Искры над водой

«Смерть не стоит того, чтобы жить; Жизнь ценнее причин умирать. Душу вновь я подвешу на нить И продолжу покорно страдать». — Ойонс, сборник стихов «Угли»

Марой отряхивает плечо; пальцы пачкает сухим и сыпучим. Он трет свою кожу пальцами, жмет в кулак, и тот с хрустом трескается. Осыпается к ногам белесой скорлупой. Язык по шершавым губам проходит как по наждачной бумаге, влага на них оседает росой, щеки чертит паутина кровавых жилок. Он тянет седые пряди — клок остается прямо в ладони, боли совсем нет, — и опускает голову. Багряного кристалла на груди нет тоже. Вместо нее — сгусток черного огня. Все его сны неизменно похожи друг на друга как четыре звезды Первозданного Ромба. — Не уверен, какой вывод я должен сделать из всего этого, — вздыхает Марой, тщетно силясь уловить источник голоса, который блуждает вокруг. — Наша прошлая встреча тоже была не особо продуктивной, и я думал, что… — Много болтаешь, — весело шелестят в ответ. — Это плохо? — Это забавно. Ни одного прямого ответа — сотни новых вопросов, и с каждой ночью ситуация становится более удручающей. Интригующей при этом — жуть. Марой касается того, что страшно назвать душой, и окаменевшая оболочка его тела сыплется в снег. Он чувствует только сейчас: жгучий холод под босыми ступнями и мимолетные ласки мороза по гладкой коже. Ветер ниспадает по ему на грудь, тешит голые плечи, шею лижет — и становится белыми волосами. Сходится гипнотическими спиралями около сердца. Под локтями впиваются ногти — тонкие сосульки — и тут же тают, спохватившись. Не снег — пепел ложится к его ногам. — Вмерзнешь, — звучит дружелюбный совет. Марой перебирает чужие пряди — ветерское серебро ложится на запястья браслетами-кандалами, обручальными кольцами — по костяшкам, — и дергает зачем-то снова. Те ускользают прочь. — Но куда мне идти? Странная девушка из его грез оборачивается на ходу, и шлейф ослепительной фаты огибает ее прозрачный стан. Звезды Ромба сходятся в единую точку. На ее лице мерцает улыбка: ошеломительно живая, но при этом какая-то… неправильная. Мистичная. Пугающая. Однако Марою страх неведом. Марой не раз видел такую улыбку в разбитом зеркале, когда труп старого еретика еще гнил у порога, а кривые буквы его прошлого имени не стерлись следами детских ножек и тяжелых мешков. — Ко мне, — говорит ее голос. — И поскорее. Хочется взять себя за шею и как следует тряхнуть, и камешки полетят градом, и ступни онемевшие сорвутся от земли, и кровь прильет к мозгу, заставляя знобкий воздух глотать — вой далекого урагана, по ту сторону призрачного купола, в другой жизни и на другой земле — грохот бешеной Амы — крики птиц и мертвых людей, нелинейность времени и доведенный до бессмысленного смысл — звуки пожара, — но. Марой мнет виски, стараясь не терять размытую фигуру из виду, боится моргать, зная, что сейчас все кончится. На вопрос «куда» — пустое «туда, где я есть», в ответ на «зачем» — наверняка что-то вроде «судьбы», а за «как твое имя»… — Почему я? — молит Марой, и кожица губ кроется тончайшим льдом. — Потому что лишь ты можешь меня разбудить, — раздается мелодичный звон везде и нигде, далеко впереди, там, где альбиносом-змеей хлещет серебряный хвост, и прямо за спиной. За его плечом. Над левым ухом. Выдыхает — топит на дрожащих ресницах снег, он стекает слезой к уголку раскрытого рта, — настойчивым шепотом: — Торопись. Марой делает шаг и проваливается в пыль.

