Искры над водой

Конфликт исчерпывается одним разговором. Дэсма признает правоту Эйгара — не вслух, разумеется, да и выводами ни с кем не делится, приходя к ним в одиночестве позже, — и обращается за помощью к отцу. На следующий день временная комиссия по благосостоянию высшего слоя общества, которую организовали еще во времена первых вспышек мельницы, из ежемесячной с легкой руки Маркэ превращается в еженедельную. Причем во главе ее почему-то опять оказывается Хастур. Возражения находятся лишь у Дэсмы, который ими не спешит делиться тоже, а потому вскоре по Амнису катится очередная волна ревизий. Она кроет Дэсму с головой — как он и ожидал. Он тонет в тоннах бумаг, путает вычурные печати и перья ломает, его ногти — коготки утопленника, синие от чернил, глаза чешутся до красноты, а голова — о, голова болит совершенно так же, как и всегда. Может быть, он подсознательно выбросил тогда просьбу Эйгара из памяти потому, что хотел отдохнуть еще немного? Дарий сутками пропадает во дворце. «Старательно не берет взятки», — шутит Ноден, у которого в правом ухе почему-то прибавилось серег. Дэсме некогда соотносить это наблюдение с письмами от графов: все как один молят вынести их фамилию в конец списка. В определенный момент он устает объяснять, что алфавит составили тысячу лет назад — вопиющая наглость со стороны Первых — без его ведома, и просто начинает сжигать прошения. В конец концов, это жалкие крохи тех огрызков, которые перепадают ему от Дария. И даже так он успевает устать. Смерти, смерти, бесконечные смерти; Дэсма насытился ими еще восемь лет назад, причем хватило ему единственного примера. Кто-то прячет родственников со странными симптомами. Кто-то боится терять влияние при разоблачении нищенского положения. Кто-то избегает всяких контактов с внешним миром. Кто-то болен сам. Кто-то умер, и кто-то другой тем временем надеется не раскрыть, что полгода назад украл имя покойника. Никто при этом не учитывает, что скудной эмпатии Сената на весь Амнис не хватит, и не оставляет попыток вымолить снисхождения. Однако — на жалость столицы — разбираться в их заявлениях предоставили Дэсме, а уж огня, по его мнению, хватит на всех. Совсем как в детстве: сворачивать бумажки журавлями и бросать в камин, метить в самую сердцевину пламенного бутона. Разница лишь в том, что на листах пестреют не мыши, а, скорее, крысы. Не те, которые заразу разносят, а те, что мрут от нее, как мухи. А еще делать это приходится в одиночестве. За этим занятием его застает Марой. Он открывает тихонько дверь и просовывает в щель голову. Глаза его в полумраке комнаты светят ярче огня. Так и хочется — прикурить — обжечься. — Без стука, — монотонно констатирует Дэсма, разжимая пальцы и пуская очередную птицу в короткий полет. — Я не буду извиняться — хотя мне следовало бы, потому что ты не будешь благодарить — хотя ты должен. — Принц довольно хмыкает своей лингвистической заковырке и упирается бедром в дверной косяк. — Возрадуйся! Я выделил тебе выходной. Дэсма косится на него недоверчиво. — От имени Первого советника? — Да нет, от своего, от имени Его Высочества. — То есть без всякого согласования с дворцом, я так и понял. — Я для тебя должен быть таким же авторитетом, как Первый советник, — обижается тот шутливо. Дэсма проникновенно ахает: — Отец? — и ладони складывает у сердца, выронив следующий листок. — Так точно, мой неблагодарный сын! Марой наконец впихивает себя в кабинет целиком и бросает в камин фантик. Языки огня искрами ластятся к пальцам, кусают жаром играючи, почти нежно, и нетерпеливо