Искры над водой

«Любую крупномасштабную трагедию всегда обрамляет кружево трагедий локальных, крохотных, бытовых и очень личных. Это — как раз такое кружево». — Дэсма Волнагсс, Первый советник императрицы, «Огонь камень точит»

Прошлое расходится глубокими корнями и тянется к центру земли, обвивает гибкими лозами его ядро и ставит крест, кутает плетениями лент времени — слоями клетей, числами-числами-рубцами — шрамы на вселенском циферблате, что крутится спиралью и водоворотом засасывает вглубь веков — к началу отсчета и его концу. Время замкнется однажды в своей цикличности, а длинная стрелка, замерев на секунду, обязательно запустит вновь его ход. Будет бежать вперед, пока не сотрет до невнятных разводов оцарапанные цифры. Пока корни не пронзят планету насквозь. До очередного полного оборота осталось немного, Нозари это знает, пускай сбился давно со счета. Серые тучи над ним — виток за витком — спусковая пружина. Она разогнется вот-вот и, наверное, расколет Плато на две половины. Как случится смена времен — он даже не смеет предполагать. Суждено ли ему узнать это? Едва ли: он не застанет конца света. У Нозари в принципе нет ответов. Вопросы — о, конечно, безумное множество, целый рой, что каждым днем растет и гудит под кожей в унисон с тяжелеющим небом. Они виснут над ним страшным грузом, о своей неразрешимости напоминают, как будто он сам их себе на плечи взвалил, как будто его не бросили наедине с необъятным знанием, что сквозь пальцы утекает, успей только сжать ладони, чтоб сохранить хоть крупицу опыта столетнего существования. Жизнью это не назвать. А времени у него все меньше. «Тик-так», — подсказывает Первозданный Ромб. «Тик-так», — устало вторит Нозари. Впереди — только безрадостная развязка, что не сулит никому и подобия счастливого конца. Нозари оглядывается, надеясь встретить позади, там, как и раньше, смешливый прищур голубых глаз, и думает, что Мормо со своим удручающим сценарием может повременить. Одиночество ему ломает кости. Вскрывает заживо, будто подопытную мышь, и никак не дает умереть. Спасает одно: о тяжести поруки за спасение мира — лекарь шутит про себя, боясь вновь закашляться кровью, — знает лишь он сам. Заведенный механизм, бомба, которая считает секунды до гибели всего живого, подкидыш плутовки-судьбы — лови! — тикает в его ладонях, и Нозари ничего не остается, кроме как подбирать к ней ключ, пока ему не оторвет руки. Пальцы — кожа совсем прозрачная, согни немного — и кость сломится с сухим хрустом, — предательски дрожат. Все чаще приходится напоминать себе, как это — сжимать их. Память затирается, она стесана стрелками часов, и все, что всплывает там иногда, — ощущение чужого тепла, которое так красиво контрастирует с холодом души. Он чаще ловит себя на мысли, что начинает забывать, ради чего начал все это и ради чего не может закончить жить. Однажды его пронзило осознанием. Он сорвался с места, чуть не опрокинув стеллаж с искусственными душами, сбил с ног Тоизу и едва не врезался в дверной косяк, не захватив очков. Толстые стеклышки печально хрустнули под каблуком, однако Нозари всем своим существом был далеко впереди. Он разворотил Архивы от полки до полки, закопался в тонны пестрых свитков, укрытых одеялом пыли и медленно тлеющих в своем вечном сне, документы снес на зеркало пола, смял в кучу и искал, искал, перебирал каждый из тех листков, которые собственноручно марал чернилами десятки и десятки лет назад, вычеркивая, вычеркивая из них одно-единственное имя. Тер их пальцами. Сцарапывал ногтями. Драл до дыр, пока Тоизу не отвесила ему пощечину, швырнув на месиво желтой бумаги. Они долго смотрели друг на друга, переводя дух, сверху вниз и снизу вверх, а Нозари вдруг осенило: может быть, ему нужна новая причина, чтобы жить. Потом он сам дал себе пощечину. Подумал, что причина для того, чтобы умереть, ему уже не нужна. О Мормо, он забыл его имя. Имя, которое было запретным, — имя, которое помнил лишь он один. Тоизу помогла ему встать и доволокла, безвольного, обратно до лаборатории. Ноа что-то тараторил, заикался куда сильней обычного, речь перепуганного мальчишки разобрать было невозможно. Тоизу сослала его приводить в порядок Архивы, наказав не вчитываться особо в дела государственной важности — если от них что-то осталось. Нозари рыдал, ломая руки, пока Тоизу не зажгла какие-то свечи. От их аромата он провалился в сон под звуки ее голоса и тихого треска огня.

