге от полного права их задавать? Их глаза встречаются, янтарь окунается в шоколад. Марой вглядывается пристальней, убеждаясь в чем-то и все равно не находя ответа. — Есть нюанс, — певуче напоминает принц, вновь уперев затылок в чужое плечо. Такой вот он — с детства привык лгать и увиливать ради собственной выгоды, опускаясь иногда до откровенного вранья. В его понимании безвозмездно просить об услуге сродни пользованию человеком: так он поступал с незнакомцами в Трущобах, без зазрения совести. С теми людьми, которые внезапно стали ему дороги, не может он позволить себе подобной подлости, а потому придумывает расплату. Договор с Ноденом, шанс пообщаться с Дэсмой для Селин, мелочи для Лаона, что-то для Хастура; так он возвышает их над теми, кто не имеет для него ценности. Заботиться о тысячах жителей Плато — безусловно, тяжелая задача. Шаги в ее выполнении — неспешные, короткие, простые. Однажды Марой обязательно научится и этому. Вдалеке ему вторит Ама, попадая неизменно в каждую ноту. О себе центр столицы сообщает громко: мир за окном меркнет, потонув в сухой серости, которой мажет небрежно по куполу неба, как влажной побелкой, а запах смерти кутает незаметно и с каждым вдохом цветет все ярче, пока вдоль позвонков лезет тревога. Амнис в своем предчувствии неминуемого маринуется уже не один год. А теперь — томится под крышкой, на медленном черном огне, и надежда на спасительный дождь тлеет, пуская струйки сигаретного дыма — те вьются кольцом, а над стенами города — петлей. Марой инстинктивно хватается за душу. Слои клети под пальцами — шершавая чешуя, стылая магма, за дырявым панцирем волнуется огонек. Принц тихонько шмыгает носом, надеясь не вызвать подозрений со стороны Лаона, когда колеса экипажа с шелестом тормозят у ворот. Прутья тысячи лет истории — смешение времен — плетутся в едином шедевре, затертым у краев множеством поколений. В их перечень однажды вписался отец принца, или мать, или он из них двоих станет первым; перед этим творением вечности всякий раз хочется стоять, запрокинув голову, до тех пор, пока ее не начнет кружить. Лаон деликатно уточняет: — Все хорошо? — Просто замечательно, — уверяет принц, — но я бы поторопился. Стены совсем холодные: дворец стынет вслед за своим хозяином, леденеет в ожидании зимы. Марой ведет пальцами по камням, по спирали, вслед за винтовой лестницей, скачет через ступеньки. Он ободрал о них локти, когда Дэсма тащил его, истекавшего кровью, прочь из зала заседаний. Былой ужас в глубине серых глаз отзывается на сердце приятным воспоминанием. С каждым оборотом земля уходит из-под ног. Грохот крови в ушах методично растет под звуки их шагов. — Стучи, — великодушно предлагает Марой, становясь перед портальной аркой. В носу щипает от соцветия несочетаемых запахов — с такими специями не грех и правда сойти с ума. Лаон оглядывается на принца: тот уже прыгнул на подоконник и руки сложил на груди — так, будто сумасшедший здесь только он. — А ты? — упавшим голосом уточняет герцог. — А я тут посижу, понаблюдаю, пожду своей очереди. — Мы так не договаривались. — Мы, собственно, вообще никак не договаривались. Ты что же, боишься? — Марой ахает и закидывает ногу на ногу. — Ладно, если так… Лаон нервозно фыркает и набирает в грудь воздуха, прежде чем стучать — словно на всякий случай бежать готовится. А как только дверца отворяется, он шатается в сторону, поджав ладони к душе. — Ой! — Крохотный мальчик по ту сторону портала пугается пуще Лаона. — М-мы никого не ждали… В смысле, п-проходите, п-пожалуйста… Он, лохматый, беспокойный, толкает навстречу гостям створку и высовывает на свет лицо. Его белые-белые волосы связаны в низкий хвост, из-за уха торчат сухие листочки и веточка душицы — не скажешь даже, случайность это или хитрая задумка. Тут из глубины ему в спину летит приглушенная стенами ругань. — Представься, бестолочь! — Д-да! — волнуется мальчик. — Б-было бы невежливо с-спрашивать вас, кто вы такие… Меня зовут Ноа, я здесь п-подмастерье! — Очень приятно, — мурлычет Марой и галантно подает ему упавший листик. Лаон вздрагивает, упустив момент, когда принц оказался так близко. — Его Высочество Марой Мортат, кронпринц Амниса, прямой