***

— И чем это мы тут занимаемся? Фальмир так широко распахивает глаза, что даже для него это выглядит неестественно. Он мигом прыгает от Рлим, инстинктивно пряча руки за спиной, и сверкает зеленью сквозь соломенные завитки, чуть дыша. — Р-рой… Марой машет рукой, мол, да-да, продолжай, именно так меня и зовут. Опирается о дверной косяк, готовый к сколь угодно долгим объяснениям. Утомленная ожиданием — выстрелы прицельные, любопытство янтарное туда-сюда, — Рлим опускает закатанный рукав. Форма стражницы спадает до локтя, укрыв глубокие рубцы. Интересно, думает Марой, какие из них она оставила сама. — Фаль нарисовал для меня татуировку, — объясняет она вместо герцога. — Мы ее мерили. Принц присвистывает, явно впечатленный. Распознав его эмоцию именно так, Фальмир показывает ему ладошки: в одной лежит иголка, в другой — маленький рисунок, тот самый, который отметил своим почерком Лаон. — Красиво, — честно делится Марой, — на тебя похоже. Смущение румянцем красит Фальмиру щеки, тронув робкой улыбкой глаза. — Я тебе тоже нарисую! Кого ты хочешь? — Не знаю, собаку? — Марой пожимает плечом. — Люблю собак. Слушай, я так-то не хотел вам мешать… — Ты не помешал, — мотает головой Фальмир, неведомым образом оказавшись рядом. Он утыкается кудрями в бок и мягко лбом трется. — А зачем пришел? — Хастура искал. Не видел его? Фальмир глядит краем глаза вверх, в гущу янтарных искр. Отвечает не сразу: — Нет. К счастью, — чуть не глотая окончание. — Не уходи, а? — Ох, пламя, вот как только он становится нужен… — бормочет Марой, через порог шагает, уронив соломенную голову и не заметив. — Хотя, может, оно и к лучшему, — добавляет он задумчиво. — Хотел похвастаться тем, как обокрал Волнагссов? Марой некоторое время смотрит пустым взглядом на Фальмира, который крадется ближе, пока тот не замирает, моргая настороженно разными глазищами. Радужки почти сравнялись в цвете. Вспоминается: снег под ступнями, грохот падающего мира — возможно, к его ногам. Принц запоздало фыркает, будто не сразу понял, о чем идет речь. — Технически, обокрал не я, а Селин… Хотя Хастур в любом случае будет в восторге. Главное, что все прошло успешно! — и гордо качает папкой листов. — У вас ведь не просто так пианино стоит, правда? — Ну, отец что-то умеет… — Это я проверю позже, а пока, раз уж его нигде нет… Успею выяснить что-нибудь из первоисточника. — Обворовать обоих советников разом — вот это императорский размах! Марой мельком замечает, как Рлим дергает носом; щелкает вошедший в паз кусочек пазла. Тень падает на нее косой чертой, вторя острой линии коротко стриженых волос. Белое вспыхивает чистым серебром и вновь тонет в сером, когда стражница отворачивается. — Ага, надо соответствовать статусу, — усмехается принц. — Раздавать приказы мне пока не выпало шанса поучиться, но вот сделок назаключать я успел немало. Кстати, а ведь Ноден должен мне еще одно желание… Досада настигает Фальмира на месте. Ревность — яд, что губит отравителя. — Ты мог попросить меня, я бы все сделал. Безвозмездно, — добавляет он жалобно. Его тон чуть светлеет, когда принц балует своего подданного вниманием. Затем — голову на плаху, под топор палача: — Почему Селин? — Мой милый друг, — мурлычет Марой, — не притворяйся глупым. Тебе незачем. — Фальмир резво вскидывает голову. — В смысле, я все равно никогда не заподозрю тебя в таком недостатке… — Я хочу быть тебе полезным, — тихо говорит тот. Думать получается лишь о том, что Фальмир был бы принцу очень полезен, если бы разрешил наконец давнюю загадку: чихнул бы прямо сейчас и подтвердил, что не закрывает при этом глаз. Тот смотрит на него так, будто в жизни взгляда не отведет. И пламень души — черные языки чужеродным — смягчается, обогревшись. Марой издает невнятный звук — на грани умиления с тоской — и сгребает Фальмира в охапку. Тот ойкает, вжавшись носом под чужое сердце, напрягается весь с перепугу. А потом обмякает: страх колючий в нежности плавится ломким льдом. — Ты, знаешь ли, — ласково урчит принц, — со всеми своими отклонениями на удивление полезен для моего ментального здоровья. Хочется ерошить пышные локоны, как взбивать густые сливки до воздушной пены, за ушком чесать, усадить перед камином и поить молоком. Маленький советник, смешной и безнадежно отстающий в росте; какая там касатка — мышь разве что или тушканчик какой-нибудь. Их