***

— Ты же справишься тут без меня, если я на пару дней отъеду во Флюмен? — Именно что отъедешь, тебе жить надоело? Ты уже умирал однажды, зачем повторяться! Нозари, еще не совсем очнувшись, задумчиво хмурится. Вертит ладони перед глазами, щурится близоруко, трогает осторожно щеки, опять почему-то влажные. Тоизу втюхивает ему очки с одним стеклом. — Ты и правда тот еще дедок, — цыкает она. — От тебя, конечно, больше проблем, чем пользы, но я тебя все равно никуда не пущу. — Это подтверждение моей некомпетентности или все-таки твоей? — хихикает Нозари и глядит на Тоизу через единственную линзу как-то дурашливо. Не по возрасту. — Давай-ка Мортаты останутся твоей головной болью, неохота о них руки марать, — отмахивается она. — Только попробуй вдруг помереть, с того света достану. — Потом швыряет ему смятую мантию, чуть не прибив, и тот удивленно охает. — Уж у меня-то получится. Замечание колет в больное место, заставляет зубы сжать, чтобы горечи не дать просочиться в тон, яд цедя по капельке туда, где должна быть душа. Нозари рассеянно наблюдает, как Тоизу колдует над склянками, и натягивает лекарское одеяние. — Ты же знаешь, что ранишь людей своими словами? — А то! — гордо отзывается лекарка. — У тебя найдутся им оправдания? — Ну, во-первых, тут все как в медицине: чтобы узнать причину болезни, нужно разрезать плоть и посмотреть на человека изнутри… — М, — невпечатленно комментирует Нозари. — А во-вторых? — Во-вторых, тебя мне не жалко. Контролировать свой голос выходит с трудом, и слова стесаны вчерашней истерикой: — Опять хочешь нарваться? Тоизу бегло оглядывается. Нозари ждет едкой насмешки, ловкого парирования, повода-вызова-провокации; однако в убийственно голубых глазах светится холодная жалость. Тоизу шумно выдыхает, опуская взгляд к бумагам. — Зачем тебе пара дней, — вдруг говорит она до непривычного человечным тоном, — до Флюмена отсюда всего ничего ехать. Утром вышел — вечером вернулся. Дорога на поезде займет три-четыре часа. Уж столько Амнис без тебя переживет. — Дорога на чем? — На поезде. Нозари чешет нос. Тоизу выглядит так, будто никак не может чихнуть. — На чем? — На поезде, нет, это просто комедия, лучший алхимик империи, первый мастер клетей, легендарный заклинатель душ — не знает, что такое поезд! Дедуль, прошлое тебе уже все пятки оттоптало. — Разве души — не самый надежный проводник в прошлое? — загадочно отмечает Нозари, вспомнив наконец про второй рукав халата. К сожалению, он в нем запутался. — Как удачно, что у тебя ее нет! Вылезай в настоящее, то-то и видно, что у тебя все исследования с мертвой точки не двигаются. — Ты слишком юна, чтобы обладать прошлым, которое не могла бы отпустить. — Очаровательный комплимент. Бери с меня пример. — Неужто ученик обогнал учителя? — Пока только на временной линии, но еще не вечер, — скалится азартно Тоизу. Алые отблески играют на ее обнаженных зубах, окрасив серебро волос в красный. — Так и все-таки… — Да? — Зачем тебе во Флюмен, а? Горло перехватывает на вдохе, и мантия катится с плеч, шепча что-то шелестом шелка — о том, что не забылось, но никак не вспоминается. Растерянная улыбка — мерзлый блик — неприятно жжет губы. — Я не помню, — отвечает Нозари. Минутная стрелка смотрит на него с раскаянием. Она знает его самый главный страх — и все равно тихо щелкает по часовой.