потомок Махра, будем знакомы. — Ты его пугаешь, — смешливо упрекает Лаон и мягко пихает принца в плечо. Ноа глядит на эту фамильярность во все глазищи, еще не до конца осознавшись в ситуации, и на рукопожатие отвечает не сразу. — Я Лаон. У тебя чудесные волосы, не представляю, сколько с ними мороки. — Спасибо… — Ноа заливается краской от уха до уха и пялится столь выразительно, что разложить на эмоции месиво его чувств становится слишком сложно — алхимия в чистом виде. — Нозари иногда учит м-меня плести всякое, к-колоски там, косички… — Кстати, как раз он нам и нужен, — встревает Марой. — Нозари, в смысле. Стоит пересечь порог — и в голову принцу точно вонзают сотню иголок, нападают со спины и пронзают от затылка до сердца; приходится незаметно вцепиться в дверной косяк и чуть-чуть подышать. Марой ведет пальцем по верхней губе. Так быстро ему плохеет редко: интересно, надолго ли его хватит. Он любопытно оглядывает забитые полки, лабиринт стеллажей, стопки пыльных книг на нижних ярусах и цветные колбы на верхних. Из-за одного шкафчика как раз виднеется еще одно лицо. Стоит янтарным и голубым глазам встретиться, из кипы бумаг выныривает тощая девушка. — Я разбужу Нозари, — бросает она и тут же исчезает вновь, догоняемая грохотом снесенной со стола загадочной установки. Марой равнодушно прикидывает, не разбилось ли чего-нибудь, и шмыгает на пробу носом. Ноа рядом с ним колотит тревогой: он явно рассчитывал сбежать к Нозари первым, а теперь не знает, что делать, и просто неловко качается на носках. Его принц узнает сразу. Такую потешную мордашку, думает он, поди забудь: она немало веселила его на пути во дворец, в тот день Единства, когда земля перестала брыкаться, а девчонка на руках Итаввы едва не расхотела дышать. Бедняга тогда так извелся, что Марой решил не донимать его болтовней и тактически сбежал искать Архивы. Ноа, судя по всему, тоже признал своего давнего спасителя. Однако на шею бросаться ему не спешит: не то робеет, не то боится не угодить сестре. Принц не претендует на почести — к чужим играм почти привык — и кивает на узкий проход, где скрылась ветериска: — Нозари спит, что ли? — В п-последнее время он только и д-делает, что сп-пит. — То-то мы седьмой десяток лет панацею от этого бездельника ждем. — Он не бездельник, — сокрушенно вздыхает Ноа. — Ему п-плохо. Марой искоса разглядывает ветериса, бегает горящим взглядом по серебряной макушке — зайчики стуженого морозом солнца на свежем снегу — и не мучает его раньше времени. Даром что скоро увидит все сам — пусть хотя бы труп печально известного лекаря. Зато Ноа быстро находит общий язык с его спутником. В жестах Лаона столько неприкаянной нежности ко всему живому, что ветерис, доверившись — весьма обманчивой — ауре безопасности герцога, что без задней мысли дается ему в руки, как маленький зверек, который тосковал по ласке. Кто еще его тут приголубит, кроме клиентов? Нозари страшно пальцем тронуть — рассыпется на глазах, а той девчонке забота о ближнем явно чужда. Что ж, раз Хастур за зубами прячет раздвоенный язык, лишь изредка пуская яду, то почему Лаон не волен когти втягивать на людях? Ноа тянется погладить Лаона по голове, и тот с мягкой улыбкой клонится навстречу детским ладошкам, пока где-то снизу, под уровнем земли, эхом отдаются торопливые шаги. Беззвучно тухнет свеча совсем рядом — и вот в лекарской возникает Нозари. Его присутствие ощущается давяще, когда они меняются приветствиями, и запах трав становится сильней. Звякает лекарская печать при учтивом поклоне, в стеклах узких очков отражается бесноватый огонек и быстро гаснет тоже. Нозари кутается в мантию, пряча руки в широких полах, однако Марой успевает отметить состояние его кожи. Тот ловит его взгляд, к месту гвоздит травянисто-зеленым, и под накидкой исчезают перчатки. От любезной улыбки щеки лекаря кроются сетью едва различимых трещин. — Что вас ко мне привело? — Он цепко оглядывает всю комнату. И хватается за столешницу, чуть шатнувшись, шустро отвлекая от себя внимание: — Ваша Светлость, неужто вы не соблюдали моих предписаний? Марой уступает Лаону право говорить первым. — В моем доме побывала мельница, — говорит герцог. — Домашний врач