Искры над водой

Нозари на земле прожил немного, но всяко больше любого из тех, кто жив до сих пор. Больше тех, кто мертв уже, не будучи ветерисом. Больше любого из королей и всех троих императоров. Волосы Нозари — груз прошлого, от которого он не смеет избавиться. Мертвые клетки, что держат его в мире живых, точно в кроне мирового древа запутались, ветви приняв за корни. Висит он теперь, усталый, почти не шевелится. Иногда болотные пряди — точно тина, что-то о тайне лесов и природном даре — падают на лицо, и приходится снять очки, чтобы убрать их за ухо. На дужках остаются куцые клоки: они понемногу выпадают. Погром в Архивах Маркэ не спускает ему с рук: вздохнув уныло, советует больше так не делать, и лекарь сам тащится обратно заметать следы краткого помутнения рассудка. Краткого — и очередного. Обнаружив пропажу «Критических восхвалений», Нозари понимает сразу, кто здесь виноват. Что ж, ему-то не жалко: у него есть свой томик — и не один. Лаон с Эйгаром застают его за попыткой распределить страницы из самого затасканного экземпляра труда Сатита в верном порядке. Как только гости, привлекая внимание, деликатно кашляют в дверях лекарской, Нозари шумно сгребает листки к груди. Ох и давно у него так сердце не колотилось. Оба герцога кланяются, впрочем, без особого усердия: они сбиты с толку. — Вы по приглашению? — осторожно уверятся Нозари, пока желтые от времени бумажки летят ему под ноги. — Мы по личной договоренности, — хмурится Эйгар. — Его Светлость недавно вывихнул плечо, и вы велели прийти сегодня второй раз, чтобы снять повязки. Лекарь виновато скребет висок. Видимо, и в первую их встречу при нем не было ни Тоизу, ни Ноа: обычно подмастерья ведут за него учет. — В таком случае, должно быть, я забыл, — честно сообщает он. — Простите за небольшой беспорядок, хорошо? Подождете минутку? Лаон кивает и просит не волноваться по мелочам. Эйгар тем временем, бодро шагнув внутрь, подбирает с пола страницу. Пыль кружит в душном воздухе, садится на каштановые вихры, по черной форме стража ложится созвездиями. — Ересь, — брезгливо шепчет Лаон, глянув Эйгару за плечо с высоты порога. — Да ну? — В самом деле? — безмятежно вторит Нозари, выбравшись наконец из-за стола. — А я-то все разобрать не мог, что это такое мне в руки попало… Лаон переводит скептичный взгляд обратно на лист в руках Эйгара: тот оказался титульным. — Легко спутать с пособием по прикладной алхимии, — пресно иронизирует герцог. — Вот и я обознался, представляете? Чего только не сыщешь в столичной библиотеке, не так ли? Но это все ерунда, рассказывайте, Ваша Светлость, на что жалуетесь? Ах да, вывих… Нозари тихо бормочет «грешно, ой, грешно», задирает полу мантии и торопливо метет страницы под стеллажи. Лаон, малость потрясенный этим зрелищем, даже не возражает, когда Эйгар сам принимается развязывать тесемки его плаща. От терпкого запаха — мята, много мяты, полынь и медицинский спирт — холодный камень, кровь и сырая земля — его немного ведет. Травма уже почти зажила: рука прекрасно слушается хозяина, изредка стреляя болью в шее. Лаон терпит злодейства лекаря и стража — еще бы Нозари обхаживал герцога один! — в таком же покорном смятении. Голова как раз начинает сходить с ума от душного аромата трав, когда Нозари отпускает его с миром и велит не утруждать связки. Лаон, прощаясь, мысленно обещает не ронять себе на шею топор. — Не нравится он мне, — заявляет после Эйгар, стоит им вернуться к экипажу. Дворцовые ворота роняют на него плетеную решетку тени, когда он распахивает дверцу. — Лекари не должны нравиться, — флегматично отзывается Лаон, забираясь внутрь, — они должны лечить. — Так же и со