Искры над водой

Однажды он не успел принять их. День вертелся суматошным месивом пестрых сцен — вот он пересказывает Селин сюжет романа, к которому рисовал иллюстрации, а она виснет на его локте, умоляя не говорить ни слова, ведь она-то еще прочитать не успела; вот они вместе кромсают пышное платье, усевшись на полу, потому что Лаон так и норовил оттоптать весь подол, лишь бы кубарем скатиться вниз по лестнице, ноги переломать и вообще никуда не идти; вот она жалуется на непослушные волосы, грозясь им теми же портновскими ножницами, а потом цветет в хохоте, как только Лаон изящно вплетает в диалог ее любимый анекдот, — и вот они режут жухлые веточки, теряясь среди горшков зимнего сада, как чистокровные ветерисы в настоящем Лесу — под холодным светом высокого солнца, за изломами шатких листьев, укрылись от целого мира. Сколько им было лет? Лаон вырезал это воспоминание из памяти, как травматичный опыт, а потому не решится сказать точно. Дебют Селин был уже позади; должно быть, ей только недавно исполнилось четырнадцать. — А вот такие тоже резать? — уточнила Селин, качнув к Лаону цветочный горшок с вялым пионом. Герцог шустро схватил поддон, чтобы вернуть его в горизонталь, и горсть земли просыпалась на пол. — Ой. — Госпожа Киран велела резать, даже если всего пара лепестков засохла, — рассеянно кивнул Лаон. — Госпожа Киран велела не называть ее госпожой. — А я сказал ей называть меня Лаоном, потому что Ланни — это только для тебя. Мне кажется, будет честно, если мы оба не послушаем друг друга. Раз уж она начала первой. Селин искоса глянула на него, примеряясь садовыми ножницами к стеблю, и довольно хмыкнула. — Раньше ты боялся сесть в ее присутствии! Я рада! Хотя и не уверена, чья это заслуга… — Она, приложив палец к губам, случайно чуть цапнула лезвием щеку и встрепенулась. — Что ж, ладно, если я просто оторву сухие лепестки, никто не узнает, что этот бутон собирался умереть… Лаон так и сидел какое-то время: уставившись на свое отражение в обманчиво мирной глади металла, гладя самый кончик лезвия зелеными от цветочного сока пальцами. Под задорное щелканье Селин он мял в пальцах кольца ножниц, пока бурая крошка забивалась в сеточку нежной кожи. Глаза широко раскрыты, нос чуть дрожал, звуки — о, мучительно громкие, тревожные, они винтились в подкорку, и сердце, срываясь на бег, торопилось стучать им в такт. Лаон подполз к кустику роз и ткнул ножницы в корень. — Там в зале еще пара фикусов несчастных, — продолжила чирикать Селин, — как с ними разберемся — можно будет пойти наконец яблоки приспособить! Помнишь, мы шарлотку делали, тебе ведь понравилось? С ума сойти, с самого утра не ели, даже чаем не обедали! Селин весело щебетала, попутно избавляясь от жухлых листков. Лаон тем временем несмело ковырял землю. Затем поскоблил толстый стебель и резко мазнул в сторону — отсек над самым корнем. Цветок печально качнулся в сторону и — покорность мертвая — бесшумно опал ему на колени. — Одна беда, мы всю муку съели в прошлый раз, — журчал ее голос, — ну, то есть, конечно, не саму муку… Если хотим опять сюрприз маме сделать, придется идти за ней самим, а мне так страшно ходить по рынку, пока мне вторую клеть не поставили! Хотя с тобой мне… Срезанная роза уцепилась шипами за платье, игриво щекотала голые запястья, обещая в шутку нежными лепестками влезть под рукав. Туда, где вены путаются синевой — сплетение оттоков Амы — то, что в морозы никогда не мерзнет. По весне они имели вредную привычку выходить из берегов. Тогда как раз была весна. Под кожей, не добравшись до локтя, застыл импульс, так и не случившись дрожью