Искры над водой

«Заходят как-то в бар ветерис, горец и нищий дворянин, а бармен им и говорит: вы ошиблись дверью, собрание еретиков в соседнем помещении». — Марой Мортат, «Анекдоты: неизданное»

Такая мелочь, как Марой в кабинете — принц очень ругается, когда Ноден так его зовет, — быстро становится для Дэсмы чем-то привычным. Чем-то нормальным и даже не раздражающим, и голова болит чуточку меньше, и камин топить нет нужды, и дела решаются легче — и на душе как-то хорошо. Он не заметил, когда это произошло: как Марой вошел в круг тех людей, про которых Дэсма может случайно забыть, пока они находятся рядом. Наверное, в где-то в то же время, когда сам Марой вдруг признал, что чувствует себя с ним в безопасности. Дэсма сначала подумал, как бы ему не пришлось об этом пожалеть, а потом отвлекся, чтобы отобрать у принца ту самую печать Сената. С тех пор Дэсма оставляет окно своего кабинета открытым. Кабинет находится на втором этаже, но и Марой не лыком шит. В этот раз он притащил с собой кривенькие пирожки с луком, которые лепил вместе с Фальмиром по рецепту Селин, а также новую порцию жалоб на то, как его бедный советник отощал в своей холостяцкой берлоге. — Я очень ценю, что ты заботишься о моем здоровье, — приторно тянет Дэсма. — Нет-нет, я забочусь о своем ментальном, потому что ты на пустой желудок со стопроцентной вероятностью вынес бы мне мозг. — Ты уже знаешь, что такое проценты! Растешь, — хвалит советник и кусает пирожок: он и не заметил, как подоспел голод. — Однако это было бы слишком щедрым подарком с моей стороны. — Еще месяц назад ты бы выгнал меня молча! Когда Марой не смотрит на него — яд и противоядие, — Дэсма позволяет себе разглядывать своего принца. А принц — пожар на голове и угольки веснушек, куда достанет взгляд, — улыбается тому, что должно быть солнцем, хотя прячется за вихрями облаков, боясь конкурента. Плащ отброшен на комод, золотой перевязью путаясь в кованых ручках, и сам наследник, стуча высокими сапогами по ножке, уселся на стол, будто специально — там, где света больше. Там, думает Дэсма, где недавно сидела Селин. Вероятно, ему стоит приволочь в кабинет еще один стул, однако такое святотатство почему-то не будит в нем негативных эмоций. Стол ведь широкий. Контуры персикового треугольника нежных лучей — как рамки дорогого портрета. И Дэсма, наученный опытом, сразу вжимается в спинку кресла, когда Марой подается вперед. Очень близко — вдруг еще температуру решит мерить. «Я сойду с ума», — понимает Дэсма, дико глядя в рыжие глаза. — Что? — невинно обижается тот. — У тебя тут просыпалось немножко, я хотел помочь. Ты чего такой нервный? Советник косится себе на грудь: пышный воротник — в нем не было никакой нужды, зато как красиво — и правда слегка запачкался, пока он блуждал в странных мечтах. — О бездна, — ворчит Дэсма, — вот ты меня напугал, а я теперь весь в крошках… — Все верно. Получается, ты крошечный. Дэсма смотрит на него совершенно невпечатленно. — Я выше тебя, — строго напоминает он. — На самую крошечку. На этот раз у Дэсмы дергается глаз. Марой елейно добавляет: — Все познается в сравнении, мой хороший… — Иногда я хочу открутить тебе голову. — И оставить от меня лишь крошки? — Мякиш от корки отскрести. Ты мешаешь мне работать. Закрой рот. — Но я ем… А еще у тебя страничка вверх ногами лежит. Дэсма сердито жует, сгребая документы к себе. В неделю Единства проблем, кроме самой организации торжества, почти не было. Праздник вышел весьма скромным, чтобы не ущемить горюющих, да и скудной казны не хватает на роскошь: дворец и тот местами стоит обваленным. К тому же устраивать масштабные суды и казни в это время не принято: плохая примета. Но стоило шагнуть за отметку половины лета, так еще обрушить на столицу облаву ревизоров по решению Маркэ, как сенаторы потеряли сон. Знатные дамы просят разводов, чтобы оградиться от потенциальных жертв заразы и присвоить себе