стражами, верно? — Даже не начинайте, я знаю, к чему вы клоните. Но правды ради, Нозари справляется на славу, — делится тот с робкой теплотой, — еще и человек приятный. Эйгар с задумчивым видом устраивает Лаона на сиденье против себя, и мир снаружи принимается плыть. Дух лекарственных препаратов сменяется флером отцветших слив — где-то в садах Мортатов, по ту сторону золотой летописи, что вывели узорами ворот, — и близости реки. — Вам видней, — говорит страж. — А я? — Что еще? — Справляюсь? — И человек приятный, — вяло фыркает Лаон, отвернувшись к окну. Эйгар чувствует состояние своего господина и принимает ответственное решение его не донимать. Только встает на секунду, укладывает рядом с ним вторую подушку, приткнув аккуратно к боку, и смирно садится обратно, опустив руки на колени. Потешно моргает в доброжелательном молчании. Лаон за сегодня слишком устал удивляться людям — как явлению в целом и отдельным поразительным личностям в частности. Он равнодушно скользит взглядом с шелка подушки. Мелко вздыхает, когда экипаж наезжает на кочку. Заставляет себя абстрагироваться от Эйгара и его выходок. Возвышенному и неземному, ему дается это без труда: на мир он смотрит через решетку надломленных тоской ресниц, что гнутся внутрь — хоть навсегда веки смыкай, — и как понять, какая соль таится за призмой талого шоколада? Так глубоко Эйгару не забраться. Страж волен лишь ловить слабые блики широких-широких зрачков — и чутко следить за дрожью рук, ожидая, когда она обернется тремором. Богатый опыт: ночи бывают тяжелыми, в такие Лаон по лестнице бежит, едва не валясь на локти, и запирается в комнате до утра. Эйгар верным псом сторожит у двери, проверив заранее, заперто ли окно. Иногда отходит — посуду помыть, предложить ужин, напомнить Торну, что он существует, а его милая Лаонна уже легла: надо вести себя тише. Иногда засыпает, тукнувшись затылком в косяк. Иногда они говорят через дверь. Эйгар знает, что она не заперта — Лаон не способен повернуть ключ во время приступов, да и отвечать стражу, впрочем, не утруждается тоже, — он даже не стучит. Просто читает вслух, пока кристалл за двумя клетями не перестанет обжигать кожу. Сейчас душа Лаона совсем покойна. На складках шелка — светло-малиновый ему к лицу, только слегка бледнит, — качаются росчерки рыжего, как лепестки астры. Когда он изящно подпирает голову ладонью, кажется, будто цветок у груди вянет. Уже через три минуты пути Эйгар переоценивает свою даровитость на подвиги. Сверлит цепким взглядом, точно считает: любит — не любит. Так выразительно, что ждешь непроизвольно, когда нечетные прозвучат вслух. — Давайте, — разрешает Лаон устало, — говорите. Страж, встрепенувшись, поднимает глаза от его шеи. — О чем вы? — Я же вижу, вы еле держите рот на замке. — Ничего такого, — мужественно возражает тот. — Я переживу. — Если не скажете сейчас, то весь день будете ругаться на случайных прохожих, сердито скрипеть стульями, а потом еще и не уснете до утра. Вопреки заявлению Лаона, Эйгар теряет дар речи. Он обнаруживает себя польщенным и уязвленным одновременно. — Ладно, — соглашается страж, и его лицо принимает обычное выражение: немного скепсиса, капля строгости, щепотка гордыни. — Я считаю, что вы слишком идеалистичны. Игнорируете изъяны других людей, а стоит им вскрыться, признаете себя виноватым. Из-за этого чувствуете себя несчастным и… — И что же? Эйгар удивленно осекается. — Надо что-то менять, чтобы повысить ваш уровень комфорта. — Ах, старая песня… — Кроме того, с таким складом ума вы будете плохим Верховным судьей. — С чего бы мне вообще становиться судьей? — Вы его наследник. — Наследница. — Нельзя притворяться