по всему телу, тягуче-колючим мигал внутри, вторя касаниям бутона. Лаон замер с ножницами в руке, пока в голове отдавало гулким шумом. Это чувство было ему мучительно знакомо, это чувство — оно тянулось из глубокого детства и было очень опасно. Он смял подол в кулак, а вторым сжал инструмент. — Вот знаешь, — Селин любила болтать ни о чем, — всякий раз в Святилище ходишь и думаешь, не может же нас одно божественное провидение беречь, правда? А потом видишь знакомые лица, и на душе спокойней становится! Помнишь, ты рассказывал, как встретил, как его… Этого маленького советника, помнишь? Ланни?.. Лучи, прорезанные цветами, легли свежими ожогами. По больной бледности — пятна контраста. Лаон завороженно глядел на перекрестье ножей. Мерил мысленно, как ошпарит холодом, если приложить их к коже. Как жаром ударит, если дернуть вдоль. Вести вдоль берега, вызволить поделенную на сосуды Аму — на свободу. Вспороть до самого истока. Что-то шуршало неподалеку, неприятно режа по ушам. Селин, кажется, ползла ближе. — Ланни? Он ощутил ее присутствие со спины. Дыхание — мурашки, невесомое давление по всему телу. Энергия чужого кристалла в паре эсов, касание, что вот-вот случится. — Эй… Импульс рванул к сердцу — оно остановилось — мигом раньше, чем крохами осознанности Лаон успел его сдавить. Острие глухо впечаталось в чужую ладонь, едва не пройдя насквозь. Он машинально выдернул ножницы — те мерзко хлюпнули — и остолбенело вытаращился на влажный след. Пелена перед глазами рассеялась с ее визгом. Селин шатнулась в сторону, опрокинула горшки, с грохотом завалилась набок, смела кусты, рвано всхлипывая. Шок сдавил ей глотку, и звуки вырывались со свистом. Она стиснула ладошку у груди, заливая кровью платье, и поджала колени: судорога колотила ее с головы до пят, пока она ошарашенно бегала взглядом по лицу Лаона. Из убийственной голубизны проступили слезы, скатились к губам, которые открыл стихший вскрик. Лаон смотрел на свои синие-синие вены. Селин шептала: — Из… извини, — пока ее голос мельчал в панический хрип. Окровавленные ножницы лязгнули по полу. Швырнув их прочь, Лаон запнулся о колючие стебли, мстительные в своей обреченности, упал на локти и тут же вскочил на четвереньки, запутался в платье, метнулся вперед. Искромсанный подол трещал, по швам разошелся над коленом, и Лаон дернул лохматую ленту, поймал запястье Селин и принялся исступленно заматывать рану — голубым шелком с белыми рюшами. Как будто торопился скрыть сам факт существования этой травмы. Но кровь снова и снова выступала через тугие слои повязки. Лаон захлебнулся сухой истерикой. Ужас взял его за горло. Тогда Селин вдруг вырвала руку и уставилась в ему глаза: шоколад радужки выгрызен мраком зрачка, ресницы от влаги совсем темные, лихорадка на щеках. Изящные пальцы вымазаны в чужой крови, они застыли в воздухе, точно не осознали потери — как будто ее рука еще была там. Нос щекотало какими-то совсем другими слезами, и острая боль на их фоне казалась вычурной декорацией. Селин сжала в кулак вторую ладошку, впившись ногтями в кожу, перевела фокус, кусая щеку изнутри. И выдавила улыбку. — Я… — Лаон давился шоком. — Я… — Ничего, — сказала Селин. Сглотнула, медленно воздух втянула — железо и сладкая горечь. — Ничего. Лаон подался ей навстречу, стукнув по липкому полу голыми коленками, и Селин поймала его в объятья. Ткнулась носом в русую макушку, повела осторожно плечами, когда он вцепился ей в лопатки. Гладила по голове тыльной стороной проткнутой ладони, пока он не стих, разжав пальцы, пока они оба не подавились плачем, пока кровь не закапала Лаону за ворот.