часть их имущества, которым можно будет распоряжаться по своей воле. Знатные господа пишут петиции о бесплатных клетях: якобы это обязанность государства — обеспечить базовую безопасность граждан. Торговый союз, лишенный водных путей из-за буйства Амы, требует ускорить строительство альтернативы — железной дороги. Промышленный союз как раз возводит завод недалеко от Истока, совсем рядом с Храмом. Если верить докладам, там нашли месторождение железа, но жрецы культа Изначального ругаются, что грохот и смог порочат священные земли. Союз на это заявил, что Мормо поощрял горный промысел и развитие в целом, а потому они не смеют пренебрегать его заветами. Обе стороны подали друг на друга в суд. Дарий велел им свернуться сразу, как от Храма к Амнису проложат рельсы: тогда сырье можно будет возить на поездах к отдаленным филиалам. Однако Первого советника, мягкого в манерах и учтивого в речи, не приняли всерьез: в том, как он высказал свое предложение, Храм с союзом услышали только дозволение в будущем вильнуть от уговора и сделать по-своему. Когда Дэсма принялся в сотый раз критиковать его подход, Дарий лишь вздохнул и поручил дело сыну. Дэсма написал две строки, включая «Именем Его Величества», и боится впасть в крайность. Однажды он за несоблюдение порядков обещал торговому союзу объявить центральную площадь, где обычно разворачивают рынки, зоной повышенной опасности, тем самым лишив ее членов средств к существованию. В итоге сразу четырех графов поймали за взяточничеством. Теперь ему кажется, что третьей строкой достаточно оставить свои инициалы — и оба прошения будут отозваны. А потом Дэсма понимает, что Марой делает ему столько комплиментов, что он начинает зазнаваться. Он мрачно чешет пером нос. — Проблемы? Марой опять слишком близко — Дэсма реагирует быстрей и сует ему перышко за ворот. Принц долго терроризировал его, когда узнал, что он боится щекотки, но едва щекотать принялся сам советник, шутки у него разом кончились. Теперь Дэсма всякий раз прибегает к этой уловке, стоит на веснушчатом лице проглянуть улыбке, которую он про себя зовет инкубской. — Можешь поставить здесь свою подпись? — просит советник, когда принц вытряхивает перо из рубашки. — Она ведь у тебя уже есть? Вот тут, повычурней и покрупнее. — Он следит за движениями кисти принца так, будто собирается позже повторить. — Да, отлично, ты решил проблему. — Я обрек кого-то на смертную казнь? — Вовсе нет. Просто у меня нет вдохновения, и я решил давать указы без лишних слов. — Получается, мое имя все-таки имеет вес, а ты от меня это скрывал? Дэсма издает невнятное «хм», наверняка подразумевая, что смерть кронпринца ему все еще невыгодна. — Не могу сказать, что ты неправ… и мне очень жаль, — подчеркивает он, — однако дело в другом. Скрываю это не только я. Это ведь Хастур помог тебе придумать подпись? — спрашивает советник, уверенный в ответе, тряхнув листком, чтобы высушить чернила. — Он уже что-то натворил от моего имени? — сразу супится Марой. — Пока нет, но явно подбивает клинья. Полагаю, он хочет не столько взобраться к Мортатам повыше, сколько… не знаю, добиться того, чтобы полностью выступать от твоего имени в будущем? Как сейчас Нозари делает с Маркэ? И мне нужно показать, что его монополия в Сенате не сработает. — Ты говоришь мне это после того, как я поставил свою подпись на неизвестный листочек? — Более того, я теперь могу ее скопировать. Дэсма с хитрющим видом разжимает пальцы Мароя и крадет перо, едва на стол не повалив, а затем демонстрирует императорскую печать. Тот со смехом закатывает глаза. — Ты не станешь! — Только потому, что ты мне все равно не откажешь. Марой громко фыркает. — Уж для тебя, мой милый друг, я стану самым страшным тираном. Дэсма ловит его взгляд. Ах, думает он, вот оно что. Вот что лежит в корне его злобы, вот почему бесчувственность Мароя так его выводит. Он просто завидует. Холодный снаружи, внутри