урчат. Дэсма, сторонясь, фыркает: — Погреться пришел, что ли? — Вообще-то ограбить тебя. Хастур, кажется, немного… разозлился и сломал печать советника? Или случайно выбросил ее в окно? И поэтому он послал меня занять у вас тут ее копию. — Ты ее потерял. — Тоже довольно правдоподобная версия… — Дай угадаю: и выбирался ты через окно. — Ой, не делай такое лицо, будто ты один такой весь из себя занятой. А ведь ты на сегодня свободен. Отлично поработал. — Он пинает кончиком ботинка уголек, который выпал сквозь решетку камина. — Пойдем палками помахаемся? — Помашемся, — машинально поправляет Дэсма. — Рад, что ты согласен! Так принц утаскивает своего советника подышать свежим воздухом, причем удается ему это подозрительно легко. Тяжесть меча в руке приятная: трезвит холодом рукояти, влечет ненавязчиво к земле, привычно ложится в ладонь, знакомо, надежно, как всегда. Дэсма позволяет себе рассмеяться, когда Марой безбожно мажет своим полуторником, — и так, за взмахами клинков, выветривается мысль о том, что ждал советник за скрипом двери совсем другого человека. — А Фальмира ты где потерял? — выдыхает он, принимая удар. Сталь крестится со сталью. — Надеюсь, это он меня потерял. — Пока ты терял печать? — Ага, и доверие Хастура. — Дыхание Мароя щекочет щеки мягким теплом и чуть волнует вороные пряди, когда они сходятся опять, словно желая головы друг другу срезать на брудершафт. — В общем, не знаю, какие там у него с Рлим точки соприкосновения и о чем они болтали… Ух, но он был так увлечен, что не заметил, как я сиганул с подоконника. — То есть это все-таки было окно, — кривится в усмешке советник и вдруг подсекает оппонента. Тот вовремя толкается от его клинка и прыгает в сторону. — Так я и не скрывал. У меня, Дэс, от тебя секретов нет! — хвалится Марой, на вдохе бросаясь вперед и встречая уверенное сопротивление. — А у тебя? — Мне придется слегка лукавить на официальной присяге… Эйгар с Лаоном появляются часом позднее. Вовсе не потому, что к этому их подговорил Марой, и, конечно, не потому, что они не смели прийти сами — чтобы принять извинения лично и, возможно, принести их тоже — с собой. Дэсма и Эйгар долго изучают друг друга исподлобья, нетерпеливо и угрожающе, но ни один не делает при этом первого шага. Когда Марой тыкает старшего в бок, тот подается наконец вперед и хлопает советника по плечу. — Ты очень виноват, но я прощаю тебя, друг. — Спасибо, что подсказал мою следующую реплику, а то я совсем забыл сценарий. — Еще один проступок со стороны самого Волнагсса? Не узнаю тебя, дружище. — Что ж, придется тебе напомнить тяжесть моей руки. Селин прыгает на спину тяжестью приятной, о которой хочется напоминать почаще, хоть и не забыть никогда, и у Дэсмы дыхание спирает не столько от беспечности хватки тонких рук вокруг шеи — этой петлей можно жизни спасать и умирать за нее, — сколько от самого факта ее наличия. Селин звенит ему смехом в волосы, дрожью по коже — там, где тепло встретилось с теплом, и пятнами румянца цветет по щекам. Вовсе не потому, что ее подговорил Марой, и, конечно, не потому, что она лишь ждала повода. Время в Амнисе плохое и без того: держать обиды не получается, а хочется наоборот — проводы жизни обернуть пиром; хочется в этом плохом времени — немного хорошего. — Привет, — запоздало говорит ей советник, выпрямляясь. — Вот это манеры. — Эйгар все никак не желает развеяться мукой по ветру, к досаде Дэсмы. — Я и забыл, что ты так умеешь. Дэсма открывает рот — он не ревнует, — зрачки сводит веками до белых-черных-белых вертикальных