вечность. — А вы мне запрещаете? Лаон смотрит с вызовом, сухим, безосновательным: Эйгар же вызова не бросал. Предтеча нарушения негласных границ. Так тучи над Амнисом густеют — чтобы все равно не ронять оземь ни капли, молний нет, грома тоже — голос глухой и тихий, — лишь плотный туман. Черта. — Не имею права. — Эйгар в диалоге отступает на шаг — чтобы взять разгон. — А если бы осмелился, вы бы и слова поперек не сказали! Если бы я, к примеру, обокрал вас в тот день, когда прикинулся кучером, что бы вы сделали? Засудили меня, развернули расследование? Как бы не так: укорили бы себя в доверчивости и Его Светлость заодно — легко поверить, что вы друг другу родные, два сапога пара. И ладно одни только суды, сейчас это меньшая из зол, знаете, что я думаю? Вот с заседаниями зачастили, а империя сдувается только быстрее, ни эса не меняется от этой пустой болтовни, я читаю архивные записи и рву волосы на голове, что за павлиньи парады они вытворяют? Стоит ли удивляться, что не смерть, а повсеместная безалаберность воспитывает в народе менталитет мучеников? — Возмутительно, — роняет Лаон. — Вот и я говорю, — с радостью подхватывает Эйгар, — и в прошлый раз, помните, когда мы приехали… — Нет, я не о Сенате. — Что? А о чем мы тогда говорим? — Не уверен, — аккуратно замечает герцог, — но начали мы с оскорблений меня как личности. — Это не так! — горячо возражает страж и правда едва не принимается волосы драть. — Очевидно, что я очень вас уважаю и питаю к вам глубокие чувства. Я хотел сказать совсем другое. Вы еще не являетесь тем, чью компетенцию можно ставить под сомнение. Пока что вы человек творческой профессии, а это совсем другой разговор. Но позже, когда вы переймете титул главы рода, вам придется измениться. — Мне тяжело с вами спорить. — Разумеется, ведь как тут не согласиться. — Нет-нет, вовсе не потому, что считаю вас правым. Просто не вижу смысла пытаться объяснить истину. Тайное довольство мигом испаряется из образа Эйгара: — Вы хотите сказать, что я лезу не в свое дело. — Ах, совсем забыл, и это тоже. — Но тут вы тем более неправы, — уверенно кивает страж, и Лаону остается лишь в отчаянии ронять лоб на сложенные руки. — У меня есть цель, Лаон. Причем именно вы неосознанно ее во мне взращивали. Не давали сдаться без боя. Я сбежал в Амнис и пахал здесь как проклятый не для того, чтобы смотреть, как империя умирает с позором. — Черты стража вдруг смягчаются, что на фоне его фраз вызывает диссонанс. — Я восстановлю честь своей семьи. Не позволю этому безобразию продолжаться, исправлю ошибки, которые натворили в Сенате без Бокруссов, прекращу бесчинства таких уникумов, которые в суде вещают о справедливости и долге, а дома у себя унижают и ущемляют достойнейших из… — Я, — отрезает Лаон, — запрещаю вам. Запрещаю так говорить о Торне. — Да я же хочу!.. — Вы не знаете, через что ему пришлось пройти. И то, что делает Торн в этом безумном, несправедливом и глупом государстве, — это большее, на что он способен, и сам я не смог бы с таким же мудрым состраданием судить несчастных людей, и да! Вы можете обвинять меня, мне все равно! Но когда дело касается отца, вы, вы… — Лаон с усилием глотает слова, которые легко сорвутся с языка Дэсмы. Голову вскидывает, и бутон бликов на его груди распускается вновь рыжей астрой. — Постарайтесь сохранить достоинство. Эйгар в скромном изумлении молчит — лишь пару секунд, — дабы увериться наверняка, что Лаону больше нечего сказать. Тот в ответ стихает не от нехватки слов: с суровым видом подушку обнимает, точно ищет защиты в холоде шелка. Готовится держать оборону. — Я не ставил себе задачи оскорбить вашего опекуна, — осторожно начинает