Дэсма безостановочно борется с эмоциями, невыносимыми по своей силе, и глядя на принца, который улыбается тому, чему многие предпочтут смерть, он злится — ибо завидует. Марой опять тянется всем телом так, что Дэсме ужасно хочется тоже. Может, даже повалить его все-таки на лопатки, чтобы не сидел тут и не кривлялся: знал ведь, на какое обращение себя обрекает, прыгая к советнику в окно. Он безнадежно опускает перо в чернильницу: голова не болит, но забита чем-то совсем не тем. То самое пресловутое влияние преисподней, и никакие барьеры Мормо с этим кошмаром не справятся: Марой, ногу на ногу закинув, не знает даже, что такое стыд. — Ты вообще когда-нибудь испытывал страх? — внезапно говорит советник. — Когда Маркэ приволок тебя к себе, ты ведь боялся? — Если и боялся, то за Маркэ, — честно подумав, отвечает Марой. — Ну, знаешь, если император вдруг умрет со мной в одной постели, для меня это ничем хорошим не кончится. С другой стороны, если отрубать голову — это не очень больно, то мне не жалко… — За такое преступление тебя подвесят на столбе. — Ой. Это за покушение на императора всегда так делают? — Да, а также за клевету на Мортатов и ересь против Мормо. — А как же взятки в особо крупных размерах? — Нет, там другое… — Ох, отлично, тогда мы с тобой в безопасности. — Чего? — Ты случайно не хочешь меня подкупить? Любой каприз за твои деньги. А то Хастур не дает мне лезть в свой бюджет… Дэсма лепит ему подзатыльник. — Покушение на кронпринца! — задорно вопит Марой. Советник заранее двигает стопку бумаг на край стола, прежде чем принц на него все-таки валится. Дэсма смотрит на него — украдкой травится, пока тот щурит золотые в закате глаза, — и, кажется, делает выводы. О том, что эта безотносительность — горячим любопытством и вдруг в холод — не просто свойство характера. Она — так тщательно слов он не подбирает даже с Селин — больше похожа на инвалидность, точно Марой просто не способен на сильные чувства, никогда не испытывал глубоких эмоций, не знает, как это — когда сердце болит сильнее души. Дэсма вспоминает прошедшие месяцы и понимает снова — ах, так и есть. А что он скажет, когда над ним на самом деле занесут топор?

***

Марой не скучает по эмоциям. Он их и не испытывает особо. На прочность разве что — испытывает всех окружающих. Меланхоличная тоска или ностальгия ему не знакомы; над ним властны лишь некоторые низменные позывы: круассаны, например. Сердце слегка кольнуло, когда Архивы днями ранее удивили его одной находкой. Свою родословную принц изучал долго, много странных деталей узнал о высококровных родичах: один цепями нездорово баловался, другой вешаться любил, да все неудачно — шелк скользкий, а третий вовсе ушел жить в Лес, — только на нижней полке у дальней стены он никак не ожидал найти томик «Критических восхвалений». Томик затертый, страницы масляные, корешок потрепан: его в руках держали не раз, прятали под подушку и трепетно к груди жали. Обложка вся в трещинах, но пятна в книге нет ни одного: так ее берегли. Марой читал трактат Сатита — тогда, когда книги еще падали ему на голову из пыльных шкафов, а в окна он лез не забавы ради: когда он был Роем. Правда, в том экземпляре, который попал ему в руки, не хватало доброй половины страниц. Или двух третей. Или вовсе осталась четверть; судить было трудно, поэтому и понял тогдашний Рой немногое. В тех домах, где след оставила ересь, он не боялся ночевать: стоило напеть пару знакомых нот. Когда он кровью выписал свое имя в последний раз, мелодию он решил из памяти вырезать тоже. Тогда ночевать он больше не боялся — нигде. Но почему — здесь, во дворце — труд еретика — да еще какого! Третье запретное имя Амниса, второе лицо черного пламени, первый, кто возвел его в культ. Последний, кто отдался ему по своей воле, и единственный, кто смел с ним торговаться. Говорят, Сатит вошел в огонь и вышел из него живым. Марой стащил этот