полос, предвкушение грызни, мелкие радости ничем не обязывающей дружбы — ах да, они подружились, — ответной реплики жаждет больше, чем — особая форма искусства — нового узора трещин на чужой маске: гнев и раздражение, под которым — задор с весельем. Но Селин мягко стучит пальцем по его плечу, и Дэсма закрывает рот. — Вы смешные! — просто сообщает она, и в безусловной голубизне ее глаз плетутся в танце — поцелуи солнца на воде — вся мудрость и бессмысленность мира. — Но мы ведь отвлекли вас двоих, да? — Ей не нужно указывать взглядом — Дэсма просит мысленно не отводить его — на ножны, чтобы он опустил на витую рукоять меча ладонь. — Так давайте устроим турнир! Это как в воду входить: Ама лижет щиколотки, по лодыжкам-коленям-бедрам ползет все выше к душе, едкое ощущение чужеродности, вязкого песка и топорности жестов, пока новая волна не пройдет мокрым языком по животу, и ноги вдруг подгибаются, и судорога по всему телу, и хочется взвизгнуть совсем по-глупому: у меня по берегу летит целая связка писем, стопка отчетов и кипа докладов, у меня рабочий день в самом разгаре и солнце в зените, у меня честь древнего рода свернулась ошейником по горлу и по запястьям кандалами, и вообще я даже рубашку снять не успел, а она уже липнет к облитой спине, обернешься неловко — и все вокруг заполнится блеском, смех искрится в воздухе с каплями кристальной воды, и холода вдруг больше не чувствуешь, черпая воду и брызгаясь в ответ. На дно уйти не страшно, пока оно само уходит из-под ног. Дэсма ловит себя на осознании, что мигрень разом прошла, и сдается бесповоротно — успей только руки подставить. Ныряет с головой. Ему вовсе не стыдно за то, как безответственно он подвергся пагубному влиянию принца и оставил жалостливые письма терять свою актуальность. Пока у кого-то цветет смерть, он свою новую жизнь взращивает. — Какая комфортная компания, — задумчиво признает советник, глядя себе в глаза: серое отражается в стальном, лезвия острее стократ; затем подает меч Эйгару рукоятью вперед. — Тебя бы только убрать. — Мне выйти? — миролюбиво предлагает страж, скользнув пальцем по точеной грани на пробу. — Выйди, — живо кивает Дэсма, точно дивится его сообразительности. — Только если с тобой раз на раз. — Ногами вперед, получается. — Сейчас и выясним, чьими. Поражение Дэсмы становится очевидным примерно на пятой секунде поединка — по скромным оценкам Мароя — и чудовищно позорным перед лицом всей империи — по авторитетному мнению самого Дэсмы. Селин находит процесс уничтожения гордости будущего Первого советника невероятно зрелищным. Она восторженно хлопает в ладоши, как только он, сдаваясь, поднимает руки во избежание новых унижений, и поддерживает следующего соперника Эйгара незамысловатой песенкой. — Ты был великолепен, — заверяет Лаон, когда Дэсма падает на зрительскую скамью рядом. — Я бы так не смог. Дэсма поднимает на него усталый взгляд, слишком вымотанный для иронии. Лаон жмет плечом и продолжает что-то чиркать в блокноте. — Ты всегда с собой карандаши таскаешь? — Да, — с готовностью подтверждает он. — Это для Фаля. Марой передал, что он никак не может понять, как уложить хвост, и попросил помочь. А я заодно решил исправить пару ошибок. — Яртосс попросил тебя о помощи, — повторяет на всякий случай Дэсма, и фраза хлопает по ветру рваным концом. Лаон кивает, не отрываясь от рисунка. — Это кит? — Касатка. Как кит, только… поменьше и, пожалуй, позубастей. — Как ты можешь править ошибки, если никто никогда не видел этих существ? — Для этого достаточно представлять, как располагаются