заново страж. — Просто аргументирую свою позицию. — Ваша позиция всегда заключается в том, что все остальные неправы. Нет нужды ее аргументировать, я все понял с первого раза. На этот раз Эйгар пускает ехидство мимо ушей, точно скучающе от стрел увернувшись. — Вот сейчас вы действительно ошибаетесь! Я хочу… дать вам шанс не просто поселиться в лучшем мире, который обязательно сменит тот, где мы живем сейчас, но и возвести его своими руками. Причаститься к созданию своего будущего. Определять его самостоятельно… «Нет у меня будущего», — думает Лаон. А вслух говорит: — Амнис вряд ли чудесным образом исцелится от мельницы, если вы будете по всем дворам вопить о том, как… да хоть о том, как вам не нравится Нозари. — И неспроста! — всплескивает руками Эйгар, и Лаон с тайным изумлением слышит в его тоне нотки обиды. — Нозари устроил монополию на поиск лекарства! Не делится с научным обществом своими достижениями, и вообще, да я готов спорить, что он в своем подвале сутками горскую траву курит… Лаон швыряет в него подушку. Даже злиться не выходит: Эйгар выдает все свои заявления, включая шутки и комплименты, с одинаковой интонацией, из-за чего тот все никак не разберется, как их воспринимать. Он вдруг осознает, что начинает получать извращенное удовольствие от их перепалок. Это наблюдение смыкается кольцом на шее: раздражение на одном конце и азарт — на втором. Странное чувство. А пока Эйгар возится со сползшей наволочкой, у Лаона остается время придумать ответ. — Нозари имеет право, — метко бьет он. — Верховному судье, стало быть, и вовсе закон не писан. Лаон мимолетом жалеет о том, что уже принял подавители, и тихо стонет в ладони. — Давайте сменим тему, — измученно уступает он, принимая обратно подушку, и прячет нос в шелк. — Давайте, — с готовностью откликается страж. — Поговорим о том, когда вы разобьете навязанную вам скорлупу и прекратите бежать от себя. — С чего бы мне останавливаться, — мгновенно огрызается тот. — А зачем от себя бежать? Вам всю жизнь с собой жить. — Лишь бы не с вами… А если я буду достаточно быстрым, то вполне справлюсь. — Вы… — Все равно слухи уже расходятся по столице, — спешно отрезает Лаон прежде, чем Эйгар заведет их диалог в чащобу образной психологии. — Незачем подкидывать веток в огонь. — Слухи? — Мне пришлось разоблачить себя одному особо настойчивому господину. И даже не вам, — бросает он колкостью, мол, глядите, вас превзошли на вашем же поприще, что будете делать? И ресницы вниз: а мне и неинтересно. — Видите? Одной искры хватит, чтобы уничтожить мой образ. Эйгар молчит достаточно долго, чтобы Лаон успел причислить себе победу и слегка расслабиться. — Быстрей догорит — быстрее остынет, — глубокомысленно изрекает страж, будто не знает, с кем связался. — Такие костры тлеют даже в ливень, а у нас-то в Амнисе тотальная засуха. Смотрит так, что читается без нужды пальцем вести между строк: я художник. Дерзните переиграть меня в метафорах. Мое существование — неказистый эпитет к понятию «ошибка». Олицетворение убогого несчастья, квинтэссенция цирковой драмы. Человек-оксюморон — поди с таким уживись в одной голове. Эйгар предсказуемо идет на попятную: — Насколько я помню, мне нужно было лишь поздороваться, чтобы вы указали на мое заблуждение. — Вы признались мне в любви. — Само собой, разве я не продолжаю делать это при каждой нашей встрече? На беду Лаона, они живут вместе, и встречи их случаются часто. Поначалу герцог редко выходил из покоев, считая, что чем меньше он видится со своим протектором, тем быстрее тот отучится вставать на колено в приветствии. Лаон упрямо не оставался с ним наедине — избегал делить клочок территории