томик, обещая быть бережным тоже. Заодно прихватил пару книг, которые Маррот однажды велел сжечь, а Маркэ — если это был он — все же решил оставить. Спать по ночам становится все неприятней, и Марой проведет время куда продуктивнее, если будет читать. У Дэсмы на этот раз принц ничего не воровал — разве только год жизни, да и тот смехом восполнил, — и, возвращаясь верхом обратно, разводит в седле пустые руки, как могучие крылья. Лесная дорога сходится над ним сводами коридора дворца: без единого огонька — только редкие сиэсы плутают по веткам, да светлячки светят брюшками, — без золота и аромата воска с легким флером гнили и гиацинтов, а стук копыт здесь — каблуки по зеркалу. Марой быстро выучился держаться в седле: так, чтобы бедрами грациозно качать и вскинутым плащом обнять мир. Он встает на стременах, ощущая вокруг талии — по каждому ребру — ласку ветра, который сразу кинулся в объятья, — но тут же никнет к гриве коня. Дэсма долго его отчитывал, мол, негоже принцу руками махать и тянуться выше: каждый жест делает его уязвимой мишенью. Они как-то мчали наперегонки, и Марой, с треском проиграв, заявил, что ему досталась худшая лошадь. Затем они поменялись, и он снова проиграл. Дэсма посоветовал ему чуть меньше выпендриваться. Марой, наблюдая, как его советник пафосно гарцует на вороном коне, решил это не комментировать. Пусть задирает свой острый нос — имеет право, красиво же. Крепкую дорогу сменяет гравий, и принц инстинктивно жмется ниже, крепче держа поводья. А когда путь преграждает отряд, что выскочил вдруг из леса — факелы наготове и мечи, — он только медлит ход, пуская вперед протекторов, Итавву с Азатаром. Стражи несутся мимо него и прячут пылью с обоих боков, почти лишив зрения. Им не впервой. «Что толку, — думает Марой и сонно трет глаза, — говорить с теми, кто уже обнажил оружие». Он слышит грубый лязг и крики, ржание и шорох гальки. Сквозь сумрак режутся блики клинков, и сиэсы испуганно ныряют в кроны, а потом факел летит на землю, и огонь гаснет, и оседает пыль. Азатар собирает стрелы и шарит по карманам убитых. — Сегодня только один полуторник, — констатирует он, — и одна женщина из пятерых. Как там статистика? — В пределах посредственности, — картинно зевает Итавва, пока у самого пот с висков градом катится и губы совсем синие. Руки, однако, ничуть не дрожат. Темно-серый колосок сплетен на этот раз от правого виска и мажет куцым хвостом по вороту. — Стрелять они не умеют. В прошлый раз хоть с револьвером напали. Три лошади от страха разбегаются — одна волочит мертвеца, который запутался ногой в стремени, и камни под ним в темноте цветут черным, — еще одна, взмыленная, топчется на месте. Последняя катается по земле с распоротым боком, и Азатар прекращает ее муки. — Жалко зверушку, — вздыхает он. — Вот ведь ироды, о себе не думают, так еще животинку подставляют. — Они не ироды. — Итавва пинком вертит лицо одного трупа: капюшон спадает, сыплются белые волосы. — Они идиоты. Марой смотрит на него — на труп — и еще на пять — почти с грустью. Некоторым не суждено быть первыми или последними: такое случается, когда ты становишься важным человеком в очень несчастной стране. — Это наверняка из-за подписей, — говорит принц себе под нос и ведет коня назад. — Мы должны предупредить Дэса… — Какие там подписи, Ваше Высочество! — подрывается Азатар. — Они ж даже не наемники. Просто шпана окраинская, богатую наживу видят — и мчат сломя голову. Ставлю месячное жалование, что они даже не знают, кто вы такой. — Нелепица какая-то, а чего они по владениям герцогов шастают? — Ну, сами посудите, время такое — столица отходит после Единства. Тот же Ноден пока загружен по уши, его можно не бояться, а господин Яртосс чаще откупается или обходится угрозами. При нем головы редко с плеч летят. Вот и распоясались всякие, знаете… — Страж вяжет поводья трофейных лошадей к своему седлу, пока его напарник сваливает