***

Небо, надкушенный черничный пирог, мешается к Цепи малиновым вареньем. Марой задорно скачет через шаг, и Дэсма, глядя на него искоса, вспоминает себя в двенадцать. Кривится, явно пожалев. Ему уже давно не двенадцать. Марою, кстати, тоже. — Первая серьезная операция непревзойденного дуэта завершена абсолютным триумфом, — довольно заключает принц, тряхнув запальчиво головой — корона с нее наверняка бы скатилась. Звякает цепочка крохотных алых камушков на груди: амулет, который якобы ограничит душу от избытков энергии. Его Нозари передал через своего нового подручного; зашуганный беловолосый мальчонка врезался в Мароя, едва тот преступил порог дворца, протянул подарок, заикнувшись на слове «Высочество» не меньше четырех раз, и мигом исчез. Манеры ветерисов, привычки Трущоб, детская трусость. Марой мог только радоваться, что его снова не тискали у стены. Именно благодаря этой цепочке принц смог принять участие в собрании герцогов. — Твой вклад в эту операцию поистине неоценим, — с иронией добавляет Дэсма. Заседание Сената, которое кончилось только-только, соответствовало по уровню сумбурности общим настроениям в империи. Состояние стресса и давления со стороны погоды, болезни, окружения, семей, цен и отражения в зеркале уже который месяц планомерно доводит герцогов до точки кипения. Причем у каждого она своя. Первым вспыхнул сам Маркэ. Киран, оперативно осадив Хастура, решила использовать это и закинула пару удочек прямо императору под нос: крючок в сторону Биатисса, еще пару — Яртоссу; под раздачу попали даже Волнагссы, хотя они не имели привычки влезать в ряды воюющих за влияние Хастура с Киран. Дэсма почуял реальную угрозу, когда глаза Второго советника недобро блеснули на флегматичный вздох Дария, и принял меры. — Можешь похвалить меня за сообразительность, — заявляет теперь принц, — я сразу уловил подтекст твоего пинка под столом. — Хвалить не за что, ибо как минимум три сердитых цыканья ты успешно пропустил мимо ушей. — Ой, притормози, ты такой остроумный, что совсем не оставляешь мне времени придумать ответ, — трагично ахает Марой, приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Советник фыркает, поддавшись красочной театральщине. Тогда, на заседании, после вежливого пинка, Марой, получив сигнал к действию, вскочил с места. Он провозгласил, мол, именем Его Высочества передает слово младшему Волнагссу, в связи с чем остальным следует придержать языки — под страхом смертной казни и все в таком духе, ах, ему борьба за власть тоже не особо близка. — Только… какие противозаконные группировки спонсирует Киран, я не очень понял? И откуда ты это знаешь? — Давай просто молиться, что сама Киран сейчас не задается такими же вопросами. Иначе у нас с тобой появятся проблемы. — Зная тебя, никаких проблем не предвидится, не надо лукавить. И все-таки из нас вышла отличная команда! Я даже проникся, знаешь. Брови Дэсмы вздрагивают, норовя сойтись к переносице, и он кусает губу. Мароя не обманешь — пылью колючей в глаза, — ведь он знает: так советник прячет улыбку. — Ага. Только я представляю в нашей команде как мозг, так и силу. — Ты только что назвал меня глупым? — Ты глупый, — говорит Дэсма, прекрасно зная, что шутит он не смешно. Однако Марой хмыкает весело и совсем беззлобно и даже попадает в шаг. — Не пытайся выглядеть умнее, обзывая будущего императора глупым. Дай мне хотя бы занять эту должность и совершить парочку фатальных ошибок, имей терпение… И вообще, я сам по себе являюсь не менее ценной единицей. В отличие от меня, ты совершенно не умеешь разговаривать. И доказал это только что. Дэсма почему-то решает молчать — вероятно, надеясь добиться комического эффекта или наоборот отчаянно виляя от примитивных хохм. — Кроме того, — не унимается принц, — что уж говорить о моей несравненной