***

Это была даже не любовь — любить Селин было просто. Слишком просто для того, чтобы возводить это чувство в абсолют, нарекая если не смыслом жизни, то точкой ее начала и конца. Это было — все, безотчетное, бескорыстное, всеобъемлющее, и это все сводилось к ней, замыкалось ею и срасталось белесым шрамом на линии жизни. Это была не любовь — Лаон ее не выбирал. Выбор снова сделали за него. Это была не любовь — к Торну он испытывал чувство куда более сложное, где привязанность — не теплым-солнечным-греющим, а кующим по рукам, тянущим за собой и гремящим под ногами холодной цепью, где привязанность — обязанностью, долгом, тяжкой повинностью, где привязанность — навязанная. Милостивый подарок, от которого нельзя отказаться. Бесценный залог, который держит его на земле. Жизнь, которой он не просил. А теперь ему не то что любить — платить некому. И он, наверное, сделал свой выбор. В висок бьет твердая поверхность, по лбу ползет капля влаги, спутанную прядку зажимает стыком кроватных балок и тянет назад. Эйгар дергает, вырвав клок волос, и Лаон падает на пол. Губы мокрые, на них собрались розовые пузыри; все кости как будто разом переломались, но при этом ощущаются они какими-то чужими. Он не понимает, что с ним происходит. Помнит только, как всыпал все таблетки в рот и лег в постель. Его хватают поперек груди и тащат вверх. Кончики пальцев ног волочатся по ковру. Порожек. Еще один. Горизонталь в ладони попадает так резко, что кровь стынет в жилах, а голова чудовищно кружится. Мир вокруг кружится тоже. Муть — серые вихри облаков среди шпилей дворца — ворочается перед глазами, качает, неумело баюкает, заставляя терять равновесие. Его крепко держат за талию, не позволяют завалиться вниз. Потом берут за шею, и хватка на боку исчезает. Эйгар сует ему пальцы в рот, и рвотный рефлекс прошибает все тело. Как только мышцы сокращаются, жмут органы внутри капканом — острыми ребрами, — Лаон отстраненно понимает: нет, кости целы. Все кости. И даже душа. Волосы Лаона предусмотрительно собраны за спиной, на поясницу ложится теплая ладонь, заземляет. Горячие слезы — боль и обида — брызжут из глаз, отвратительным месивом текут к подбородку, хочется вдохнуть глубоко носом, но легких просто не хватает, кислород оседает на стенках гортани и отказывается идти глубже. Жизнь, которой он не просил. Лаон дико кашляет, уперев горящий лоб в холодный пол — между локтями, между забытьем и сознанием, на границе бодрствования и вечного сна. Эйгар осторожно хлопает его по выгнутой спине. — Вы сошли с ума, — мягко произносит страж. — У вас же сердце остановилось. «Так и задумывалось», — невнятно складывается у Лаона в мыслях, пока ему вытирают лицо клочком влажной ткани, и тогда пол ползет куда-то к потолку. Лаон думает о том, что ему следовало хотя бы оставить записку с объяснением, чтобы Эйгара не сочли по ошибке некомпетентным защитником. Не хочется портить хорошему человеку жизнь в качестве платы за лишение собственной. — И душа