ничего не выявил, но советовал обратиться на всякий случай к вам. Никто в столице не определит ее следов так же четко, как вы. Нозари понимающе кивает, цокнув тяжелой цепью, и поднимает брови, переводя глаза на принца. — Ваше Высочество? — Отставь формальности, — с вальяжным взмахом откликается принц, — нас связывают особенные узы, не забывай. Как себя чувствуешь? — интересуется он дружелюбно. Человек, который дал ему имя полгода назад, склоняет голову к плечу; не опустив бровей в немом вопросе, он вновь тянет тонкую улыбку, и Марой вздыхает. Чувствует себя неловко — впервые за — впервые. — Понял. — Принц утирает с верхней губы тонкую-тонкую струйку крови. — Ну, я пришел, потому что мне опять стало хуже. Лекарь щурится сквозь стекла очков, окидывает обе фигуры оценивающим взглядом — усталым безнадежно, он и дышит едва-едва, под плотной мантией сберегая тепло. Есть в нем что-то такое: дух пещерных сквозняков — костями греметь при входе, — еловая нетленность, образ без срока и возраста. Он нещадно мерзнет вслед за империей, но не каждый, а уже который год, чужой и на земле, и под ней — и даже над. Однако Марой знает, что руки его дрожат отнюдь не от холода. — Ваша Светлость, будете так любезны следовать за мной? Ваше Высочество, подождете немного здесь? Марой послушно разводит руками, демонстрируя, что идти ему все равно некуда. Он бесцельно кружит по лаборатории — а та начала вращаться еще до того, как он сделал первый шаг. Ряды разных склянок, ароматные охапки трав, консервированные души — он давно уже не удивляется, что, однако, не умаляет жадного любопытства. Как быстро он умрет, если залпом осушит стакан с вон той пурпурной жижей? А вот этой, изумрудно-гнилостного оттенка? А если взять и украсть этот флакон? Или разбить ненароком? Говорят, чай предыдущего императора Марлона отливал зеленоватым, в тот день, когда он умер. Вина Марлон предусмотрительно не пил: берег свое здоровье для долгих лет правления. Маркэ тогда было девятнадцать. Интересно теперь, какая из этих колб предназначена Маркэ. Пол исчерчен вереницей следов, мелкая крошка на нем — пыльца, порошки, кристаллическая мука — впечатана каблуками в камень. Она взметается на секунду вверх: дверь хлопает за Нозари с Лаоном. А потом распахивается вновь. Девчонка налетает сзади — вихрем белых волос, веером острых пальцев и распоротой на дюжину хвостов мантии, впивается в плечи и тянется к груди, одним прыжком вышибает дух, оставив воздуха на жалкий вопль. Крик обрывается быстро; она хватает принца за шею, заколов костлявыми локтями, но тот за пол-оборота врезается спиной в стеллаж, едва не опрокинув, и прижимает ее своим телом. Грохот дезориентирует на миг, достаточный, чтобы она толкнулась ногами, лягнув нижнюю полку, и вывернулась к принцу лицом, а затем сама пихнула к стене. Лопатки врезаются в стену, удар отдается волной боли, голова идет кругом. С двух сторон поверху смыкаются ряды полок — клетка. Он — Рой — бывал в таких переулках, тупиках без выхода, когда с его победой кто-то был несогласен. Он — Марой — делает вдох, и — девчонка прислоняется к его лбу своим. — Попался, — безумно щерится ветериска. — Я и не прятался, — хрипит Марой. — Маленький принц так и не научился заботиться о себе, — она хихикает, — зато как высоко забрался! — Это ведь ты… — он силится извернуться из хватки и сползти по стене вниз; его вновь дергают выше, нависая без всякой угрозы — но пугая тем не менее до щекотки на костяшках пальцев, — та ветериска из темницы… и с набережной… Я спас тебе жизнь, знаешь ли! — Ты думал, я не умею плавать? — Она коротко хохочет. — Но я польщена, что ты меня помнишь. — Дыхание горячее, а прошибает морозом. — О, где бы мы были сейчас, если б подружились еще тогда? — Ну, я бы явно был на том свете… Глаза у нее — голубые-голубые, каким небо над Амнисом никогда не было — и каким быть ему, пожалуй, не следует, что-то о неестественном и горючем, о светлячках в чаще леса, какие заведут на болото и соберутся вдруг духом голодным, брызжа слюной и болотной тиной. Сожрут в один укус заживо, не подавившись двуручным мечом. Она шипит, и нетрудно поверить, что ветерисы в свое время шепотом заклинали эсов. — Несчастный