кости, — поясняет Лаон — воплощенное умиротворение, дремлющая хитринка. — К тому же раз никто их не видел, то никто и не узнает, что я сам наделал ошибок, верно? Дэсма измученно вздыхает, даже без ехидства — закрытые гештальты вежливых вопросов, — а думает явно о своем. — Что-то случилось? Лаон передает метафорическую веточку эстафеты, вкладывает сам в петлицу, мол, держи, твоя очередь говорить, мы еще не закончили. — Она меня ненавидит, — вдруг делится Дэсма. — Что, прости? — Когда мы танцевали последний раз, — поясняет он тускло, — я наступил ей на ногу. Селин. Теперь она меня ненавидит. — Делает поэтичную паузу, пока Лаон со скорбным видом внимательно слушает. — А потом остановилась и сама наступила мне на ногу. Уголки губ Лаона слегка вздрагивают, выдают усилие, давя улыбку. — Чтобы не поссориться, — говорит он. — Примета такая. Его голос ниже и глубже, чем обычно. В нем — эхо чужих голосов, тех, что заполонили тренировочную площадку; отзвук не случившихся слов и ворох застарелых привычек. Он, спохватившись, опускает плечи и прячется за безмятежным дружелюбием. Дэсма понятливо хмыкает — он, познавший загадочные таинства нормальных людей, читающий их без запинки, — и взглядом спускается по фигуре Лаона. От неуютности сомнения — в отчаянную решимость. — Тогда наступи, — предлагает он и придвигает свою стопу к его. Каблуки, сойдясь, чуть стукают. Тут же их глушит другой звук. Вспышка смеха: узнать в каждой ноте Селин — как найти на полотне ночи Первозданный Ромб. Она красива — какой-то необъяснимой красотой: не обременена ею, как Лаон, не гонится за ней, как Киран, и не принимает снисходительно, как Хастур. Она сама есть — красота. Юная и простая до прекрасного. Ее волосы собраны в мудреную прическу, но, шальные, падают небрежно на лоб-щеки-плечи, крадутся к душе, прячут тонкую шею. Она поднимает руку и откидывает пряди за спину, мир позади окатив бурей золотого сияния. Роняет ладонь на колени, запрокинув в хохоте беспечном голову. Сама — как чудо, Селин все вокруг обращает сказкой. Она еще какое-то время кладет Дэсме сахар в чай, а тот делает вид, что ему вкусно. Поразительное ведь явление. Марой демонстративно указывает на нее мечом, с лукавством, что за десяток метров цепляет, и что-то доказывает Эйгару. Страж категорично складывает руки на груди, хмурится на шутки, все боясь в веселье кануть. Он во всех подробностях поясняет, почему руки у Его Высочества принца Амниса не иначе как «крюки» и как их вправить обратно. Селин тянет Мароя за рукав и что-то торопливо шепчет на ухо, прерываясь смешками, пока учитель не подскакивает к ним со спины. Всплеск визга, дребезг стали. Смотреть на них приятно до щемящего: странное сочетание, как сплетение параллельных, которые вяжутся вдруг узлом, как пятна трех базисных цветов, как комплиментарные оттенки — противоположные грани, которые никогда не поставишь рядом, сошлись безупречным белым в самом центре палитры. Заставлять себя отвернуться от них — преступление перед самим собой. Они одновременно оборачиваются друг к другу. На лице Лаона еще долю секунды плавится призрак какой-то сложной эмоции, и Дэсма едва успевает ее разглядеть. — Наступить? Зачем? — без удивления, но с интересом уточняет Лаон, клюнув на интригующую интимность тона. Понимание в шоколадном мраке загорается за мгновение до того, как: — Не хочу с тобой ссориться. Лаон смыкает веки и медленно качает головой. — Ты не… Милая метафора, но ты не наступал мне на ногу. Совсем наоборот: оказал услугу и ей, и мне. Я не… — Заминка, мягкий вздох: вой