мертвецов у обочины. — Ставлю еще месяц на то, что на следующем заседании Сенат все окраины прикажет оцепить и зачистить. А пока голь побирается как может. — Представьте их лица, если они поймут, что убили кронпринца. — Итавва с ухмылкой отряхивает руки и сразу потешно тушуется, навсегда зарекаясь опять открывать рот. — Это, конечно, невозможно. Но вы представьте. Забавно же. Марой ловит себя на мысли, что понимает Дэсму: иногда над ним тоже довлеет странная жажда раздавать подзатыльники. — Представьте лица сенаторов, если вы двое прирежете меня прямо сейчас. Азатар, точно язык проглотив, с отстраненным видом утирает свой меч от крови. — Мне не нужны проблемы, Ваше Высочество, — говорит за двоих Итавва. — О, тогда тебе придется уволиться. Марой лукавит, он сам — одна большая проблема, пускай Ноден дразнится мелким — и с удовольствием наблюдает, как его страж опускается на колени. — Приношу свои искренние извинения, мой принц, мне очень не хочется терять эту работу. — Эй, ладно тебе, это была ирония, — милостиво машет принц широким рукавом. Он и не заметил, как заляпал его чернилами, когда Дэсма щекотал его на своем столе. Теперь хочется представлять другое: как он швырнет ему эту рубаху и прикажет стирать. Марой хихикает сам себе, и Азатар, посудив, что тот нашел его напарника смешным, фыркает тоже. Итавва жжет его взглядом так, будто и правда сейчас прольет кровь. — Я считаю, что ирония — это клинок, который разит обе стороны… Тогда Марой смеется, не скрывая, и наконец шпорит коня. Однако отрываться от стражей он не спешит и бросает на ветер: — Вы подтверждаете мою теорию, что все горцы — кошмарные безобразники, а ветерисы — те еще снобы. Азатар — весь навеселе и на хохмах — польститься только дай повод, — добавляет: — А-а, говорят еще, все ветерисы отличаются отвратным характером. — Ну, ты тоже немного вредина, — справедливости ради добавляет Марой. Итавва злобно зыркает на напарника. — Не надо на меня грешить, я ветерис лишь на восьмую часть. К тому же это стереотип, Ваше Высочество. Не обязательно быть ветерисом, чтобы быть мрачным снобом. — Выражение его лица неуловимо меняется, и Марой уже смело зовет себя экспертом еще и по улыбкам своих протекторов. — Взять только Ултара. — Точно! — подхватывает и тут Азатар. — Ултар! Или Эйгар, он ж просто невыносим. Даже Его Светлость Дарий, и Верховный судья тоже, знаете, и… — Аз, — одергивает его Итавва. — Нет-нет, я не совсем об этом, — мотает головой Марой. — Не каждый мрачный сноб — ветерис. Но любой ветерис — холодный, как метели на пиках Цепи. Разве не так? Итавва молча поводит плечом, не соглашаясь и не отрицая, как вдруг Азатар строит коня рядом с ним и на ходу легонько пихает напарника в бок. — Ну давай, — подначивает, — расскажи. Давай. — Давай-давай! — мигом вписывается Марой. Страж обоих шпарит сердитым взглядом, однако под напором принца сдается. — У меня была невеста, и она была полукровкой. — Невеста?! Марой почему-то был уверен, что Итавва скорее соберет себе эскорт из дюжины любовников, чем согласится на помолвку. Нечто в его высокомерной утонченности намекает, что не может он быть обычным человеком, который кому-то руку и сердце предложит и себя свяжет узами брака. — Мы любили друг друга, Ваше Высочество, — ревностно выделяет страж. — Но она умерла от мельницы. Свадьба с ней могла открыть мне дорогу в Верхний Амнис, ее семья была очень богатой… «А, — думает Марой, — это все объясняет». — Но потом он встретил меня, — вклинивается Азатар. — К сожалению. Это совпадение. — Ты был совсем другим человеком, — корит его тот. — Не жаловался на меня. А вот стоило имя сменить — зазнался, как трактирная девка… — Имя? — повторяет Марой и любуется тем, как глаза Итаввы обещают ему, что любопытство его погубит. — Меня звали Ситаввой. Когда я стал… когда помолвка была расторгнута, мне пришлось податься в наемники. Никто не брал у меня