мальчик, у которого все чувства не тут, — она колет ногтем туда, где в трясине захлебнулось сердце, — а тут, — чертит любовно коготком по ребру души. — Скажи, ты хоть раз в своей жизни плакал? Что-то надрывно взвывает глубоко внутри, пока Марой — перечить и скалиться — фыркает ей в лицо: — А должен? — Я бы хотела на это посмотреть!.. Он пинает ее коленом в живот и отскакивает на открытое пространство, не отводя глаз — зрачок широкий, что глотнул янтарную радужку — затмение на закате. По горлу топчет кашель. — Эй! — рявкает принц. — И что это было? Вопреки его ожиданиям, девушка невозмутимо упирается бедром в затененную вертикаль полок, и голос ее звучит почти разочарованно. — Я хотела проверить, догадаешься ли ты спалить меня душой или так и будешь жаться к стенке, будто тебя только что из Трущоб вытащили. Ты ведь у нас особенный, — приторно тянет она. — Правда, я еще не придумала, что из этого можно извлечь. Марой опускает шальной взгляд к своим клетям — сила неуправляемая, которая пробуждается, когда он бежит во сне за еретической колыбельной, — и вздергивает голову обратно. — Ты совсем глупая? — спрашивает он на всякий случай. Как вдруг сгибается пополам в приступе кровавого кашля. Его хватают поперек груди, держа от падения — качнуться только вперед и — носом в пол, — тискают покойным холодом, пока легкие рвет ошеломительный жар. — Она гений, — пыхтит прямо на ухо взявшийся из ниоткуда Нозари. — Вы ведь простите ей эту крохотную оплошность, не так ли? Марой рад ответить, но давится вдохом и клонится вниз, почти теряя сознание. Нижнюю губу щекочет гладкое стекло, давит на челюсть, в нос бьет резкий запах кислотно-травяного. Нозари ударяет принца в спину, и тот плюет сгусток горячей крови прямо в колбу, кашляет тяжело, пачкая дорогие одежды — отнюдь не красным. — Это — то самое «хуже»? — уточняет лекарь, закупорив колбу и поднеся ее к глазам. За рассеченным подтеками стеклом, как за решеткой, плещется черно-багряная жидкость. Марой утирает рот платком: ему пришлось выучиться не забывать о них, хотя помогают они не особо. Принц устало валится на спину, пока потолок мерно темнеет, — и сверху возникает лицо Ноа. С ним — знакомый аромат, и нос точно пробивает свежим воздухом. — Я не врач, но цвет крови явно поменялся… — хрипит Марой в ответ. — И это не кажется мне хорошим знаком. На опыты заберешь? Нозари смотрит на него мельком сквозь широкое горлышко: в переменчивом отражении кончики зеленых глаз гнутся вверх и вниз. — В том числе? — поводит лекарь плечом, игнорируя всполох обжигающе-ледяных глаз по левую руку, а принц хмурится. «Теперь я обречен на вечное здравие, упаси меня Мормо от всякой болезни», — думает Марой и ежится при воспоминании о светящихся в полумраке разрезах-льдинках всего в паре эсах от него. — Мало ли, выведешь из крови моего двойника и устроишь переворот, кто тебя знает… Нозари готов сорвать с языка очередную колкость, когда перед Мароем на колени садится Лаон, озабоченно глядит ему в лицо, с щек утирает капельки черной крови, которые смазались длинными градиентами. Лаон, вполне себе целый и здоровый. Марой тут же оживает. — А с тобой что? — интересуется принц. — Жить будешь? Мельницы нет? Лаон расправляет грязный платок, рассеянно вертит в пальцах, как холст для рисования — в рулон. Марой слегка теряется в ощущениях, и мягкий голос Нозари разбавляет его замешательство своим собственным — призрачным и игривым: — Все хорошо, но ситуация довольно странная, — говорит лекарь. — Может ли быть такое, что болезнь была в его душе, а потом просто исчезла? — Мельница? Звучит так, словно… — Словно этот факт можно связать с вашей кровью, правда? Марой непонимающе моргает, морщится скептично, дышит. — Нет, — честно говорит он. — Уверены? Нозари улыбается, его ресницы идут волной по полумесяцам век, падают тенью — ничтожными царапками — на ломкую кожу. Это не вопрос, не предложение поспорить — это требование верить без права на возражение. Марой сглатывает, машинально потянув руки к душе, и языки черного пламени в колбе бьются о стенки. На них темнеют отпечатками следы пальцев, которые спрятались в перчатки, и стынут густые брызги. — Нет, — повторяет Марой.