несогласия, внутренний конфликт, который губят из последних сил. — Для всех будет лучше, если все сложится так. Я имею в виду, если у вас сложится. — Разбитое смирение в приоткрытых глазах. — Наступишь сам? Улыбается. В груди сминает комом что-то тяжелое, краями острыми цапает легкие и ласково советует задохнуться, облегчить ему задачу. Дэсма заторможенно моргает, сжимает и разжимает неосознанно пальцы. Странный импульс тлеет на их кончиках. Как будто толкнет сейчас сорваться и обнять Лаона. Он легонько стукает носком ботинка по его ноге: — Квиты. Но ты, знаешь… — Он нелепо кривится. — Не вздумай сдаваться, — коряво заклинает Дэсма. — Я не про Селин, а в целом. Не смей. Лаон поддается ошеломлению. — Спасибо. Он не говорит: «хорошо», не говорит даже: «не гарантирую», благодарит тепло, не обещая и не обесценив чужих слов — тоже не просьбы, не надежды — так, знак внимания, без обязательств и хлипкой лести, и тем более этот знак для Лаона ценен. Они уютно молчат, не смея сказать большего. Занятные параллели плетутся в вороной голове: если Марою, который эмоций не испытывает, а потому искренних чувств не показывает, Дэсма завидует — и страшно бесится, — то Лаона — который скрывает их искусно и мастерски, — он уважает. Зависть к Лаону — белая, потаенная, близкая к восхищению. Такая иногда становится раболепием, и Дэсма лично наблюдает живописные примеры. Иногда — смертельной угрозой, и таковые Дэсме везло предотвращать. Многовато он последнее время сравнивает всех с Мароем — вот ведь нашел пример для подражания. Дэсма хмурится и принимает разумное решение сегодня не думать. Закат плещет по земле текстурно-рыжим, тушуя грани света и тени: так точатся о серый купол небес острые копья лучей. Последние солнечные зайчики падают с тускнеющих листьев, предвещая смену сезона. Скоро они тоже станут рыжими; скоро — осень. А за ней — Дэсма выдыхает в ладони, и мерзлые пальцы обдает жаром, — за ней придет зима. Но первым приходит Эйгар. Скептично оглядывает зрительский уголок, с извечным немым упреком, придирчивый ревизор, гость на этой земле, который вознамерился сделать ее своей. Взгляд ореховых глаз меняется, попав по Лаону, меняется вновь, добравшись до Дэсмы. Советник, упрямец такой, чуть щурится: не признает недавнего поражения, о чем не считает нужным говорить вслух. Иначе придется менять свое мнение в новой дуэли… Однако враждебности он не встречает. Эйгар — это внезапность понимания и честность обезоруживающая, все о справедливости и безотчетной преданности. Эйгар — это стойкие принципы и четкость цели. Эйгар — это откровение в каждой черте лица: «Ты делаешь ему больно, но это мне отвратительно на руку». А потом Лаон говорит, что не сомневался в его победе, и Эйгар тает, сразу забыв про Дэсму. Тот будто оскорблен, но в шутливом укоре сквозит оттенок благодарности. Все-таки Лаон имеет право на его признательность. Лаон смотрит на Дэсму, как проигравший по своей воле. — Эй, — негромко зовет Селин, и Дэсма обнаруживает ее прямо перед собой до того, как отдает себе команду обернуться. — Как голова? Селин интересуется легко, точно они видятся каждый день и каждый же день уверяются, что у обоих все в порядке, — или помогают этого добиться. Впрочем, так и есть. — Только что страшно болела. — То есть больше не болит? — Больше нет. Оба фыркают от банальности шутки — уютной и мирной. Плечи Селин расслабленно опускаются, прядь волос скользит на грудь. — Ты выглядел ужасно измотанным, прямо-таки зеленым… То есть это не что-то плохое, просто факт, я рада, что тебе лучше! Так и хочется