пополам, — будто вечно готовился к чему-то. К чему-то, что не позволит ему в тяжелые ночи оставлять дверь незапертой. Оказалось, Эйгар необучаем: чем сильнее затягивалась их разлука, тем серьезней он подходил к долгу выразить уважение к господину. В итоге Лаон смирился и решил регулярно попадаться стражу на глаза, чтобы не утруждать его маранием штанов об пол. — Так что случилось? Неужто этот «господин», которому вы себя разоблачили, находился при смерти? Лаон, дернув плечами, оправдывает свою слабость: — Он пытался меня раздеть, — и душит судорогу. Жилка на шее стража мерно дрожит: «Ему пришлось сильно напрячься, чтобы не уронить челюсть от культурного шока», — мрачно иронизирует Лаон. — И вы просто… сказали ему, что вы не девушка? Это правда сработало? Даже не пырнули его ножом? Лаон думает о том, что сделал бы тогда, носи он при себе ножик, как бедняга Фальмир. Кровь, много крови, она перепонками тянулась меж пальцев, она под ногти забилась алой — неполной — луной, капала на зеркала с тошнотворным хлюпаньем, она была везде, а еще испортила ему платье. — Я воткнул ему вилку в плечо. — А, другое дело! Перестрелка взглядами под качку экипажа: «Кто точней отыщет мишень?» — вопрошают сиэсы и хлещут в окно полуднем. Изящные серьги под прицелом косых лучей, блики слепой дробью, рикошет золотых пуль — все траектории сходятся в гуще молочного шоколада. Эйгар глядит с такой ревностью, что Лаону хочется его пожалеть. — Вилка тоже помогла не сразу, — признает герцог. — Честно сказать, — его будто бы осеняет, и он тискает подушку у груди, — я хотел бы… научиться защищаться. — Хотели бы, — подчеркивает Эйгар, — неужели? Сами? Лаон одевается в неловкую улыбку. — Это мое искреннее желание. Уметь постоять за себя и за тех, кто мне дорог. Не потому, что в этом может возникнуть острая нужда, а чтобы всегда иметь шанс проявить такой навык… И дополнительный выход из некоторых ситуаций. Но… — Он опускает голову, и голос его слабеет. — Если я решу потакать своей прихоти, стану воспитывать в себе силу, это может обернуться… еще большей бедой. Если я стану по-настоящему силен, я наверняка наделаю глупостей. Поэтому я… Ч-что вы делаете?! Эйгар лихо высовывается в окно и дергает кучера за рукав. Слышится лошадиное ржание: видимо, тот от испуга рванул поводья. Лаона мягко толкает в сторону: маршрут перестроен с легкой руки скорого на выводы стража. Ему нет нужды задавать вопросы — Эйгар с охотой поясняет: — Покажу вам кое-что, — ничуть не разъяснив ситуацию.

***

— Вы, ребята, чем-то напоминаете нас с Дари в юности. Ноден — лев в зените величия, к таким львицы таскают целые стада, — вальяжно чиркает спичкой. Самокрутка в его зубах дымит слабой зеленью. Крышка именного коробка щелкает в тон звону клинков. Юные студенты на площадке Академии ерошатся — птенцы желторотые, что готовятся убивать, — и машут мечами вдвое усерднее, стоит капитану оглянуться на них с балкона. — Кого бы из нас ты ни сравнил с собой, ты нанес нам обоим грубое оскорбление, и я вызываю тебя на дуэль, — на одной ноте произносит Эйгар. — Я бы оказал тебе честь и сравнил с собой, если бы не был уверен, что в дуэли ты проиграешь. — Ноден выдыхает ехидство с первой тяжкой. — Речь не об этом. Скорее… — Он поводит рукой, словно надеясь объять необъятное. Такими ощущались его амбиции двадцать лет назад. — В общем, просто старайтесь не закончить, как мы с Дари. Иначе я вконец разочаруюсь в людях, ладно? Конец фразы глушит резкий дребезг: кто-то по ту сторону балконных перил снова роняет меч. Две стрелы — рука дрогнула — летят далеко мимо цели и вонзаются в траву у ворот. Эйгар притащил Лаона в стены Академии, стоило герцогу