заказы, потому что это имя образовано по ветерским обычаям. Пришлось выбросить первую букву. — Если ты не ветерис, почему тебе дали такое имя? — Правило похоже на то, которое вы вывели. Не каждый, у кого имя начинается на шипящую и содержит «и», — ветерис, но у любого ветериса имя соответствует этому шаблону. Помните все эти акции толерантности к новым жителям столицы? Когда госпожа Гирас спелась с господином Яртоссом, и они в унисон принялись агитировать народ не гнушаться таких имен? — Итавва кисло цокает языком. — Ну вот, мои родители были по юности очень впечатлительны. Кричит ночная птица — редкость для голодных Трущоб, к живности Марой еще привыкнуть не успел, а вот в окраинах столицы они еще встречаются. Поместье выступает через полотно тумана расправленными крыльями и перьями шпилей, как ворон с глазами-фонарями главных ворот. Стражи тем не менее не расслабляются: Азатар чуть клонит голову, пока его мощная грудь медленно поднимается и опускается, а Итавва щурится на черные ветки, дергая носом. Ветерисы слушают, как шевелятся ветки, а горцы — как дрожит земля. Так они охотятся испокон веков. Идеальное сочетание навыков, если возникает необходимость защиты третьего человека в империи после Его Величества и Иерофанта. Принц рассеянно трет пятно чернил на манжете. Как только Итавва вздыхает спокойно, он вдруг выдает: — Выходит, Сатит мог быть ветерисом? Или он такой же, как ты? Итавву передергивает, а вот Азатар — Марой следит внимательно — удивленно хлопает глазами. Лошадь под ним фыркает и хлещет хвостом по бокам, точно подавленный импульс от стража перешел к ней. — Не ставьте меня в один ряд с этим человеком, — требует Итавва. У него иглы сосновые в золе волос, и кровь на отвороте мундира, и ножны стучат по бедрам, — когда он шпорит коня. Обгоняет, чтобы приказать слугам открыть ворота. Удачный повод завершить разговор. Азатар чешет затылок, едва Марой переводит взгляд на него. — Вы уж извините его, Ваше Высочество, — урчит он и понижает голос. — Тав не обрадуется, если я расскажу, но я, наверное, должен. В общем, его отец был среди тех, чьими трупами лет двадцать назад выложили Вишневую аллею. Считается, что за этим стоит Сатит. — О, — только и говорит принц. — Тав так-то вообще не злопамятный. Вредный, да, преступно, знаете… И страж он хороший, вы не подумайте. Только знак дайте — я его стукну, и он уймется. — Азатар глядит в спину Итавве, и Марой убеждается сразу, что страж не лукавит, в доверие не втирается и не следует мутным целям. Принц опять с легкостью представляет, что было у Нодена в голове, когда он выбирал ему эскорт. — Но Тав правда не врал, когда говорил, что вы ему нравитесь. — Ах, даже так? — улыбается хитро Марой, однако от следующей фразы чуть сникает. — Кроме того, если протектор не справляется со своим долгом, его, знаете, казнят. Поэтому нам обоим ваша жизнь в каком-то смысле дороже своей. Марой не находится с ответом. Как будто крохотные неожиданности, которые скопились за неделю, под ночь навалились общим грузом, лишив принца дара речи. Он-то наивно полагал, что проглотил язык еще тогда, когда Дэсма забрался ногтями ему под рубашку, щекоча до визга и чертя по лопаткам легкие царапки. Слишком уж он легко верит случайным встречным — даже если это страж, клявшийся под присягой его защищать. К чести протекторов, оба пока успешно выполняют свой долг. — Миленько, — в итоге признает Марой. Сонная громада поместья распахивает желтые глазищи — приглашающе, точно успела заскучать без рыжего шалопая, как окрестил принца Эйгар. И едва принц решает, что болтливость Азатара в отсутствие товарища тоже снимает рукой, как тот вновь подает голос: — А еще я тут думал… Вы не спите допоздна, да? Я часто вижу свет у вас в окне, а наутро у вас такие синяки под глазами бывают, аж жуть. Учите там небось всякое… Ну, я понимаю, я когда в Академию поступал, сутками сидел за книжками. Правда, чаще