сказать: «От одного взгляда на тебя мне легчает в сотни раз». — Всего лишь игра света, — неуклюже противится он и смотрит куда угодно, только не вперед. — Уже предвкушаю, как начну зеленеть обратно, когда вернусь в кабинет. Она прикладывает палец к губам, думает быстро, изучает своими огромными глазами — что-то о топазах и чистых реках, Дэсма захлебывается позорно, — словно мерит на него болезненную бледность. Тот тем временем боится, как бы во все цвета радуги не вырядиться сразу. — Я тебе помогу, — уверенно заявляет Селин. — Поможешь, — повторяет Дэсма, — Первому советнику. Ты, — и мысленно плющит свою голову очень тяжелой кувалдой. — В смысле, ничего личного, но… Он мог вежливо сказать: «Нет, спасибо». Он мог хотя бы подумать, прежде чем отвечать. — Он не может поверить своему счастью, — доверительно сообщает Марой, клонясь к ее уху и между делом царственно салютуя Дэсме. Советник возмущенно хмурится. — Ломается из гордости как юная гувернантка, ты только глянь на него. — Хорошее сравнение, он и меня чему-нибудь научит, — хихикает Селин, прикрыв губы ладошкой. — Вот у этого оболтуса ты ничему хорошему явно не научишься, — вяло ворчит Дэсма. Никакой грубости: его словарный запас в присутствии Селин кошмарно нищает. Выражениями он жонглирует прытко, но уж больно опасливо, каждое сверяя с производимым впечатлением на второй чаше весов. От прошлого высокомерия Его Светлости, для которого луна — «экая невидаль», не осталось следа. Дэсма понял, что влюбился в Селин, когда начал бояться ее обидеть. Его чувства к Марою носят иной характер: он не боится его задеть. Знает, что принц никогда не оскорбится, не примет колкости на свой счет, толстокожий по вине неприятного прошлого, и никогда не уйдет из-за такой мелочи. С ними обоими хочется быть откровенным, но с каждым приходится обнажать разные грани своей натуры. Марою просто не повезло втереться ему в доверие настолько, чтобы Дэсма без колебаний раздевал перед ним худшую сторону своего нрава. Их от Селин прятать выходит тоже не всегда. Беда — снова Дэсма принимается думать. Поэтому он завершает: — Не могу позволить тебе провести с ним лишние полчаса в дороге без моего присмотра… — Ого, — цветет принц, — я еду домой один? — Ты едешь домой со мной, — рокочет выросший из ниоткуда Эйгар. — Пока не вызубришь порядок выполнения продольной защиты — из экипажа не выйдешь. — Так и будем втроем круги вокруг Амниса наворачивать, пока лошади не выдохнутся, — лукаво припечатывает Лаон, и Марой искусно подыгрывает: — Ох, Лаон, мне очень стыдно, что приходится подвергать тебя такой пытке — слушать этого нудилу несколько часов кряду… — Мы живем вместе, — скорбно напоминает тот, на что оба вздыхают. Эйгар поднимает над их макушками — те всегда при его росте в легком доступе — кулаки, но рушит вниз только один: Марой грустно ойкает. Лаон поднимает руки, обхватывает чужие пальцы своими, тонкими и хрупкими, и со страдальческим выражением опускает их себе на голову. Эйгар словно шпарится и дергает обе ладони, высвобождая принца. Лаон с Мароем меняются победными взглядами. — Дурашки, — ласково мурлычет Селин, когда Лаон обнимает ее напоследок, и крепко прижимает к себе. Марой прощается глубоким поклоном, ловко виляя от подзатыльника Эйгара, и Дэсма даже проникается к стражу некоторым уважением. — Завтра все равно опять вломишься, — бурчит он скорее для виду, чтобы принц не слишком поддался дурману уходящего лета, как сделал он сам. — Я подумаю над твоим предложением! — летит ему вслед. Мерный гул в голове — нехватка энергии, избыток