совсем остыла… Ну вот опять, — хрипит Эйгар чуть ли не разочарованно, тряхнув его за плечи. Он собирает русые волосы — мерзкий клубок, — тащит Лаона к себе на колени и принимается массировать мочки ушей. Движения уверенные, сильные — как будто жизни стражу спасать не впервой. Что-то в голове у Лаона яснеет. Он пытается сказать хоть слово, но все они встают поперек горла. — Если бы я знал, — ворчит Эйгар сверху. — Вот ведь вы учудили. — Вы долго не возвращались, — откликается тихо Лаон. Гласные никак не получаются, и от собственного голоса его трясет опять. Но голос — есть. Страж замирает — хрупкая трепетность облегчения — и чуть клонится вниз — глубокой тенью, — заглядывая осторожно в лицо. Гладит пальцем по виску, уводит за ухо прядь. Лаон отворачивается и прячет нос в его живот. Эйгар боится вдохнуть. — Я ездил в Министерство, — сообщает страж. Он чувствует дрожащую руку внизу спины, стиснув зубы, слушает свои ощущения, пока Лаон комкает его плащ. Задушенные всхлипы жгут сквозь одежду. — Впервые за месяц, — добавляет Эйгар. Держит паузу — думает трижды, прежде чем опустить ладонь между лопаток, — и продолжает почти укоризненно, подражая голосу герцога. — «Что вы там делали, Эйгар?» Просил за вас у графа Тильфеса. «Но зачем?» Выбил местечко в Академии, на экспресс-курсе. «Ничего себе, это ведь именно то, о чем я вам говорил!» Знаю, поэтому я так и сделал. Лаон медленно поднимает красные глаза, ложится затылком ему между бедер, смотрит совершенно потерянно. «Вау, — думает он и утирает рот ладонью, — как жаль, что теперь он меня презирает». — Зачем? — «Спасибо вам большое». — Но… — О милосердное пламя, — вздыхает Эйгар, — я же только что ответил на этот вопрос. Вы хотели в Академию — я дал вам возможность. — Я не… — Вы не найдете аргументов против. Не тратьте силы на разговоры, у вас повреждено горло. — Но вы не хотите этого… — Лаон белой-белой рукой закрывает рот, содрогаясь от слабого кашля. — Возиться со мной. Вы не заслужили… — Я хочу того же, что и вы. — Как видите, — предлагающим тоном сообщает Лаон, — я хочу умереть. Эйгар немного молчит. — Ну, не настолько… — Один взгляд — и потешная растерянность исчезает с его лица. — Я очень хочу, чтобы вы жили. А еще больше я хочу, чтобы вы сами этого хотели. Как вы думаете… — Он облизывает губы, мажет с чужой скулы дорожку слез подушечкой большого пальца. Столько необъятной силы, и вся она неприкаянной затерялась в нежности. Свернулась в одном моменте, который они вдвоем украли у вечности, у смерти даже. — У меня есть шансы? Пульс заходится буйным ритмом, под ребрами — мрачным, гнетущим, выношенным годами за тугими корсетами и пышными оборками — уродливо крутится горечь, не оставляя места ни легким, ни сердцу, которое раздулось до немыслимых размеров и садится теперь на острые кости. Дыхание страшно частит. Лаон не кивает — просто роняет голову. А потом рыдания — отчаянные, больные — наконец случаются с ним, и Эйгар остается рядом, пока они не уходят прочь.