Марой, правда, тоже никогда не видел, но ему и названия хватает. — Просто не делай глупостей и будь хорошим мальчиком, — советует принц проникновенно. — А если уже наделал — лучше мне не рассказывай и больше их не повторяй, — смеется он, уложив ладошку Фальмиру между лопаток. Тепло к теплу, мирное и простое. Пустившее корни — почва плодородная: обяжет. Тонкие руки оплетают вокруг пояса, и на месте их касаний становится до щемящего щекотно. — Но если правда хочешь помочь, — совсем другим голосом начинает принц, — то можешь постоять на стреме. — Пока ты будешь хулиганить в кабинете отца? «Святая невинность», — думает Марой, который лишился таковой лет в семь. Он тогда еще не умел считать, да и писать ему довелось только по полу или между строк замасленных книжек. Щепками битого табурета или пальцами. Своими, горячими от лихорадочного ужаса, или чужими — уже холодными. — Вроде того, — весело кивает он вслух. — И пока Хастур не пришел… — Я пришел, — говорит Хастур. Хастур является без шума и словно без стука дверей — он из тех, кто вынужден соль на пороге переступать, — себя сам соткал из ранней прохлады и вялой травы. Герцог несет с собой запах прелых листьев и мяты, перезвон мудреных замков на сапогах высоких и острые взгляды, лесть лукавая и магия слов на языке — глянь — точно раздвоенный, приторным сиропом по губам, а каждым выдохом — дурман и хмель. Изящество гремучей змеи, которая воздух пробует самым кончиком языка сквозь тонкий разрез улыбки. И голос ее — чарующая музыка флейты, гипнотические переливы в каждом такте. — Доброе утро. — Седьмой час вечера пошел, — блещет иронией Марой. — А вы только полчаса назад проснулись, — не уступает советник, воистину всеведущий и самую малость мудрейший. Золотые кудри лохматятся у висков, когда он небрежно снимает пестрый палатин, и это кошмарно портит образ хищника. — Тоже верно. Как там во дворце? Дай угадаю: Второй советник как всегда первый молодец, однако все его проекты с легкой руки Киран почему-то оказываются в папочке «отложено». — Ничто не помешает мне отложить ужин в пользу лекции по экономической теории, — щедро заверяет Хастур. — Во дворце нашлись события поинтереснее. Но первым отчитаетесь вы. Столько дерзостей я давно от вас не слышал, что-то не так? Если манеры Мароя и отличаются от его обычного поведения, сам он решает, что никто не посмеет упрекнуть его в излишней дерзости. На самом деле, когда Хастур настоял на том, чтобы Марой обращался к нему еще более неформально, то есть на «ты», принц малость распоясался. А Второй советник этим будто бы только упивается. Поэтому Марой туманно заявляет: — Просто сублимирую свою обиду… — Вижу, вы уже ознакомились с тем текстом по психоанализу, который я вам рекомендовал, — восхищенно замечает тот. — А причина? — Ну, мы тут в твое отсутствие кое-что планировали, а ты нарушил наши планы, такие дела. — Это ты планировал, — испуганно шипит Фальмир, — я ни при чем! Хастур стреляет взглядом из-под ресниц, и у Фальмира предательски сужается горло. — Ах, мой драгоценный сын, не заметил тебя в царственном сиянии будущего императора. Привет. — Советник подходит ближе, подавшись вперед всем телом — Марой пытается представить, каков он в бою, но выходит вообразить лишь в танце, — и чуть клонит голову, словно надеясь взглядом тянуться по горизонтали, не опускаясь при этом к полу. — Поздороваешься с отцом? Фальмир, дернувшись в сторону, смотрит вниз и упрямо молчит. «Такой маленький, а уже бунтарь», — не может нарадоваться Марой. «Ему четырнадцать», — цедит внутренний голос. — Милосердия звезд, — давит сквозь зубы Фальмир. — И благосклонности солнца, дитя мое, — напевает Хастур, позволяя дорожному плащу скользнуть с узких плеч. Сын провожает его таким свирепым взглядом, что Марой морщится: между ними становится неуютно. — Так что там за новости? — спешно напоминает принц. — А то заинтриговал и не рассказал. Хрупкость равновесия да смещенные фокусы — последними в герцогских кругах промышлять вынужден каждый первый — давят на затылок. Воздух вдруг густеет. И Хастур в нем оборачивается через плечо, плавно откинув золото волос, рассекает тягость невидимого тумана ребром ладони — словно плавает, не касаясь земли. Подводный хищник. Касатка. — Ах, точно! — улыбается он. — Торн умер. Фальмир в этом воздухе тонет, пока Марой шепчет одними губами: — Как ты это сделал?