обмолвиться, что заняться ему из-за травмы нечем. «Вдруг ощутите, что у вас к этому душа лежит», — предложил страж, которому за пределами дворца все двери открыты. Лаон отказывать не стал, в тайне мечтая выставить наконец Эйгара неправым. Тот как раз хочет вскинуться вновь — молния складки между густых бровей, — когда его останавливает Лаон. — Большое спасибо, — вежливо кивает он капитану. — Я ценю ваше участие. Только, думаю, главная ваша с господином Волнагссом потеря — не вы сами, а ваша надежда на счастье. Если вы поверите, что сможете быть счастливы не только друг с другом, если поймете, что одна упущенная возможность — это лишь свобода для тысячи других, то, возможно, вам не придется разочаровываться в людях. — Он кротко улыбается. — Я в вас верю. Ноден присвистывает. — Когда я вырасту, я хочу быть таким, как вы, — очарованно смеется он. — Идеалистом? — вспоминает Лаон, намеренно не замечая Эйгара. — Умеющим не столько покоряться судьбе, сколько принимать ее, — шарашит его Ноден, тоже поддавшись атмосфере. — Без критики и громких споров… На контрасте с этим дурнем. — Он указывает на Эйгара, едва не прижигая ему родинку на щеке концом сигареты. — Он у нас, знаете, на всю Академию в свое время гремел. Сварливый ворчун, каких поискать, о таком легенду сложить не грех. — Ворчун, — любопытно пробует Лаон, как будто не догадывался, — неужели? Ноден переглядывается с Эйгаром. Лениво чешет затылок, распознав его сигнал. Чудеса мужской солидарности. — Иногда… да, — тянет капитан. — Но не всегда, нет. Но иногда — да. — Сварливый ворчун, — скорбно повторяет Эйгар. — Еще и болтливый не в пример самому кронпринцу, — поддерживает Ноден. Тот грозным взглядом дает понять, что последнее замечание было лишним, и горец хохочет. Шуганные гулким капитанским голосом студенты копошатся позади него. Снова звенит сталь — не так, когда встречается в поцелуе, а так, когда ее роняют на камень, что полировали сотнями ног. Хохот Нодена весьма мелодично перерастает в рык, и он сердито озирается. — Тильфес! — рокочет он толпе учеников, которая рассыпается обратно на пары. — То, что твой отец заправляет этой шарагой, не значит, что… Прошу извинить, Ваша Светлость, — капитан закатывает глаза, обернувшись к Лаону, — если я не преподам этим бездарям урок сейчас, ситуация станет еще более запущенной. Не смею больше отнимать ваше время, — ногу на перила закидывая, — развлекайтесь! Лаон не успевает и рта раскрыть, как Ноден исчезает из виду, едва перемахнув через ограду. В памяти вдруг всплывают жалобы Дэсмы на Мароя, и параллель просится сама. У юного советника явный типаж, причем передается он по наследству. Лаон все еще силится представить, как прыжок капитана выглядел со стороны — вдруг рисовать придется — что он там говорил о легендах? — когда видит искру. Из тех, которые меняются лишком быстро, чтобы писать с натуры. Из тех, которые видишь последними в жизни. Наконечник стрелы. Голова сразу пустеет, а все тело обращается в действие. Лаон цепко хватает Эйгара за ворот и, вниз дернув изо всех сил, валит на себя. Затылок прошибает болью, словно острие вошло прямо в череп, а не вонзилось в стену десятью эсами выше. Под звон вибрирующей стрелы Лаон просто смотрит, как оперение мелькает над темной макушкой Эйгара. Словно хвост взбудораженного пса. Или потешный птичий хохолок. На миг он представляет, как это — когда лоб пробит насквозь и украшен цветным вихром. Картинка начинает плыть. Лаон часто моргает, и стрела встает безупречной прямой — точно время остановилось, — а звон мутнеет. Герцог пытается встать тоже — однако замирает вслед за течением секунд. Эйгар, уперев одну ладонь в стену, нависает