***

Дворец полон мертвой тишины. До краев — будто хлынул через открытые окна дождь, которого тысячи мертвецов уже не дождутся, и тяжелые капли размоют их братские могилы — если повезло ею обзавестись. Отголоски ушедшего дня несутся по коридорам гулким эхом, а до последних этажей ползут, как сквозь толщу воды. Гаснут свечи в золотых оковах канделябров, и круглых люстр — как праздничные торты, — и дрожащих рук. Свет сюда все равно не проникает: здесь всегда сумрачно. Нозари через подземный мрак тащится наощупь. Повесив лампу на пояс, он ведет ладонью вдоль стены. Зрение ему давно не помогает, и остается надеяться, что вместо его костей сегодня треснет разве что стеклянный баллон светильника. Или очки — бесполезный уже аксессуар. Он крепче жмет в пальцах колбу — вот чего разбить он не имеет права. Кровь отзывается с жадностью. Она лижет стенки и ластится к рукам, с живым теплом и азартом, и Нозари сходит с ума, и ему просто кажется, когда, пропустив ступень, он ненароком трясет сосуд, и законы физики манят обоих ко дну. Чем ближе к бездне, тем горячее становится кровь. Костер по Нозари сложен — и спичку он донесет сам. Коридор из лекарской уходит в прямую горизонталь, сужается, цапая кожу затертым камнем, и кончается дверью. Нозари на выдохе толкает ее ногой и устало валится в комнату. Свечение пары ледяных глаз в ее центре сводит яркость любой лампы на нет. — Что ты здесь делаешь? — размеренно произносит лекарь, все внимание концентрируя на том, чтобы колба в его пальцах не треснула. Эмоциональный штиль после долгого дня — и вот по волнам ползет глубокая тень. — Инспектирую, — в тон ему отвечает Тоизу, не моргнув и глазом. — Честно говоря, ты не должен был знать об этом. — Разве я не предупреждал тебя… — Что это? Ветериска, сидя на полу среди бумажных кип, вытягивает руку, и ее палец — Нозари следит мутным взглядом, отказываясь видеть — верить сточенному зрению — указывает в дальний угол, на высокий резервуар. Он небрежно завешан покрывалами, переколот-пронзен-переткнут тонкими трубками, медными проводками, металлическими нитями — и целой сетью связей — и окружен искусственными душами, которые мерно мерцают в зловещей полутьме. В нем — за толстым слоем затертого стекла — что-то есть. Нозари цепляет Тоизу за шкирку и рывком дергает вверх. Лекарка протестующе что-то визжит, тянется к чужим запястьям, а он лишь швыряет ее к двери. И откуда только силы — сам не всегда понимает. — Убирайся. Вскочив на ноги, ветериска решительно подается обратно, но застывает на шагу, ослепленная чужой злобой — ярой и очень красноречивой. — Убирайся! — рявкает снова Нозари. Тоизу мигом исчезает в черном провале коридора. Нозари роняет себя на пол. Ладонь скользит по бумагам, вторая горит, обожженная заветной колбой, силы покидают тело, будто их высасывают извне, и сердце совсем не слушается. Затем он берет сосуд за горлышко и чуть качает. Кровь бросается на стенки, рвется из рук, буйная и шальная, как лесной пожар. Лекарь скалится, пока перед глазами мечутся тусклые искры — лед с янтарем, один — в его ладони, другой — в дальнем углу, который едва рисуется контурами, округлой тенью ломается по мреющему в ней резервуару. Все становится таким удивительно ясным, прозрачным до невозможного, и по полу льются чернила, пачкая выскобленные буквами страницы, и хрустит под ногами перо, ломаясь напополам. Боли Нозари давно уже не чувствует: когда осколок впивается в кожу, он ликующе сипит. Нозари запрокидывает голову к стене, не сводя глаз с синевы в черном мареве, и кровь Мароя под пальцами беснуется, и лекарь смеется: — Я знаю твое имя. Хотя самого важного имени уже не помнит.