***

Работа у Рлим совсем не сложная. Лезть в личные дела Фальмира ровно настолько, чтобы он глупостей не творил, не лезть в личные дела Мароя, если они не касаются дел Фальмира, не лезть в дела Хастура вообще; в подвалы тоже не лазать, по тумбочкам не копаться, не копать под садовой яблоней. Приглядывать за Дэсмой, если он лезет первым, и все в таком духе — довольно просто. Правда, иногда первым начинает лезть Ноден, и выполнение всех этих пунктов резко усложняется. Однако никаких поблажек в таком случае в регламенте предусмотрено не было. Короткий момент примирения — капитан оплетает ниточку жемчуга вокруг ее запястья, оборот за оборотом, лаской большого пальца — кожа становится горячей — по сети вен, там, где начинается линия любви и кончается ее самоконтроль. «Подарок без повода, — пожимает плечами Ноден. — Увидел и подумал о тебе, — говорит после он, чередой касаний — непрямых поцелуев — отследив браслет, что сковал жилистую руку. — Подходит под твои шрамы», — добавляет он ехидно. «Могу поделиться», — опасно фыркает Рлим, и их пальцы сплетаются. Чтобы ногтями впиться до крови. Она никогда не носила украшений. Только любовалась, как они смотрятся на других женщинах, как блестят бесценным сокровищем, стоит повернуть небрежно голову или раскрыть веер. Когда Ноден кусает ее в шею, вырывая тонкий вздох, Рлим чувствует себя одной из них. Драгоценностью с головы до ног. Она — всегда в роли наблюдателя; на должности, к которой шла осознанно, наблюдателя не столько в силу своей специальности, сколько в целом — по жизни. Наблюдателем за этой самой жизнью, которую не жила сама. Кем-то, кто смотрит со стороны и остается даже не в зрительном зале, а за кулисами. А этот горский бесстыдник раз за разом рушит четвертую стену. Ванна пышет жарким выдохом под тихий плеск. Когда Рлим наклоняется, кончики волос щекочут голые плечи. Острятся влагой, мокрым серебром; они сильно отросли, ей это не нравится. При вступлении в специальный отряд, созданный специально для ветерисов, стражей обязывают срезать волосы. Знак преданности и подчинения — отказ от наследия предков, которые годами изводили жителей королевства, а затем вдруг запросили помощи и стали его частью. Рлим в свое время так и сделала. Стоит вновь остричь их покороче, чтобы не было нужды вязать лентой и давать Нодену повод ее воровать. Раз за разом. Рлим откидывает пряди от лица, и глаза щиплет мылом. Конечно, она не сделает этого. Она даже своей роли наблюдателя не осилила. А ведь ей за это платят. Наблюдателем — слушателем невольным и неоплачиваемым — перепалки Мароя и Фальмира она становится случайно. Принц справляется с ее работой куда лучше — внимательность выстрелов-взглядов — и замечает ее сразу, хотя виду не подает. Однако это уже неважно: Рлим услышала все необходимое в первой фразе и потому бесшумно исчезает. — Я не убивал его, Рой! — Фальмир звонким шепотом бьется на осколки. — Я вообще никак к этому не причастен! Ты что! Марой бесстрастно следит, как ломаются в отчаянной мольбе светлые брови, как дрожат губы и порхают ресницы, как бледные пальцы нет-нет — да вцепятся в чужой рукав. — Правда! Поверь мне! Лаон… Я был неправ насчет него! Принц не сводит янтарных глаз с воплощенной истерики, подмечает каждое удушенное насильно слово, не упускает ни единой искры распаляющейся паники — и бросает в огонь дров. — Я всегда тебе верил, Фаль, — наконец произносит он. — Я же знаю, ты никогда… — Я никогда и ни за что не стал бы тебе врать! — Именно, мой праведный друг. Как я могу предать твое доверие? — риторически вопрошает Марой и сбивается со счету в хлынувших вариантах — в несметном их количестве. — Никак, — хнычет Фальмир, моргает простодушно, слезы катятся с ресниц. — Ведь… Марой утыкается бедром о