***

Тучи над столицей густеют. Однако Лаону кажется, что небо над ним становится слегка светлей. Всю дорогу в Министерство — выбоины и кочки, высокие сосны сменяет камень — Эйгар зачем-то держит его за руку и время от времени чуть сжимает пальцы, словно убеждаясь, что он еще здесь — осязаемый и теплый. Лаон думает, что этот ритуал необходим в большей степени именно стражу, чем ему самому, и не протестует. Щелкают на запястьях новые кандалы долга, и снова он кому-то обязан жизнью. Вот они — последствия его выбора. Эйгар на каждое движение Лаона отзывается внимательными взглядами — расстрелом — и смешно хмурит брови, когда тот позволяет себе отпустить улыбку. Не верит до сих пор, что успел вовремя. Широкие штаны и кожаная накидка, что подчеркнула не слишком женственную линию плеч, сидят непривычно и ощущаются на теле так остро, будто раньше Лаон никогда не носил одежды. Они кажутся чем-то неправильным. Когда Лаон делится своими чувствами, Эйгар невозмутимо поясняет: это самое правильное, во что герцог когда-либо был одет. Лаон задумчиво гладит ладонью холщовую ткань. Эйгар, как всегда, прав, и теперь он готов это признать. Короткие рукава так и хочется одернуть: шрамов Лаон себе наставить все-таки успел. Он никогда не сомневался, что всегда будет жалеть об этом, однако в некоторые моменты на будущее гадать не приходилось. Мутная пелена, застывшие в венах импульсы, которые тормозят кровь, вскрытая грудная клетка и сердце, наколотое на ребро. Ему пришлось принять двойную дозу, чтобы предотвратить приступ, и лишь поэтому они могут спокойно болтать. — Нет, до искусственного дыхания дело не дошло, не волнуйтесь, — смеется Эйгар, поддавшись на театральное волнение да лукавство талое в уголках шоколадных глаз. — Уж больно вы себя компрометируете, — замечает тот — и все еще хрипит, хотя прошло уже три дня. — Мне важно знать правду. — Я человек чести, говорю же, взаимное согласие… — Вас не слишком интересовало мое мнение, когда вы тащились в Министерство. «Когда делали мне промывание желудка», — не говорит он. — Вы бы ни за что не согласились, как бы ни хотели этого, — категорично отмахивается Эйгар, словно за пару месяцев научился читать его лучше открытых книг. — Ситуация другая, тут вы многое потеряете, если я решу вас послушаться. — Выходит, я бы потерял жизнь, если бы вы дожидались моего согласия на искусственное дыхание? — Как здорово, что мне понадобилось лишь погнуть вам пару ребер… — фыркает Эйгар и опять в своей непринужденно-трогательной манере сжимает на секунду его ладонь. В Академию Лаона — удивительно — принимают без всяких вопросов, стоит ему назвать свое имя. Он не уверен, повлиял ли на комиссию внушительный объем генеалогического древа рода Верховных судей или впечатление произвело загадочное «улаживание нюансов», которое провел Эйгар. Пару раз он видел, как страж решал вопросы «по-плохому», и меньше всего хотел, чтобы из-за него он портил свою репутацию, едва восстановив. Эйгар столь долго шел к этой цели, что не мог просто жертвовать всем ради того, чтобы Лаон достиг своей. Тот чуть не поседел до серебристо-ветерского, когда страж заявил, что изначальной его целью был сам Лаон, и долго ворчал, когда страж признал, что все его соглашения заключены легально. А потом Эйгар подарил ему пару чудесных штанов, больше для того, чтобы посмеяться, что подарил ему штаны. Лаон оценил подарок, шутку — не особо. Смерть Торна вызывает в обществе куда больше резонанса, чем слухи про его приемную дочь, которая якобы вдруг оказалась сыном, отвергла наследный титул и подалась в армию. Новость о том, что болел Верховный судья не одним только алкоголизмом и деменцией, но еще и мельницей, поражает высший свет еще сильней. Домашний врач Биатиссов подтверждает, что домочадцы умершего не заражены, и все же на всякий случай выписывает наследнику — главе дома — оборванцу с улицы, который забрался