***

Последний день первой половины осени нежит закат в охапке желтых листьев. Летний ветерок свивает вокруг шеи шарф, укладываясь в спячку. Острые шпили столицы — копья всегда наготове, они заточены многими невзгодами — слепо колются в тучи. Те угрожающе щерят зубастую пасть — обманчивость пушистой дымки, — а Лаон утыкается носом в чей-то сгиб локтя, жмет колени к груди и заставляет себя выдохнуть. Его гладят по голове. На лицо спадают волосы, перекрывая обзор. Чужой смех отдается мягкой вибрацией от щеки до самого сердца. Теплые касания со всех сторон — кто-то прислоняется к его спине, откидываясь легко на поясницу, — кутают таким уютом, от которого щемящим жмет все внутри и в груди тянет, заранее скучая по одному короткому моменту в бесконечности. Лаон заворачивается в этот момент, как в пуховое одеяло, но все равно будто прячется в похоронный саван. «Ваша Светлость, — вкрадчиво мурлыкал Нозари, оборвав связь их кристаллов, — что думаете насчет идеи отдохнуть, развеяться, — подкупая участливым тоном, пока в зелени глаз ни тени смешинок не было, — уехать из Амниса?» Немного подумав, Лаон упавшим голосом ответил: «Я не могу уехать». «Но можете умереть?» «Я начал надеяться, что мне не придется». Тонкие черты лица смешались таким отчаяньем, что Нозари осталось лишь жалостливо улыбнуться. «Заметили живописные облачка над дворцом? — Лекарь поднялся и, отряхнув мантию от пылинок сточенной души, предложил Лаону руку в перчатке. Тот не посмел отказать, пусть и боялся малейшим усилием сломать лекаря. — Столкновения воздушных масс вызывают искажения полей, не так ли? А человеческие души — они ведь все в этом метафизическом, невидимом и неосязаемом, что известно не только людям искусства… И самые слабые из них попадают под удар, понимаете?» «Так люди бегут из Амниса не от страха неизвестности», — печально констатировал Лаон, катая по ладони кристалл. Интересно, думал он, насколько от метафизической стороны жизни зависели Иные и почему следующей ступенью эволюции называют именно современного человека, который вынужден скрываться от примитивных природных явлений под страхом смерти. Говорят, Иные вымерли как раз от одного из них. Как много об этом знает Нозари? «Спасибо вам, — вместо экзистенциальных вопросов искренне поблагодарил Лаон. На разгадки устройства вселенной — невидимого и неосязаемого через души и к центру земли — у него будет еще много одиноких ночей. — Я пока не могу умереть». «Значит, и я тоже, да?» — лукаво мигнул лекарь, отворяя перед ним дверь. Губы щекочет прядка, и Лаон легонько на нее дует. Эйгар заправляет ее за ухо. Страж смотрит со смесью смутной тоски и глубокого, глубокого обожания, которое проглядывает слегка — лишь когда их глаза встречаются. Оно тут же сменяется строгой отстраненностью. Завтра истечет срок контрактов, которые четыре месяца назад заключили по решению Верховного судьи. Завтра Лаон покинет дом, где украл чужое имя, сменил одну древнюю фамилию на другую и вырос не тем человеком, которым должен был стать — каким обещал — каким хотел сам. Завтра он окончательно перешагнет свою юность и начнет новую жизнь: с мечом у пояса и зажившими проколами ушей, с тяжелой портупеей вместо тугих корсетов и личной целью, срок которой ограничен исключительно его собственным желанием. И новым долгом — жить, чтобы не обесценить стараний тех, кто ради этого приложил столько усилий. Видимые следы Торна затираются непозволительно быстро, но хранятся глубокими вмятинами, которые рисуются контрастными тенями, только если на них направить свет. Однажды Лаон закрасит — широкой кистью, густой краской по диагонали, от угла до угла — следы других людей, которые оставили в его памяти отпечаток. Однажды — Эйгара. Быть может — даже Селин. Что ж, он сделал свой выбор. Селин — косы крест-накрест, прямой пробор, что так ей идет, — кладет голову Дэсме на плечо, пряча в ладошке смех, пока советник опять возмущается тем, как «какой-то безродный страж учит кронпринца жизни». Эйгар серьезно возражает, что репутацию своей фамилии он восстановил, своими руками, непосильным трудом, справедливыми жертвами, и не потерпит критики. Дэсма, имевший честь не один год наблюдать за этим лично, отрезает, что Бокруссы умерли для него в тот момент, когда их младший сын предложил ему молоко к чаю. Тем, кто откинулся Лаону на бедро, оказывается, конечно, Марой — он мирно обещает назначить Бокруссов какими-нибудь министрами и вернуть им место в Сенате. Фальмир возвращается с двумя яблоками: советник валится принцу под мышку, едва тревожа Лаона приятным грузом. — Ой, ребята, мы с вами такие счастливые, — елейно поет Марой, кусая хрустящую кожуру. — Мне вчера пилили зуб, — мрачно возражает Дэсма. — Я больше не знаю, что такое счастье. Эйгар поднимает ладонь — голова без ее тяжести кажется удивительно пустой — и обвинительно тыкает Дэсму пальцем с нечитаемым выражением лица. Видимо, едва держась, чтобы не потянуть за белую косу. — Сладкого меньше есть надо. — Ты не понимаешь, — вздыхает советник. Селин смущенно подает голос: — Это я виновата, все его откармливаю… — А Селин я подговорил, — вставляет Марой, и они меняются загадочными взглядами, что понятны лишь им двоим. — Чтобы скорей уложить его в поединке. — Пока что ты меня только объедаешь, — ворчит Дэсма. — Твоя запеченная рыба — нечто, лучше только круассаны от Лаона. Эй, Ланни, сделаем завтра?.. Принц обрывается на полуслове, кусая растерянно язык, и вот уже все взгляды прикованы к Лаону. — Я оставлю тебе рецепт, — мягко обещает герцог.