стену и ладони упирает в колени, так, чтобы зелень с янтарем столкнулись безупречной горизонталью. Смотрит в обезображенное страхом лицо, выдыхает мягко, откинув кудри, легкие и воздушные, совсем как солома, от круглых глаз. Бровью дергает: просьба — не приказ, не требование — продолжать. — Ведь и ты с самого начала был со мной искренен, как никто другой?.. — звучит упавший голосок. В глубине первородного огня — каленый диск радужки — жадность. — Ты будешь прекрасным советником, Фаль, — плывет в ухмылке принц и небрежно треплет его по голове. Он узнал все, что хотел, а увидел даже то, на что раньше закрывал глаза. — Правда? — тут же воодушевляется тот, сияя искренностью, которая с детства осталась нетронутой. — Зачем переспрашивать то, на что только что получил ответ? Пока Фальмир — словно по щелчку — дышит в унисон, шагает точно в ногу и моргает заискивающе своими жуткими глазами, чирикая какую-то несусветную чушь, Марой дополняет на него досье. Первой строчкой в нем: «Мы обязательно подружимся» почерком Хастура; чернила бледные, выцветшие в зное ушедшего лета, теряются к уголкам петель. Последней: «Это можно использовать», его собственным почерком. Совсем не похожим на тот, каким он впервые царапал свое имя. Марой одергивает себя, когда Фальмир тянет его в сторону, заговорщицки тараторя что-то горячим шепотом. Стройный ряд высоких окон мчит мимо. Принц мысленно слюнявит кончик пера и аккуратно выводит: «Но я не буду». А ниже проявляется косыми буквами: «Ты уже». Фальмир всякий раз ведется сам: Марою смотрит в рот, будто проповеднику, ереси совсем не чуя, взгляд боится оторвать, ходит след в след — даже сапоги ему шнуровал двойными бантами, пока тот не научился сам. Ему потакают — а он и не думает о причине. Впрочем, Марой еще не придумал повода — но подыграть совсем не прочь. «Они меня вообще не знают, — говорил он Дэсме. — Но все равно падают на колени». Иногда Марою кажется, что Фальмир знает его лучше, чем он себя: столько выдумать успел за шесть лет, что в чем-то да угадал. В мелочах, в глупых деталях — Фальмир сам пытается походить на него. Перенимает привычки: то голову склонит так же, то ладонью проведет по волосам, то вдруг влезет на подоконник, от страха при этом дрожа. В том, как он щеку подпирает кулаком, как в постели к груди жмет коленки, как чашку держит и как старается ему улыбаться — в каждом жесте видна тень Мароя. Этот Марой над ним смеется и гладит по голове. Этот Марой клянется во всем ему потакать — и говорить только правду. Этого Мароя Фальмир иногда рисует: выходит плохо, он знает сам и никому не показывает. Комнату для рисования, которую оккупировал Фальмир, в срочном порядке переместили в другое крыло поместья: Хастур брезгливо кашлял, стоило резкому запаху красок окутать целый этаж. Может быть, если бы он дал сыну чуть больше времени освоиться с пахучим маслом, проблема решилась бы сама собой, но его терпение кончилось после того, как тот разлил целый флакон растворителя. Ковер пришлось выбросить, а Фальмир еще неделю не брался за кисть и носа не казал из спальни. Хотя его толком никто не ругал, он давно научился пугать себя без помощи грозных взглядов, родительских санкций или ремня. Главное, что тот Марой, который долго смотрит в окна, читает ночью при свечах и наутро приходит с разбитыми локтями, тот, который грозится истечь случайно кровью и пробует вилки на зуб, — он обещает ему верить и пускает под одеяло. Марой объясняет, что ревность к Лаону диктуется сомнением — а какие у Фальмира могут быть сомнения в Марое? Фальмир серьезно кивает и в раскаянии обещает с карманных денег собрать еще на один чайник. О том, что с Хастуром принц использует один метод убеждения, советник не думает — и верит теперь лишь одному из них.