в тавернах, но тем не менее. В общем, у меня для вас кое-что есть… Азатар копается во внутреннем кармане мундира и выуживает небольшой мешочек. Как только Марой, чуть из седла не свалившись, любопытно принимает подарок, ноздри опаляет горький аромат. — Что-то съедобное? — морщась от запаха, все равно уточняет принц. — Я не пробовал жевать, но, в принципе… Вам тоже не советую. У нас в горах такие травы обычно курят. Этого я не советую тоже! — резво открещивается страж. — Их можно жечь, как свечи, а еще иногда их добавляют в суп. И в чай. Они проясняют голову, а сон потом приходит легче. — Он слегка качается вперед, когда лошади встают перед воротами, пока дворецкий возится с замком. — Я подумал, вам было бы приятно. Марой пусто моргает, глуша позыв умиленно взвыть от чужой заботы; все-таки ночь на дворе, люди спят. Он, тронутый, прячет кулек за пазуху. — Мне приятно! Может быть, это не изъян его характера. Не упущенный пункт в воспитании, которого принц, собственно, не получал. Может, это неплохо — верить, покуда есть на то повод. И если первые встречные — это те, кто окружают его сейчас, на пути к чему-то важному и неминуемому, Марой вовсе не против доверить им воткнуть ему в грудь пару ножей. — Знаешь, я бы тоже на месте Итаввы порвал ради тебя помолвку!

***

Говорят, ветерисы познали в своем Лесу тайну долголетия. Говорят, Мортаты брали их ко двору, чтобы те привили эту черту королевскому роду. Говорят, ветерисы специально травили из себя жизнь, чтоб не служить чужому богу. Так десятки лет уходили из их летописей, и поколения сменялись быстрей, и лишь Ама была свидетелем обрядов, которые беловласые дети Миис водили в своей чаще. Луна обманула ночь: нырнула в облака, и та решила, что ее время еще не настало. Мир потому кажется залитым светом до краев — только из тени шагни, поближе к Марою. Марой ведет пальцем по строкам, сложные слова выплетая шепотом из поднебесной тиши. Несмотря на обилие странных терминов, «Критические восхваления» даются ему легко. Рассказ льется простым и внятным языком, фразы ложатся искусной мозаикой, а образность и шутливость автора наводит на мысль, что как-то так мог бы писать сам Марой. Разве что буквы чуть-чуть затерты временем — не беда, Марой без труда додумает за Сатитом. Свое название этот текст получил потому, что Сатит, признавая заслуги Кемисита и Симо, тем не менее критикует их выводы — и выносит свои: те, которые от Знаков уходят еще дальше, чем решились ступить его предшественники. Бо́льшую часть текста составляют красноречивые рассуждения о природе душ и истинной связи кристаллов с ушедшими богами. Внушительную — пересказы малоизвестных легенд, обернутые притчами. И лишь малую — конспект исследований алхимиков, чьи имена укрыты завесой тайны — и законом, что запрещает произносить их вслух. Марой всего лишь шепчет — вряд ли за это его подвесят на столбе, как говорил Дэсма. Он как раз дочитал до середины. Здесь долгие философствования перебиты краткой интерлюдией. Это предание о лекарке-ветериске, которая полюбила короля. Ей пророчили судьбу ее сестер: заточение без срока и дети без синевы самой вечности в глазах, молодость без духа свободы и веэсов на плечах, Амнис без Амы, — но она избрала другую. Молодой принц тоже был непохож на своих братьев: он стал королем, а затем — праведным и милосердным властителем, и после — ее мужем. Она смотрела, как он умирает от старости, хотя еще недавно — по ее давности — они вместе искали в его ресницах седые волосы, не находя ни одной. Она была вся — белая, чистая, как снег, и он рядом с ней горел, рыжим, янтарным, пламенным, без единого светлого волоска. Когда его не стало, она поблекла следом. Девушка из рода тех, кто под сенью деревьев сияет, сама под солнцем блуждала тенью. Старость к ней даже не подступилась, а вот жизнь словно уже кончилась. Их сын не унаследовал ветерского долголетия. Он, ущербный и