харизме и блистательной улыбке… Дэс? Что я вижу, неужели ты пытаешься затмить меня и на этом поприще?! Дэсма смеется, и улыбка у него действительно ничем не хуже той, которой щеголяет повседневно Марой. Пускай теперь имя этого трущобного мальчишки — Марой Мортат, сам себя он зовет специалистом по улыбкам Дэсмы Волнагсса. Знает, о чем говорит. Дэсма вообще редко смеется, но так — еще никогда. Однако в его смехе — ломаный механизм, что не смазывали десятилетие, — звенит больной надрыв. Как будто каждый раз, невольно растягивая губы, он — налет детской наивности, радости зыбкой, засевшей глубоко внутри под слоем шрамов, — вспоминает о чем-то. Принц, заложив руки за спину, кротко дожидается, пока его советник укроется вуалью мрачной суровости. — Практикуйся почаще, мой остроносый друг, — растроганно советует он. — Да что ты привязался к моему носу! — Не знаю, может, я просто завидую? Слегка сбитый с толку, Дэсма скользит взглядом с курносого профиля. Клонится неосознанно ближе и на глаз оценивает масштаб трагедии. Рыжие веснушки разбежались по щекам: их так и хочется считать. На таком расстоянии он через полупрозрачную рубашку — льготы великих мира сего — замечает, что рыжими точками у принца покрыты даже плечи; шея и ключицы — звездочки так и сыплются — точно прямиком из глаз. Хочется тронуть, трепетно кистью соединить, убедиться, что все они настоящие. — А ты завидуешь? — Нет. — Марой смотрит в серые глаза, и кончики их носов — рядом-рядом, почти на одном уровне. — Разве что росту, — медленно съезжает он в косую ухмылку. — Только… Совсем чуть-чуть. Дэсма отвешивает ему подзатыльник. Они идут весь этот путь вместе: от высоких дверей в круглый зал заседаний по зеркальному полу — трещинки неровными кругами по глади воды — к уцелевшему после взрыва балкону; совсем недолго, однако Марой рядом с Дэсмой светится так, словно тот ведет его короновать. Советник помогает ему затянуть золоченые тесемки мантии — драгоценные камни на концах тихонько звякают, толкаясь на каждом шагу, — затем подсказывает, с какой стороны и на каком расстоянии от Маркэ выходить к толпе, дает пару трезвящих наставлений и мимоходом убеждается, что за складками воротника пятна крови на его груди совсем не видны. А главное — не становятся больше. Иллюзия статичности — гладкая поверхность, тонкий лед — идет рябью, и Дэсма чувствует, как там, в далекой глубине, под толщей воды, что-то неумолимо меняется. Ворочаются необъятные массы. Кожа кроется мурашками от предвкушения волны, что снесет империю и сравняет Плато с Золищем. Единство подошло к концу. Далекий грохот Амы мешается к гулу голосов ритмичным аккомпанементом. Улицы полны зрителей. Солнце раскушено горизонтом — там, куда серое чудище только тянет щупальца, — и его лучи колют Мортатов острыми тенями, как битый витраж. Маркэ — поступь нетвердая — готовится держать речь, как всегда готовый, что она станет последней. А Марой — навязанное величие, которое пришлось впору, — смотрит на своих подданных. Шепчет невнятно самому себе, но как будто Дэсме: — Они презирают меня, — пока в голосе — восторг лихорадочным проблеском. — Даже хуже: они меня вообще не знают. Но все равно падают передо мной на колени. Простой люд в тени балкона соединяет кончики пальцев вокруг душ, складывая руки в знак признания власти Махра. Бровь Мароя дергается вверх, он быстро моргает. Скалится тонко-тонко, и Дэсма внезапно осознает: эта эмоция ему незнакома. Уж больно она… искренняя. Он вглядывается в черты, которые оттенены безобразным сверканием золотого, и спрашивает негромко: — Нравится? Дэсме просто любопытно услышать, как именно принц оспорит его теории. Но тот, вопреки собственным, этого не делает. Медленно ведет взгляд на советника. — Даже не знаю… И ловит упавшего без сознания императора.