на предпоследнюю ступень социальной лестницы, — в рецепте визит придворного лекаря. Мол, уж легендарный заклинатель душ даст более конкретные рекомендации по тяжелому состоянию Его Светлости. Его Светлость и правда сдает позиции: угасает вслед за названным отцом, хотя умереть вроде как отказался. Так между похоронами и обрядом инициации в календарь вклинивается посещение Нозари. Лаон — еще раз, глава дома — не отправляет приглашение на похороны даже Селин. Ограждает ее от смерти, от тяжелого и гнетущего, от воспоминаний тревожных и чужих бед — хоть раз мечтает в этом преуспеть. Однако Селин приглашения вовсе не ждала. Селин разбита этой бедой стократ сильнее — «почему-то», вертится в груди догадкой, которую Лаон торопливо развеивает, — она бросается ему на шею с порога, горячо и долго шепчет на ухо так, будто извиняется за неизбежную смерть, и щекочет нос непослушными вихрами. Лаон не уверен, щиплет у него в глазах от желания чихнуть или же от вскрывшихся резервов слез. Он, прячась в изломе изящных ключиц, держит ее в объятьях, пока сопровождающий ее Дэсма неловко маячит на пороге. Вместо обиды или злорадства Лаон испытывает лишь опустошение. Быть может, однажды Селин призналась бы, что мечтала завести с ним дружбу для того, чтобы видеться с родным отцом. С самим Торном она не подружилась: познакомившись с закостенелым отчаянием стеклянных глаз, взгляд которых всегда направлен был сквозь — дочь, время, пустоту, — приоритеты ее сместились. Лаон тогда смотрел на нее с полным смирением и понимающе качал головой. «Нам уже не помочь, — ясно читалось в блеклой улыбке. — Даже не пытайся». А Киран сделала ей выговор и наказала не преступать порога дома Биатиссов. Любимая мать и нелюбимая жена, спорить с ней — предательство, на которое Селин не способна. Оставить отца безнадежно тлеть в омуте иллюзий — необходимая жертва. Селин, сморгнув слезы, берет его лицо в ладони и соединяет их лбы; Лаону приходится чуть склониться. Что-то одновременно ломается в них и срастается трещинами, как вьются срезом стебли. «Никто даже не узнает, что этот бутон хотел умереть». Киран — величие точеной вседозволенности, власть на кончиках пальцев, но сожми в кулак — ускользнет без следа, — на церемонию сожжения является сама. Застыв, она смотрит, как тело Верховного судьи превращается в пепел на ритуальном костре перед Святилищем. Останки в Амнисе не хранят: умерший должен вернуться с угольно-черным дымом — последними искрами души — к звездам и зажечь среди них свою, донеся до Первозданного Ромба огонек былой жизни. А кристаллы не горят — их возвращают в землю, откуда, согласно ушедшей в века истории, поднял души Мормо. А Лаону даже хоронить после Торна нечего. Разве только горсть белесой муки — крохи второго сердца, которые затерялись частично по сквознякам осени. В этом и есть сакраментальный ужас королевской мельницы: она сжирает то единственное, что остается от человека после смерти его родным и близким. Лишает возможности даже отгоревать как следует. Поэтому Лаон не горюет. Отблески костра, который постепенно тихнет, питает высохшие глаза искусственным, ненастоящим светом — он не доходит до глубины зрачка, не трогает душу. Лаон опускает капюшон, и языки пламени рисуют на внутренней стороне век картинки прошлого. Они быстро сменяют друг друга. Ни плача, ни сочувственного шепота — нет даже сплетен. Лишь треск сыплется углями между парой десятков свидетелей вознесения Торна Биатисса. Среди них — не только герцоги и свита императора, но даже — Лаон греется не одним костром — давние клиенты судьи. Свидетели безотчетной доброты и мягкосердечия рассвета карьеры Торна и его безоблачной молодости. С годами свидетельствовать стало нечего: одержимость да слепящее мерцание иллюзий сожрали Торна изнутри. Лаон едва не хватается за мысль, что, пожалуй, ждал такого конца; да поскорее. Киран молча провожает его от ритуальной