***

Не то чтобы Рлим так волновал бескомпромиссный провал этого нетрудного задания. Она тянется всем телом, и лопатки утыкаются в чужие бедра, ворочают лениво мышцы, волосы — как снежная пурга. Ноден рассеянно держит ее за плечо, пока она ложится поудобней. Переворачивает страницы, хмурясь, и что-то вычеркивает. Ее бы наверняка отстранили, сделай кто-то из Яртоссов что-то неподобающее. Быть может, даже сослали в провинцию, каторжным надзорщиком за пару монет в неделю. Она терпела бы долго, а потом в один чудный денек зарядила бы кому-нибудь киркой по лбу, получила бы ответный валун в висок и никогда бы уже Амниса не увидела. Незавидная судьба, подумала бы Рлим, если бы завидовала себе сейчас. Она прикрывает глаза, слушает сосредоточенное сопение: Ноден пыхтит над загадочными бумажками, выдыхая сквозь зубы дым. Сигарета корчится в муках, бегает из одного уголка погасшей ухмылки в другой, виляет тусклым огоньком. Рука уходит вверх сама, а пальцы крадут сигарету с губ. На языке отцветает пеплом и жженой горечью: Рлим затягивается, пока на глазах не выступают слезы, глубоко, отчаянно. Морщится, раскусив с непривычки фильтр, под веками прячет позорную слабину. Ноден выдергивает сигарету и бросает прочь. Наклоняется, приникая губами к губам. Рлим никогда не подавалась вперед первой. Это все больше о Нодене: хватать запястья, внезапно в стену вжимать, распускать волосы, подойдя со спины. Ловить настойчиво взгляды, на злобу провоцировать и потом яростно затыкать протест поцелуем. Дремать на плече и белую прядь убирать за ухо. Между ними — облачко мутного дыма; воздуха не хватает катастрофически, по полу шуршат листки. Рлим готова задохнуться, когда его нос утыкается ей в щеку. — Вкус мерзкий, — бурчит она, уперев ладони ему в грудь, и отворачивается. Рыжие волосы еще пару мгновений щекочут шею, пока Ноден не выпрямляется. — Сама виновата. Раздражение с восторгом зудят по ребрам, хочется губы лизнуть, травиться ядом, который методично убивает обоих. Она гнется в сторону и кончиками пальцев цепляет ближайшую страницу. Подносит к глазам, с ленивым любопытством бежит взглядом по строкам. Вдруг косые буквы уходят выше: Ноден вырывает и эту бумажку. — Так и напрашиваешься, — вяло рокочет он. — Что это? — Дела государственной важности. — Почему там имя Лаона? Ноден медленно мнет бумажку в кулак, так бережно, словно надеется, что она не сколется паутиной швов и надломов. Открывает ладонь, и страница распускается уродливым цветком. Его лицо выражает странное сожаление. — Это не твое дело, — просто говорит он. — Тогда и не твое. Это же работа Дария, верно? Ноден невыразительно смотрит на нее сквозь пальцы, ищет что-то на ее лице. Затем швыряет бумажку на пол и поднимается, едва не стряхнув Рлим следом. — Да пожалуйста. Читай на здоровье, верно, мне-то что, — бросает он. — Заодно хоть соберешь. Заранее спасибо. Рлим опускается на колени. Листок прямо у ее ног слабо дымится, щекоча нос прогорклой гарью. Его прожгла упавшая сигарета.