***

— Маркэ не может сделать то единственное, о чем его просит все Плато. Он даже умереть нормально не может. Это же так просто. — Так подай ему пример, — тихо рычит Фальмир. — Очень мило, но нет. Ограничусь дружеским советом. — Когда это вы с Маркэ успели подружиться, не напомнишь? — интересуется Дэсма. — А вот тебе я могу посоветовать не цепляться к словам. — Я дико извиняюсь, — вклинивается Марой, — но речь вообще-то идет о моем близком родственнике? — Это, к слову, все еще спорно… Эйгар запинается, когда ему на плечо опускается ладонь. — Будьте так добры, — деликатно начинает Лаон, — принесите еще чаю. Страж, окунувшись в топкое смятение, тянется поймать тонкие пальцы. Однако Лаон вспархивает с места и никнет к Селин, сложившись с ней тут же плечами-локтями-взглядами, как две детальки пазла. Волны шелка их платьев — один многослойный наряд. — Это нечестно, — говорит Эйгар спокойно, — вы пользуетесь тем, что я не могу вам отказать. — Неправда, я просто хочу пить. — А теперь пользуетесь тем, что я не смею уличить вас во лжи. Лаон, кажется, ужасно хотел бы закатить сейчас глаза; воспитание ему не позволяет, и он только переглядывается с Селин. Та хихикает в ладошку над их пререканиями — но как-то неуверенно. Дэсма молча наблюдает за ними, уперев подбородок в замок пальцев. В его голове картинка тоже начинает складываться. — Тогда я скажу, что хочу ромашковый, — предлагает Лаон. — Снова ложь, — нервно усмехается Эйгар. — У нас позади сотня совместных завтраков, я по одному взгляду могу определить, какой чай вы хотите сегодня и сколько ложек сахара в него класть. — Даже я этого не знаю до последнего момента, — оскорбляется как будто Лаон, и ледяная скорлупа — видно стало лишь в этот миг — трещит и плавится. — Ну вот, я же говорил, что буду вам полезен. — Спасибо, что сняли с моих плеч груз невыносимой ответственности за выбор заварки, что бы я без вас делал… — А что, — встревает Фальмир, — если его желания не совпадают с мнением большинства? Эйгар выдыхает так, словно сейчас зарычит. — Твое мнение не учитывается. — Эйгар. Марой небрежно роняет бревно в костер перепалки: — Может, нам всем выйти и оставить вас наедине? — Что вы, — ровно произносит Лаон, — достаточно будет выйти одному Эйгару, — и снова впивается в своего стража. — Вы свободны. Тот все-таки торжественно салютует пустым чайником и исчезает за дверью. Взгляды всех присутствующих мгновенно стягиваются к его сожителю. — Что это с ним? — прямо спрашивает Дэсма и тут же поправляется: — С вами обоими? Лаон режется о многоцветье глаз, кротко сложив ладони на коленях. — А что-то не так? — Эйг сегодня особенно рехнутый. — Будем честны, он всегда немного себе на уме… — Нет, а знаете, что я подумал? — опять вырастает на пороге высокая фигура. — Что мне следует просить вашего прощения. Я погорячился, — объявляет Эйгар, нарочито пафосно, всему миру делая одолжение. — Я вовсе не желаю смерти Маркэ. Ведь если он умрет, место на троне займет Марой. — Я открыт для предложений, — Марой облизывает ложечку, не снисходя до зрительного контакта, слишком увлеченный эклером, — по какой статье судить семейку Бокруссов на этот раз. Лаон мягко вздыхает, и принц, пристыженный, осекается. — Эйгар, вы… вы снова уподобляетесь своему отцу. — Все равно до вашего мне далеко. Подтекстом самого стреляет на точке. Лаон долгим многоточием поднимает глаза — понимание в них всегда обретается