***

Осознание настигает на пороге с опозданием — он бросается с разбегу в неизвестность и позади оставляет все. Эйгар буднично запирает входные двери, стянув попутно с плеч Лаона плащ, зажигает свечи быстрым чирканьем по коробку и замечает, что подпалил рукав, лишь когда запястье жжет болью. Лаон не замечает тоже — как не замечал раньше таких простых промахов за своим стражем. Последняя ночь в этом доме. Трагичное и страшное прячется в мелочах и лезет из каждой щели, когда не ждешь. — Вы говорили, что не отказались бы от вина, — напоминает Эйгар, дергая тяжелые шторы. Кольца скользят по карнизу с гнетущим скрежетом. — А в итоге мы оба трезвые. — Если вы рассчитываете, что я выпью лишний бокал и прыгну к вам в объятья, — небрежно парирует Лаон, — то вы глубоко заблуждаетесь. — Что вы, мне ничего подобного не нужно. Однако нельзя отрицать вероятность того, что подобное уже случалось, просто из-за опьянения ваш разум помутился, и вы ничего не помните. Лаону давно уже не нужно прилагать усилий, чтобы не залиться краской — воображение у него живое, да только на душе совсем другое, да и держать себя в таких перестрелках остротами со своим стражем он наловчился. Соврет, если скажет, что эти глупости не начали ему нравиться — а потому ни единый мускул не дергается на его лице. Хотелось бы Эйгару знать, как ему это удается: визуально Лаон остается совершенно хладнокровен. — В таком случае я надеюсь, что освежать память вам не придется. — Но отказались от вина вы не из-за меня. Лаон благосклонно вздыхает, принимая пушистую шаль, и лениво поясняет: — Если бы я предложил выпить, Селин попросила бы тоже… И потом весь вечер рыдала бы у меня на груди. А вы-то вообще на работе, — добавляет он с робкой смешинкой. — Сейчас я дома. Верно: трагичное прячется мелочах — и таких вот случайных словах, которые никогда не имели особого смысла, а теперь будут кусать осуждающе невнятным укором. Лаон облокачивается о перила балкона, задумчиво качая бокал. Эйгар щелкает зажигалкой, и маленький огонек красит фактурное лицо жилками рыжины. Мир вокруг них остывает, тишью мрет и прохладой, краски тушуя и звуки далекой Амы, точно две фигурки заперли в стеклянном шаре: потряси — и снег вспорхнет, поверни немного — пойдет бликами, лишь бы не выронил никто или не столкнул ненароком вниз, не разбил стекло, а с ним — невредимость их вечера на двоих. Эйгар не говорит ни слова, но Лаон отчетливо чувствует, что думают они об одном. — Я хочу уехать, — с нажимом произносит он. Хрупкое молчание — в дребезги. Эйгар только бросает неопределенный взгляд и затягивается, сшивая его вновь. — Мне действительно тяжело здесь находиться. Не только физически. — Необходимость моего присутствия вас тяготит? — флегматично интересуется страж, и этот показательно-бесстрастный тон однажды довел Лаона до бешенства. — Завтра в нем не будет необходимости. Я выполнил свой долг, да еще и зарекомендовал себя как компетентного протектора. А вы выжили. Все в плюсе. — Выставляете все так, будто мы друг друга просто использовали. То есть, технически, это так, но из-за ваших слов я все время чувствую себя сволочью. — Вы сами поставили меня перед фактом, что наше сотрудничество окончено. Я глубоко расстроен, но не буду же я в самом деле спорить. — Я не могу позвать вас с собой! — вдруг срывается Лаон и в ужасе от себя маскирует стеснение, запахивая полы шали. — У вас работа, — поясняет неловко. — Вы могли хотя бы попробовать. Кто знает, что бы из этого вышло. Лаон не изменяет безупречности своих манер — беспричинная абсолютно злость под ногтями, пьянящий препарат — таблетки, вино — по венам, — он силится взять себя в руки, стиснув зубы. Считает до десяти — вспоминая о прочих моментах, когда досчитать ему не давали. Один — самое начало лето, а Эйгар ловит его в самом центре бального зала, когда Лаон падает из объятий Мароя. Два — Эйгар встает перед ним на одно колено, и звезды