***

Когда шаги стихают за изгибом коридора — Фальмир, увлеченно жестикулируя, не замечает пропажи, — Марой наедине с собой наконец-то позволяет себе слушать внутренний голос. Заводит с ним диалог, теряясь в отзвуках — колокольчики лесные и звон ручья — шепота. В его руках — не просто папка бумаг: это ноты. Под аккомпанемент незримого присутствия кого-то второго загадочные каракули вдоль нотных станов силятся обрести смысл. Марой глядит в череду точек и тире, точно вот-вот говорить их заставит, свистит нетвердо пару нот, однако те остаются лишь немыми символами. В россыпи хвостатых до-ре-ми таится, быть может, разгадка его рождения. Ответы на те вопросы, которые он бормочет по ночам, теряясь в мелодичности смеха-хрусталя. В реках серебра плутая и заживо горя, пока мир вокруг вертится безумным хороводом истерзанной ленты времени. А может, это просто колыбельная, которую Дэсме жаль выбросить. Стал бы он так тщательно ее защищать, что аж принца на стол повалил, маскируясь щекоткой и доводя бессовестно до хохота? А может — нет в ней вовсе никакого ключа к его прошлому. Но есть к чужому… Хастур перед принцем тактично молчит, сложив на груди руки. В ожидании гнет бровь, стоит Марою поднять взгляд. Полдень золотит волосы советника с одной стороны, вторую половину лица уведя в тень. Локоны собраны заколкой с изумрудами — изящная работа, драгоценный камень — как вторая душа. Широкие одежды, домашние и простые, струятся по высокой фигуре, ладони пусты, спина — глубокий вырез, словно из-под лопаток полезут крылья, — всегда обманчиво открыта для удара. Точно объятья раскроет, лишь кинешься с ножом, — и в аромате вина — свежей мяты — самых роскошных из полевых цветов — исчезнет без капли крови. Лукавство тонкой улыбки влечет внимание не в пример любым сокровищам. Однако Марой ведь тоже так умеет. — Ты случайно не поешь? — начинает принц. — Хм-м. — Хастур ведет плечом, ни капли не изумленный; Марой чует близкую досаду: он уже его не удивляет. — Смотря что. — Именно это я и хочу выяснить! Может, тогда заодно сыграешь? На пианино, а? Принц выдает ему бесценную добычу — папку с партитурой. Вереница нот за скрипичным ключом готова рваться в песню под гнетом азарта юности. — Почему бы вам не попробовать самому? — Хастур, даже не глянув на листок, чуть клонит голову. — Владение музыкальным инструментом в высшем обществе считается хорошим тоном. Вы ведь уже окончили начальный курс финансовой грамотности? — Ага, просто оторваться не мог. Как я разберусь в нотной грамоте без тебя? — Я подберу для вас пособия. — Нет, это… — Марой издает унылый вздох, нагоняет понурости под тяжелые веки, шаркает кротко ножкой. — Ты не поможешь мне? — и вдруг выхватывает из ниоткуда маленький бутылек. Хастур недоуменно клонит голову: — Что это? — Концентрат. Для домашнего приготовления вина. Самый качественный из возможных! — Я вижу, но… Ваше Высочество, это что, взятка? Марой хотел было рассыпаться в извинениях и мольбах, как вдруг замечает: во взгляде Хастура — чистое веселье. Напополам с тоской. — Подарок, — поправляет принц и втюхивает ему бутылек. — Ну что? В глазах советника скользит невнятная эмоция, от которой волна досады, что нависла над принцем, испаряется, не успев разбиться о его макушку. Хастур моргает и берет страницу. — Если таково ваше желание. Марой разом сдал ему козырь и выкинул самую плохую карту — но не останется в дураках. В зале с пианино просторно: пыль кружит в потоках света, оседает на глянец инструмента и взмывает опять, стоит неосторожно дыхнуть. Так прах души, которую в муку изъела мельница, несется с ветром до самых далеких краев империи, выселяет ветерисов из лесов и метет со склонов Цепи горцев. Не раз для Мароя переулки обращались тупиком: уголок города, где только что побывала смерть, где мертвые опаснее живых, где запах свежих круассанов перебивает гниль — и аппетит отвадит до утра. Пока свидетельства оборванной судьбы не лягут под ноги дорожной пылью. Появление Хастура красит бесцветные частички золотом, зажигает в них крохотные огоньки. Лучи солнца плетут над его головой сверкающий ореол. Он откидывает подол и опускается на сидение перед инструментом, крышку поднимает, гладит клавиши почти любовно, не смея приложить усилий и издать хоть звук. — Итак? Марой облокачивается о пианино, встав сбоку, на пробу бежит пальцами по последней октаве. Звуки визжат рваным и неумелым, скулят плачевной какофонией. Принц отдергивает руку и водружает листок с нотами на пюпитр. Хастур тем временем уводит