легко, однако смотрит он на стража без всякого ожидания. — Подло, — говорит он. Эйгар выглядит так, словно сейчас взвоет: не то от злости, не то от отчаяния. Осторожно ставит несчастный чайник на комод, оттягивая неминуемое, оправдание формулирует на кончике языка, пока не дрогнут губы. Тишина течет по комнате и стынет, как густой цемент. — Вот опять. Вы явно не справляетесь, вам больно, я задел вас, ваш отец умирает, а вы давите из себя равнодушие и приветливость. — Торн умира?.. Высокие ноты удивления рвутся глухим ударом — Дэсма, кажется, нашел подзатыльники довольно эффективным оружием против Мароя, и тот смолкает. Фальмир, метнувшись в сторону принца, застывает, точно споткнувшись. Затем набирает воздуха сухим глотком. — Я бы с радостью ему помог, — и тон, с которым он брякает эти слова, вертит весь смысл с ног на голову. — Ты подарил мне чайник, — напоминает ему Лаон раньше, чем Эйгар успевает раскрыть рот, не смея перебить его, и вкрадчиво уточняет: — а теперь угрожаешь смертью моего отца? — Не беспокойтесь, я прикончу этого мальчишку раньше, — рявкает Эйгар. Дэсма закипает тоже, заражается общей напряженностью: — Это не твой отец и не твоя проблема, Эйг. Возьми себя в руки уже. — Отец не мой, но проблема более чем моя, — цедит Эйгар. — И станет вашей, когда Лаон бросится обрывать род Биатиссов. Я просил тебя — лично тебя — указать на это во время заседания. А ты просто проигнорировал тот факт, что число герцогов снова вот-вот сократится. — Так красиво жаловаться на то, что твой наниматель в очередной раз ушел в запой, пока империя крошится в муку, — это еще надо додуматься. — Ага, я как-то не додумался, что все вы здесь слепые эгоисты. Лаон и Селин синхронно утихомиривают своих цепных псов. Ошейник безбожно душит, но спорить с его волей — играть против собственных правил, поэтому злоба из глаз Эйгара испаряется в ту же секунду, как натягивается поводок. Дэсма с отстраненным видом складывает на груди руки. — У меня сил уже нет с этим цирком на выезде, я больше не могу, честное слово… Марой прикидывает, смог бы он вызвать у своего советника более красочную реакцию, дерни он тяжелую цепь. Принц не уверен насчет Первого, а вот Второй советник с самого начала не вызывал сомнений. Фальмир мельком косится на него, ждет команды, и голос в голове Мароя кусает язык. Селин цепляет Дэсму за рукав: — Ты его провоцируешь, пусть поговорят спокойно… — В самом деле, — добавляет Марой, — брали бы пример с Рлим. Рлим, вытянувшись вдоль дверного косяка, ковыряет кончиком кинжала между зубов и гнет белую бровь. — Что? Извините, я задумалась. — Видали? Она хотя бы думает! Рлим не слишком интересуется детской возней — до тех пор, пока в нее не лезет Фальмир. А он тем временем только планирует вмешаться. — Ноден отличился больше, он вообще не явился, — замечает герцог, едкости в тон напустив. Тут голос подает Дэсма: — Да, кстати, где он? Вы же вроде как вместе? — Я сейчас здесь, а он — нет. Значит, не вместе. Понятия не имею, — флегматично пожимает плечом стражница. Она случайно распорола десну: под языком оседает неприятная горечь. — Хитрые женщины, — шипит советник — и отвлекается на новый выпад Эйгара. Рлим глотает вязкую кровь, а во рту тут же сохнет при мысли о взгляде, каким провожали ее сегодня желтые глаза. Этим утром Нодену, кажется, было весело. Хотя, может, самому Нодену так не казалось — однако он явно развлекался, пытаясь подсечь