площади к Святилищу, от Святилища — к воротам кладбища, от ворот — к родовому склепу. Больше наблюдает, чем делит его скорбь, больше умиротворяет тихими шагами за спиной, чем беспокоит своим присутствием. Когда Лаон опускает сосуд с бесцветными крошками и пустой клетью в маленький гроб склепа, Киран бросает туда кольцо. — Пусть умрет вместе с ним, — говорит она, краем глаза — мороз чистой голубизны — поймав чуткий взгляд. — Призрак его первой жены. Нужно было сделать это раньше. Лаон испытывает минутное раскаяние, что не возложил с обручальным кольцом украшения, которые назначались настоящей дочери Торна. А потом облегченно вздыхает: — Думаю, у него не было сожалений. — Он напился перед смертью? Киран изгибает острую бровь. Изящная линия челюсти, крашеные губы, сеть глубоких морщин от носа до висков — характер она в себе воспитала сама. Жесткость в него вплела жизнь. — Дело не только в этом. Он не жалел о том, что отдал вам кольцо, госпожа Гирас. — Потому что забыл об этом на следующий день. — Потому что в его мире вы всегда оставались рядом. Киран щурится, пытаясь разыскать в участливой улыбке то, чего в ней никогда не было. Бегает глазами по усталому лицу — два отражения одной боли, — пока не хмыкает: — Ты вырос хорошим мальчиком. — И плохой девочкой, — посмеивается Лаон. — Не беда, теперь это позади. Они немного молчат каждый о своем. На семейном алтаре едва слышно шелестят три скромных букета, поют друг другу отходную, влекутся к земле. — Надеюсь, вы тоже сможете оставить свои сожаления в прошлом. Я помню ваш голос. — Незаметно Лаон заламывает пальцы под плащом. До боли — чтобы в теле осознаться. — И ваши нежные руки. Я никак не мог набраться смелости и поблагодарить вас. Она вздергивает голову, и изумление катится по ней судорогой. — Ты ведь не о… О том дне, когда попал к Торну? — Киран — воплощенное негодование — словно оскорблена тем, что кто-то посмел обладать той информацией, которая ей недоступна. — Это невозможно. Ты был совсем ребенком, к тому же совсем не в себе. — Тогда вы сказали, — ровно продолжает Лаон, — что в крайнем случае я могу убить Торна, ведь никому не будет жаль. Уверен, вы тоже не забыли об этих словах, госпожа Гирас. Он видит, как ранят ее эти слова — меткие выстрелы из прошлого, они достигли цели спустя десяток лет — тонкий расчет, — и дает ей заново прожить забытые моменты наедине с собой. Остановиться и глянуть назад, на то, от чего бежала так долго, то, что никогда не должно было нагнать, если спину держать прямо и с ритма не сбиваться ни на шаг, — чтобы обнаружить прямо перед собой. Волевая линия ее плеч ломается, точно под тяжестью. Киран с усилием выдыхает: — Прости меня. — Мне не за что вас прощать, — качает головой Лаон. Траурный капюшон сползает с русой макушки, ложится вокруг шеи не удушающим — укрывает. — Все произошедшее со мной — лучший исход, на который я даже не смел рассчитывать. Вы спасли мне жизнь. Дали Торну возможность спасти ее, подбросив меня ему. Извиняться должен я — за то, что не ценил этого подарка. Он не говорит о — навязанность глупой роли, которая прописана двумя строчками нелепых диалогов, где за каждым «милая Ланни» следует «дорогой папа», неуместность в доме, который поручено звать своим, чужеродность приторной ласки и взгляды насквозь — через годы в совсем чужие глаза. Не говорит о — темные периоды, когда под ногами хрустели осколки, рыдания кружили голову, а гадкий запах вымывался неделями. О — дни, когда они не общались, и дни, когда общаться им приходилось. «Но получаю его любовь именно я», — сказал он однажды Эйгару. Киран поджимает губы, невыносимые эмоции бьют ей в голову, впиваются зубами в крашеную кожу. Она явно надеялась, что он забудет о своем благодетеле. — Твой дом спалили дотла, — вспоминает она несмело. — Я в то время многое успела накопать на каждого из герцогов, но еще не успела встать среди них. Голгороссы