глубокой тенью, второй рукой обвив его талию. Там, где поясница, что схвачена шелком юбок, дугой гнется, горячие пальцы жгут кожу сквозь одежду. Как в кипяток заходить — четкая полоса жара, остаточным по скулам, за ушами паром лизнуть — а все, что ниже, отнято трепетом. Ног Лаон и правда не чувствует, а потому шатается и опять ударяет затылок. Губы бессмысленно размыкает, как будто хотел на боль сетовать, но та вдруг теряет всякий смысл. Эйгар почему-то становится ближе. Расстояние между ними исчисляется длиной его ладони. Лаон слишком поздно соображает, что до сих пор тянет его на себя за шею. А когда отпускает — безвольно повисает в объятьях, прижав руки к тесной груди. На щеках — мурашки цветут веснушками — чужое дыхание чудится. Эйгар клонится так низко, что кажется — сейчас поцелует. Это пугает Лаона больше смерти. Он в ужасе дергается назад. Шею заливает краска — сводит хмельной горячностью, как каленым обручем — вторым за сегодня, он ими увесится вместо петли и удавится насмерть, даром что воздуха под ребрами совсем нет. Зрачки Эйгара расширяются, и тогда страж отпрянывает. — Простите. Лаон резко выдыхает. А, нет, воздух был. — З-за что? — Я вас смутил… — А я вас спас? — неуверенно парирует Лаон, и Эйгар робко почему-то улыбается. — Я надеялся умереть в вашу честь, но вы решили увести наши отношения дальше. Ступить еще назад не выйдет — проклятая стена, чтоб ее всю стрелами утыкали, — приходится довольствоваться целомудренным полуметром. Лопатки холодит камень, и это как будто должно трезвить. Лаон незаметно обводит ладонью талию, затирая след чужого присутствия. — Выходит, за пару случайных касаний вы извиняетесь, а вот бросаться обвинениями моего отца вы собрались безнаказанно. — Тогда… за все. Я извиняюсь за все. Эйгар — он действительно извинился, вот это да, — прячет руки в карманы формы. Отводит взгляд, словно что-то ищет на тренировочной площадке. Обращается в профиль. Держится как-то неустойчиво, словно сейчас тоже с удовольствием прыгнул бы с балкона. Чувствуя себя абсолютным безумцем, Лаон успевает заметить, как алеют кончики ушей Эйгара, — до того, как слышит голос Нодена. Как раз к моменту, когда мысли распускаются совсем уже в неслыханную дурь. — Ваша Светлость! — гремит капитан. — Вы там целы?! — Все в порядке! — откликается герцог. — Я только… нет, ничего, все хорошо! — Это было покушение? — встревает Эйгар. Ноден вместо ответа трясет за шкирку незадачливого лучника. Студент, оторванный от земли, жалостливо хрипит, однако не брыкается. — Всего лишь поразительно шаткое самообладание и кривые руки! Лаон, качнувшись, семенит к перилам и встает рядом с Эйгаром, пока под ними распаляется капитан. — Я приношу извинения от лица всей Академии! И он тоже! — Ноден вновь дергает ученика за ворот. — Будьте уверены, он понесет справедливое наказание. И рука у него больше не дрогнет… — Лично прошу вас не принимать никаких мер! — тут же тараторит Лаон, свесившись вниз. — Разве только, — укол боли в затылке заставляет сморщить нос, — выговор… Но не очень строгий! — уточняет он и осторожно трет ушиб. — Нам как раз пора идти… — Он вас чуть не убил, — негромко констатирует Эйгар, когда Ноден на фоне разражается руганью. — Это была случайность. Эйгар мирно вздыхает. В его взгляде столько беззаветной нежности, что он заставляет себя прикрыть на секунду глаза. — Вы все мои слова пропустили мимо ушей, да? — Это будет вам уроком, — патетично отрезает Лаон, толкнувшись от перил. Подол взметается лебединым крылом — подбитым рюшами багровой ткани. На таких не летают. — Потрудитесь быть уважительней, чтобы я вас услышал. Краем глаза — усилие воли — не