хихикают за кронами сосен. Три — смешно позирует в кресле, выглядывая из-за мольберта. Четыре — хватает за руку в тот момент, когда он готов разжать пальцы и позволить обломкам себя поглотить. Пять — едва не опрокидывает расписной чайник, который подарил Фальмир, и шутливо отчитывает посуду за то, что ее изобрели такой скользкой. Шесть — закидывает безвольного Торна себе на плечо и тащит из коридора. Семь — трепетно опускает венок из полевых цветов на голову, и солнце обводит густые каштановые волосы ореолом. Восемь — сажает паникующих графов по экипажам, берет его за руку, пока земля беснуется где-то внизу, и на показной страх говорит, что все хорошо. Девять — клонится так низко, что дыхание опаляет губы и кажется: сейчас поцелует. Десять. Одиннадцать… Двенадцать — гладит большим пальцем по щеке, стирая дорожку слез… Шоком пронзает насквозь, в пулевом отчаянно сквозит: сколько же личного он взвалил на одного человека. И — сколь малым ответил на его бескорыстные чувства. Вина душит страшно: Лаон только и делал, что создавал проблемы, а Эйгар беспрекословно их решал. Перекроил его расписание, наполнив каждый день комфортом, смазал скрипящую дверь, безропотно возился с отцом, вплел в рутину порядок, жизнь немного поспасал. Лаон спрашивал хоть раз, как Эйгар себя чувствует? — Мы жили вместе четыре месяца, — медленно роняет Лаон, — а я до сих пор вас совсем не знаю. — Это легко исправить. Я отвечу на любой ваш вопрос, вы только спросите. Такие предложения всегда вводят в ступор. Как на зло человек перед ним именно в эту минуту кажется таким понятным в своей откровенной простоте, таким знакомым, что проведенный вместе срок контракта почти роднит. Лаон судорожно силится поймать обрывки вопросов, но ничего, что мучит его по ночам, сейчас в голову не приходит. Что он должен у него спрашивать? На что у него аллергия? Эйгар упоминал как-то, что чихает по весне, и Лаон случайно запомнил. Что еще? Любит ли он своих родителей? Что сталось с его старшим братом? Сколько он выпил сегодня вина? Какой у него размер ноги? Эйгар уже интересовался размером его безымянного пальца, и мысленно Лаон злорадствует, что сохранил одну крошечную тайну — интригу на будущее. Он раздраженно мотает головой. — Что за нелепость, — цедит герцог. — Одними расспросами в человеке не разберешься. — Согласен, нужно проводить вместе больше времени, так вы считаете? Ах — он снова загнался в ловушку. Позволил развести на беспечную болтовню так, будто завтра он еще будет здесь. Топкая досада кипит под ребрами, и от себя вдруг становится тошно. — Мы даже на «вы» до сих пор друг к другу обращаемся. — Так давайте на «ты». — Нет, это… — Так в чем проблема, Лаон? Лаон — от глупых бытовых трагедий он устал на много лет вперед — поднимает взгляд и о чужую искренность почти режется. Эйгар — жалость, готовая умолять, если получит на то намек, — ждет от него ответа. Да, устал — это слово всегда хорошо ему подходило. — Вы слишком фамильярны, — рубит сплеча он, и в грудь утыкается острие кинжала, что принято звать дежавю. — Завтра меня здесь не будет. Давайте оставим все как есть. Так нам обоим будет проще. Не согласившись и не опровергнув, не смирившись и не возроптав, — Эйгар горько хмыкает: — Вам — наверняка. Представьте, — он стряхивает пепел, и тот искрами тает по ветру, — что, если это последний раз, когда мы вот так разговариваем? Лаон, завороженный, смотрит на тонкую ленту сигаретного дыма: она плавно качается в тихом безветрии, пока не расходится нитями и не исчезает где-то далеко под звездами. От резкого запаха кружит голову, и больше, чем дальше травиться ядом, хочется с этого самого балкона сброситься поскорей и ни о чем больше не думать. — Мне нужно собирать вещи, — сухо напоминает Лаон, толкается от перил и растворяется в сумраке четырех стен. Эйгар ведет пальцем там, где только что была его ладонь. Металлическая перекладина еще хранит чужое тепло.