особенно меня интриговали, однако пробиться к ним изнутри было просто невозможно. Я подослала туда одного агента, но недооценила степень их помешательства… Вы серьезно гасили вспышки агрессии бийсевой мятой? Судя по тому, что осталось от вашего рода, она не особо помогала. — Проблема не совсем в мяте, — возражает Лаон. — Эти вспышки агрессии передаются в моем роду еще со времен Первых. Мы все были теми еще зверьми. Особенно отец… — Получается, та резня — его рук дело? — Нет, — закрывает он глаза, — моих. Киран ошеломленно размыкает губы, не представляя даже, что на это сказать. Ах, какой же он загадочный красавец, прирезал всю свою семью и притворяется девушкой, прячась в доме сенатора, поехавшего на почве смерти малолетней дочери! Занимательная история вышла. — Мята и правда не помогала, — продолжает Лаон, — однако я нашел кое-что получше. Во внутреннем кармане вашего агента. Простите, это нельзя контролировать… — Я так и поняла, — хмурится Киран и машинально рукой машет, словно он всем своим видом мешает ей укладывать информацию в голове. — Безумие. Говорят, Голгороссы были первыми, кто вплел в свой род кровь ветерисов сотни лет назад. Неизвестно, искали они бессмертия, как желали того Мортаты, или уповали на андрогинную красоту детей Миис, или то была связь по чистой любви. История хранит лишь факт их предательства первого бога. Это грех — а не подвиг, и за свое преступление против природы они понесли наказание. — Мормо проклял наш род, — мрачно добавляет Лаон. — Уверен, у него были на то причины. Может быть, он даже рассчитывал, что мы перебьем друг друга, чтобы не вмешивать в наше истребление третью сторону. А мы взяли и ушли из мира. — Оправдывать свои недостатки небесным проведением — высшая глупость. Не расстраивай меня. — Я не оправдываю, наоборот… — А унижаться этим, — перебивает она, — еще глупее. Ты неплохой человек, Ланни. Мне ли не знать. Лаон думает о чужих шрамах и о том, что пора бы ему прекратить звать Киран госпожой. — Но почему вы не бросили меня там? Почему не объявили публично о том, что я — последний Голгоросс? Почему не забрали себе, чтобы усилить свое влияние в Сенате? — Ты принес бы мне куда больше пользы, если бы привел Торна в чувства, — беззлобно огрызается Киран. Лаон ее не винит — она выбита из колеи разгадкой смутных тайн давно минувших дней. Мирится с ней, встраивает в закостеневшую картину мира. — Справедливости ради, он не прожил бы столько без твоей помощи. Но, к сожалению, тебя ненадолго хватило. — Пользы, — горько повторяет Лаон. — Только не говорите, что я не оправдал ваших надежд. Вас вела жалость. — Я тебя не знала. — Киран слабо противится, знает, куда заведет их этот разговор, отчаянно гонит себя в ловушку. — Мне было плевать. — Нет, жалость не ко мне, даже не к Торну… — К тому, кого пыталась им заменить? — И к себе, пожалуй. — Пожалуй, — глухо соглашается Киран. Помада на ее губах совсем стерлась, и когда она вновь поворачивается к Лаону, жесткости в них как не бывало. — Знаешь, ты многое сделал для моей семьи. Благодарность не озвучена вслух, однако Лаон ее отлично слышит — робкий вой ветра, шелест вялых лепестков вкраплениями акцентов — как блики на искусном пейзаже, последний штрих, легкий взмах кисти. — Мне было в радость. — Он расцепляет под плащом занемевшие руки, и они падают вдоль тела. — Вы сделали для моей больше. А дальше он как-нибудь сам — сколько бы ни хотел быть частью семьи Гирас. Они расходятся, два полюса одной трагедии: вновь разведены дистанцией, на которую не подвяжешь как будто нитей судьбы, но они — есть, невидимые, плетутся причудливо, стоит только слегка двинуть пальцем, — готовы ждать вечность. Что-то из глубокого детства: он, Лаон, оставленный Киран на пороге новой жизни, непредсказуемой, немилосердной, где его почему-то уже кто-то ждет. Эйгар подает ему руку, помогая спуститься по лестнице, и Лаон ее принимает.