смотреть — какая нелепица, — он видит, как Эйгар сникает, думая о своем. Когда страж поднимает голову, взгляды обоих в немом согласии ведутся к стреле. Лаон невольно воскрешает в памяти недавнюю картину. Он, затылком упертый в стену, большие руки на его талии, выгнутая спина и тонкие лодыжки из-под юбки. Звон в голове и дрожь по всем мышцам: сам — тетива за миг до спуска. Пальцы на горячей шее. Дыхание на щеке и — мурашки. Он сердится на себя и в спешке дергает злосчастную стрелу из стыка. Вертит немного в руках, а потом преподносит стихшему Эйгару. — Трофей в напоминание, — с какой-то не своей желчностью предлагает он. — О, поверьте, я и так не забуду. Лаон верит сразу: любые эмоции с Эйгара сходят долго. Правда, раньше ему доводилось наблюдать только досаду да гнев. Обычно стража выдает дрожь на губах, или слово неосторожное, или трещинка в безупречной глади низкого голоса: нужно обладать идеальным музыкальным слухом, чтобы заметить отличие. — Подумать только, вы тоже человек! — удивляется Лаон с тем же спасительным ехидством: годы уроков скрипки не прошли даром. — Всегда был, вроде как. — Обычно вы такой собранный, что в вашу реальность трудно поверить. Пускай стрелял не я, позвольте мне считать ваши красные уши моим личным достижением. Эйгар чешет кончик носа — подлый прием, жест простой, но обезоруживает нещадно. — То есть я показал себя с худшей стороны? — Вовсе нет, — поддается неосознанно Лаон. — Мне нравится такая… человечная сторона вашего характера. — И мосты поднимать становится поздно. — А, нет, не поймите превратно! — Я уже понял, — съезжает в ухмылку тот. — Превратно? — Безошибочно. По вашим ушам. Лаон с глупой обидой цыкает, волосы распускает и прячется за русыми прядями. — Прекратите свои нападки, — цедит герцог уже без былого запала, — иначе мне придется избегать вас до истечения контракта. — Это пройденный этап. Мы уже почти на равных. — Чушь, — гордо брякает он. — Я лишь позволил вам звать меня по имени, а вы уже задрали нос. — О, вы начинаете говорить как Дэсма. Недобрый знак, я перегнул. — А вы опять ревнуете? — Тоже чушь, — спокойно качает головой Эйгар и крутит в пальцах стрелу, точно к миниатюрному кинжалу примеряется. — Просто нехорошо будет, если вы переймете у него и другие манеры. — Какие… — Ой, он, знаете, любит избегать… всего. Своих чувств, дорогих людей, умных мыслей, которые его преследуют, но он от себя бегает так же быстро, как вы, и остается несчастным трусом. Я не хочу вам такой судьбы. — А я не хочу, чтобы кто-то мне чего-то хотел, — огрызается Лаон. — Пойдемте уже. Эти перепалки порой увлекают его настолько, что он без колебаний выдает первое, что придет в голову. Одна из тех манер, которые должны остаться в детстве; издержки трудного нрава да излюбленного одиночества. Эйгар — все еще непривычный в своей уязвимости — провожает тяжелым взглядом лебединое крыло, скользнувшее на лестницу с балкона. Совесть щемит Лаону грудь до того, как страж следует за ним. — Но я… понимаю, о чем вы, — все-таки говорит он, глянув через плечо. — Иногда приходится остановиться, если пятки стираются в кровь. Тот не находится с ответом. Все так же вертит стрелу в пальцах, взвешивая за и против — он, кто по намеченному пути будет ползти без ног, локти сдирая до костей, — и не может заставить себя признать, что Лаон в марафоне со счастьем Дэсму давно обогнал. Колени ему разбей — что станет делать? — И раз уж вы извинились… — вновь звучит голос герцога. — Я скажу вам спасибо. Сегодняшний день выдался познавательным. Эйгар прячет стрелу за отворот мундира — пускай колет на здоровье, хоть уши белее будут, — и смело приписывает себе очередную победу.