чувств-эмоций, цветов-голосов, касаний-касаний-касаний — сходит на нет вместе с хлопком ворот. Дэсма медленно втягивает вечерний воздух, собираясь с мыслями. Как вдруг вспоминает, что за смутная загадка не дает ему покоя. Селин смотрит на него с пылкой готовностью, точно собралась не в скучных бумажках копаться, а как минимум вооруженный набег на дворец устроить. Советник душит в себе еретические помыслы: невовремя. — Не могу же я заставить тебя работать, — говорит он. — Но мне обязательно надо закончить сегодня. — У меня очень красивый почерк, — серьезно предупреждает девушка, — и мне правда любопытно. А еще ты сказал однажды, что… что со мной у тебя голова не болит, так что… В общем, делай, что необходимо, а если что — можешь меня выгнать! Дэсма такую честь, разумеется, пускает мимо ушей. — Тогда пойдем, — растерянно соглашается он, шагнув к дому. — А, подожди минутку! Небо переливами от серости железа к бронзе течет к горизонту, стынет к центру от ребристой линии Цепи — горнила жидкого огня. Многие верят в то, что все земли за пределами кольца гор — Золище пресловутое — поглотило вечное пламя, которое зимой не дает Аме замерзнуть. Говорят, однажды оно разгорится настолько, что вскипятит реку, и тогда Плато покроется пеплом. Селин не смотрит туда, где куется солнце и куда оно уходит остывать, раскаленное днем и закаленное ночью; ее голова поднята высоко. Выглядит она при этом абсолютно счастливой. Дэсма прослеживает ее взгляд, который вмещает, кажется, все небо сразу. Щурится, как будто это поможет ему увидеть то, что видит она: одновременно меньше того, что доступно ему, и больше в разы. Звезды с их безумными тайнами, Ромб с тревожными пророчествами, крохотные точки далеко-далеко — мертвые люди, и каждый со своей оконченной историей, давно или недавно, — то, на что всегда смотрел он. Но тем, на что всегда смотрела она, было просто небо, и его было достаточно. Дэсма ищет отчаянно ту красоту, которую Селин открыла для него пять лет назад, — а находит в ее глазах. Не отражением — источником. — Идем? — говорит она, и он только беспомощно моргает.

***

Селин поднимает листок и чуть трясет, расправляя. — Неужели это интересно? — спрашивает она искренне, и Дэсма выглядит так, будто его обвинили в зверском убийстве семи младенцев и трех котят. Селин тем временем декларирует: — В соответствии с последним распоряжением капитана первого дивизиона императорской… Советник бросается вперед, вырывает листок, чуть не оставив половину в ее руках, и шустро пробегает взглядом от начала до конца — мало ли, о чем там на самом деле Ноден нараспоряжался, — после чего возвращает бумажку обратно. — Это могло быть конфиденциальной информацией, — виновато поясняет он. — Но я проверил. Хочешь — читай. — Я умею хранить секреты! — Селин садится на самый кончик длинного стола, за спину откидывает светлые пряди, неподвластные заколкам и шпилькам. — Иначе как Лаон стал бы моим лучшим другом? Затем она тянет из прически ленту и собирает волосы по новой, ловко цепляя локон за локоном. На ее шее открывается родинка — прямо у линии роста волос. Дэсма мотает головой и грызет кончик пера. — Верно-верно, — мямлит задумчиво, ткнув очин в лист. — Слушай… А? Между ними расстояние — целое ничего, пара полос света и терпкий запах пыльной бумаги с примесью неуловимо-цветочного, а воздуха даже на одного не хватит. Поэтому Дэсма дыхание-то и задерживает, замирает весь, только двинься — и мир пойдет трещинами, и вечное пламя из-за Цепи выйдет, и это мгновение кончится. Страшно. Селин, наклонившись, вдруг