стражницу так, чтобы она рухнула обратно в кровать, пока сама она отвешивала ему пинки, гоня из постели прочь. Постель, правда, принадлежала Нодену, но ведь и должность капитана императорской армии — тоже. Ах да, взгляд — Ноден смотрел тогда на Рлим так, словно ему принадлежала даже она. — О, не говори мне о моих обязанностях так, будто я должен их выполнять, — ворчал он, а она в это время занесла над головой подушку. Когда он рассмеялся, парируя удар, в груди обожгло по ребрам что-то, чему Рлим не смогла дать названия. Что-то, от чего пересечение взглядами ощущается настоящей дуэлью на мечах. Одной из тех, где победитель определен заранее, а сдаться значит нечто большее, чем проиграть. Судорожно жмется сердце, пальцы немеют и во рту сохнет так же, как от воспоминаний часами позже. Даже имя Нодена всегда приятно катится с языка. Как режется звучно голос только-только настроенной гитары, как первые ноты мелодии, задорной импровизации; полтакта — и льется в буйном ритме песнь лесного бога. — Ты отвратительный бездельник, Ноден, — сиплым со сна голосом выдала тогда Рлим, не придумав ничего лучше. — Самые приятные слова, которые я от тебя слышал. Удивишь сегодня еще чем-нибудь? — Пока что удивляешь только ты. Я-то думала, ты с первым лучом солнца вскакиваешь и верным псом несешься к хозяину… Одно бесконечное мгновение Ноден просто держал в объятьях подушку, глядя на Рлим с каким-то чужим ожесточением. Потом метнулся вверх, повалил ее на кровать и подмял под себя. Замер, лишив воли двигаться тоже — за шею схватив обеими руками. В хватке этой не было угрозы или обещания, она, скорее, просто — была. Как будто Ноден сам не знал, что собирался вложить в свой жест, когда пережал тонкое горло, не успев моргнуть. — Отпусти, — тихо приказала Рлим. — Доприказывалась уже. — Больно. — О, — впечатлился капитан, — а мне-то как, знаешь? Почему ты… Пламя, почему ты не можешь быть просто… нормальной? — низко хрипел он, и рыжие пряди щекотали кожу, оставляя шлейф предательских мурашек. На его нижней губе темнела полоса запекшейся крови. Рлим раскусила ее прошлой ночью. — Да потому что ты меня ни во что не ставишь. Его глаза стали совсем темными — выжженное поле, что перекрыла тень черного дыма. Пальцы дрогнули, вмазав следы. — Я… Ноден рвано взвыл: Рлим лягнула его коленом в живот и тут же змеей скользнула прочь. Когда он с рыком потянулся следом, она ударила его локтем в висок. Вскочила на ноги, распаленная, взъерошенная, и приготовилась целиться в лицо. Ожидаемой атаки не следовало: Ноден уронил голову в ворох подушек, опустив открытые ладони. Вздохнул глубоко и протяжно — вставать за ней он больше не собирался. — Научись уже быть честным хотя бы с собой, — проговорила Рлим, кинула на плечи форменный плащ и бесшумно затворила за собой дверь. Воротник плаща теперь надолго останется поднятым. Рлим ведет ладонью по шее, и под пальцами распускается слабой болью пунцовый букет синяков. Она не знает, когда они сойдут, — знает, что сама уже сошла с ума. Чуткое касание ко второй ладони — и она резко вскидывается; ногти проезжаются по коже, оставляя поверх синяков бледные полосы, когда она отдергивает руку. Фальмир шатается от нее и круглит испуганно глаза. Смотрит снизу вверх — наивность отверженного ребенка, — сопит досадливо и ковыляет к выходу вслед за остальными. — Говорю же, — вздыхает Рлим, — задумалась. Но Фальмир уже торопится догнать Мароя.