неловкий проигрыш в импровизацию. Ногти с тихим стуком — как невесомые поцелуи — встречаются с клавишами, а композиция, плавная, вальяжная, плетется на ходу, пустоту комнаты полнит смутными образами, пока пыль вьется в вальсе. Советник чуть качается в такт, приникает к пианино, упиваясь полетом фантазии. Когда он поднимает голову, мелодия обрывается тоскливым ля-минором на полном ходу. Хастур мажет мимо тона, и в воздухе виснет фальшивая нота. Медленно тускнеет — так позолота стирается с черного металла. — Откуда это? — выговаривает советник размеренно. — Да неважно. — Марой — сама невинность. — Что-то не так? — Я спросил, откуда. Принц рассчитывает одарить советника грозным взором, пристыдить по-царски; однако тот не сводит глаз с нот, застыв на самом первом такте. Они двое сейчас — вне привычной системы. Там, где вечное искусство касается бренности мира. Марой непроизвольно ждет за спиной фигуру с волосами цвета полной луны, точно вновь оказался во сне. — Во дворце нашел, в Архивах, — признается он с неохотой. — Слышал, какой там погром недавно учинили? Вот я и поспешил проинспектировать… Хастур? Хастур отпускает первый аккорд. Шея Мароя кроется мурашками, и он глотает тревожный восторг. Однако продолжения почему-то не следует. — Хастур?.. — А вы случайно… Нет, глупый вопрос. — Советник трет в ладони пылинки, октавы считает, будто их может не хватать. Мароя коробит от его тона. — Разумеется, вы ничего не знаете о своих родителях. — Иначе появился бы при дворе куда раньше. — И, конечно, ничего не узнали, — констатирует вопросом Хастур. Длинный ноготь царапает клавишу, дразнит, манит, грозится. — Иначе, — говорит принц, — чует мое сердце, меня бы тут не было вовсе. Хастур бросает на него косой взгляд: невнятная эмоция в гуще ядовитой зелени уже кажется знакомой. Почти становится понятной. — Вполне вероятно. — Хастур встряхивает головой, и волосы падают ему на лицо. Прячет, но — от себя самого. — Я обязательно сообщу вам, как только что-то станет известно. А пока… И тогда он играет. Не дыша, не моргая, не глядя в ноты, не сбавляя темп. Мелодия из-под пальцев льется плачем — и ликованием — и смертным криком, аккорды тяжкие оседают-густеют-взрываются узором тонких акцентов, нежных и трепетных — вспоротых безжалостным басом, робких и загнанных — мягкий съезд в полутона, взлет свистящий, воспевать саму жизнь и молиться ей — по ней — о — падение с высоты, когда закладывает уши и сердце перестает дышать, предвкушая — жаждая-жалея-мирясь — удар о землю, выколоченный дух, осколки ребер. Битая душа. Играет так, будто готовился к этому всю жизнь, так, будто жил ради этого когда-то, так, будто писал эти ноты сам. Так, будто каждый такт значит для него столько же, сколько для Дэсмы. Какое совпадение. А затем Хастур поднимает глаза. Марой не может поверить, а потому в мысленном досье пишет карандашом: «Он меня боится».

***

Выходить на свободу еще больней, чем сидеть в кандалах. Щелкает замок — и как оковы упадут с онемевших рук, чувствительность к ним вернется не сразу. Она настигает медленно: чудовищной болью стертых до кости запястий, ран, которые были открыты так долго, что перестали кровоточить. Лаон тянет вверх багряную корочку. Дергает немного. Пускай оковы и метафорические, раны у него самые настоящие. Крышка отходит легко, так и просится в руки. Лаон высыпает пару таблеток, чуть наклонив флакон с подавителями, и неловко роняет крышку. Тело — от одного плеча к другому, вдоль лопаток нежным скоблением когтей — сшибает судорогой, и за парой таблеток катится еще десяток. Маленькие звезды — идеальная форма — легли в соцветия, светят ему слабо, мерцают. Одна летит на пол — успей загадать желание. Сегодня ночью на небе уже зажглась одна звезда. Лаон тупо смотрит на белые кругляшки, силясь фокусировать взгляд. Рука дергается, чтобы собрать их, но медленно опускается, висит безвольным принятием. Он думает совсем немного — это дается с трудом. Затем ведет подушечкой пальца по стертому горлышку. Щупает царапины: иногда отодрать крышку… не получалось. Может, и не стоит ее больше закрывать? Он больше никому ничего не обязан. Лаон больше не обязан жизнью Торну. Торн умер. Торн умер, Селин с Дэсмой, Эйгар в министерстве, Маркэ в могиле, мир крошится. Лаон считает таблетки. Это была последняя капля. Какая ирония — судьба опять делает выбор за него, ластится почти навязчиво, ложится под ноги. Едва ли он посмеет отказаться от ее подарка, а потому наливает стакан воды. Переворачивает флакон. Звездопад.