оказалась так близко-близко. Вечно с ней так: эмоций — полный до краев котлован, который зовется до сих пор Плато, и сейчас все они — о серьезности неуместной и смешных дерганьях носа. На ее щеках дрожит тень от ресниц, и Дэсма только сейчас замечает, какие они светлые. И правда — как солнечные лучи. — Ты опять ужасно бледный, — констатирует Селин почти печально, — вот-вот снова позеленеешь. Дэсма не придумывает ничего нового, все еще в паре эсов от нее, что кажется лучшим оправданием. — Освещение, говорю же. — Он предпринимает попытку отстраниться. Провальную. — Н-ну… — И эти синяки… — Она совсем невесомо — крылья бабочки, щекотка пера, взмах веера по жаре — дотрагивается пальцем до его подбородка и поднимает вверх. Ближе к себе, с ужасом осознает Дэсма. Воздух кончился на двух словах — фатальная ошибка, — и комната потихоньку начинает плыть. Кружить вокруг них — центр вселенной, апогей всего самого живого. — А, нет, смотри-ка, чуть-чуть порозовел. Он быстро отворачивается, — вдох, еще один, может, даже полвыдоха, — и ее ноготь легонько царапает его скулу. Кожа наливается цветом, бесконтрольно и уже необратимо, разве только сунуться в чан со льдом, что Дэсма бы с радостью сделал. Оправдание… — Окно… открыть бы, — складывает он, буквы подбирая как в первый раз, заново и наугад. Ее спина гибко изогнута, длинная юбка платья ниспадает водопадом, ломаясь углом стола. Талия плотно схвачена широким поясом, и в такой позе она кажется еще тоньше. Ее ноги не касаются пола. В животе вертит пугающим и тугим при мысли о том, как все это действо выглядит со стороны. Дэсма ведет взгляд дальше, от шеи — где-то там на задней стороне чернеет родинка — к губам, различает на них все крапинки, от губ — чуть открытые, сейчас что-то ему скажут, — к глазам, и там он, к своему стыду, не остановится. — Нет, дело не в окне, — загадочно пророчат ее губы. И — мудрость тысячи веков, — конечно, дело не в окне. Дэсма просто дышит. — Не в окне, — соглашается он. Кто же тут поспорит. Он не смеет возразить и тогда, когда Селин трогает этими самыми губами его лоб. Быстро, лишь едва мазнув, оставляет не поцелуй — невидимую улику присутствия. Дэсме этим лбом хочется приложиться об стол. — Жара нет, — разумно постановляет Селин. — Ой. И тут наконец все ее лицо заливает таким оглушительно-алым, что думается, будто медицинская помощь в первую очередь нужна ей самой. Селин быстро отворачивается: спина гнется вдоль прямой, становится видна родинка. Черное яблоко раздора — корень внутреннего конфликта советника. Дэсма задается вопросом, стоит ли радоваться тому, что сейчас не видит ее глаз. Или все-таки подышать наконец еще. — Я тебе, м… — Он наблюдает сзади, как ее грудь наполняет воздух, а потом — как медленно покидает ее, когда она говорит: — Я напишу тебе названия… хороших лекарств. Дашь листочек? — Ага, и перо. — Тот медленно кивает, щупает словно в тумане чистую бумажку, долго глядит в белую пустоту. Почти роняет чернильницу. — Держи. Он может клясться, что ее пальцы не дрогнули в те двадцать секунд, что она выводила ровные буквы, старательно не отрывая глаз от листа. Почерк действительно красивый: витиеватый, не лишенный округлости, забавный даже, или это просто Дэсму пробивает нервным хохотом. Непонятно. Задумчивый прищур — блеск полумесяцев голубых глаз. Перо застывает в эсе от точки, и капелька чернил вот-вот скользнет вниз. Расползется живописной кляксой. Дэсма завороженно смотрит, как растет безупречный мрак на кончике. — Окно все-таки лучше открыть, — тихо говорит Селин.