униженный, тот, кто не оправдал ни одной из надежд, приказал ветерисов ловить — ядовитыми стрелами, шутки ради, такое у него чувство юмора было, гнилое и бедное, — и пряник сменил на кнут. Алхимики Амниса, к их общему несчастью, были бездарями. Ветерисы умирали, не принося пользы королю, и Миис рыдала по своим детям неделями. Год потому выдался неурожайным, а река вышла из берегов. Король умер вскоре после первого столичного бунта. Его пристрелили из лука прямо на балконе Святилища, когда он выступал со сладкими речами перед народом. История такова: он за всю жизнь выпустил столько стрел, что хотя бы одна не могла не вернуться под ребро. Тогда магия окончательно утекла с Плато. Души перестали нести людям мудрость и служить залогом счастья — они превратились просто в оружие. Второе сердце, которое пускай не стучит, но ведет себя много хуже. Красивое стеклышко, уязвимость, рудимент, камень цепной, которые Иные на шеи повесили тем, кто пришел после них, чтобы те не рвались столь же высоко, как взлетели они — и разбились оттуда насмерть. Мортаты пытались силой напитать свой род за счет чужого наследия, а в итоге, говорят легенды, Мормо покарал свое любимое дитя за надругательство над памятью веков. Раз жизней одних лишаете, желая продлить свою — так лишитесь ее вовсе, сказал мертвый бог. Как бы не так, сказало черное пламя — и выпустило когти. Однако минуло сто лет, и расу потомков Махра стерла в муку королевская мельница. На Плато не осталось ничего о вечном: все только и делает, что кончается. У Мароя кончится такими темпами терпение, но принц все равно сидит за книжкой — он, натерпевшийся столько, что забыл, как это бывает, когда терпеть уже нет сил. К рассвету руки снова начинает трясти. Принц долго смотрит в потолок, перебирая сухие волосы спящего под боком Фальмира, чтобы кровью не заляпать архивную реликвию. Веэсы садятся ему на костяшки. Он не видит их, но чует явно, как веет ночной свежестью и щекочет предгорной свободой нос. Интересно, думает принц, умирают ли эсы. Или буйная Ама, что не мерзнет в лютые холода и в пожары не кипит, да дикие духи природы — вот и вся вечность, которую уберег от себя мир людей. Ама, эсы и черное пламя. В трактате Сатита приведена также история появления черного пламени на Плато — не под ним и не за пределами Цепи, где оно бушует со времен Иных. Марой, хлебнув отвара по рецепту Азатара, вгрызается в новую главу. Жил на свете юный жрец, крайне любопытный по натуре, но робкий; один из тех, кто запирался ночами в келье и искал противоречия в слове божьем. Он их находил, причем видел настолько ясно, что в голову закралась навязчивая идея: не такой уж он и уникальный, не такой уж возвышенный и непостижимый в своей сути, этот Мормо. Жрец решил доказать это созданием нового бога — повторить чудо рождения Первых. Амбициозный был мальчишка, язык весь в костях, а в голове беспорядок. Сатит смеется над ним, не скрывая пренебрежения, и Марой фыркает автору в тон. По судьбоносному совпадению именно в то время в Амнисе правил король, который отличался не меньшим любопытством — однако робость при этом была ему чужда. А еще у него была жена, смертельно больная и по мнению абсолютного большинства неизлечимая. Поэтому король объявил интересные конкурсы для алхимиков со всех концов света: мол, вы получите финансирование, а я — подтверждение остроты вашего ума и нестандартности мышления. Иными словами, прямую дорожку к лекарству для королевы, как пишет Сатит. Конечно же, идея создания нового бога, который будет по земле ходить и людские желания исполнять одним мановением пальца, его крайне заинтриговала. Создать Изначального бога значило создать полновластного властелина душ. Искусного манипулятора людскими сердцами. Заклинателя первородного огня. Так мальчик по имени Кемисит попал ко двору. Марой засыпает на моменте, где неизвестный мор — вместо нового бога — сжирает королеву заживо.