Искры над водой

— Мне жаль, — повторил Дарий безнадежно. — Почему? — Мне очень жаль. Правда, жаль. — Это не ответ, — исступленно хрипел Дэсма, с трудом цедя слоги сквозь зубы. — Я спрашиваю, почему? Дарий смял пальцами виски, молча, не двигаясь с места и не поднимая взгляда на сына, закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и Дэсма мог посчитать до десяти синхронно с ним, но это все равно бы не помогло. — Ты… поймешь это потом. Когда придет время. — О, разумеется. Еще скажи, что я еще слишком мал, что все это для общего блага… — Нет, Дэсма. — Горечь срезала его лицо морщинами, исказила лицо. — Это для твоего блага. Сухая истерика свернула Дэсму ударом в живот. Он медленно сполз по стене, трескаясь по швам, душил нервный смех ладонями, пока на языке клокотал хохот. Ногти оставили на скулах кривые багровые дорожки. — И как я не догадался? — плюнул он надрывно. — Сказки про целебные мази, предупреждение ранней седины, — передразнивая, — ей пользуется сам император… — Черные ресницы трепетали, пальцы в волосы впились, оттягивая, будто надеясь парик снять, и Дэсма, снова на ноги вскочив, рычал: — Ну и бред. Император никогда не был для меня авторитетом. А ты — был. Дарий смотрел на ключ, повернутый в замке кабинета, не смаргивая накатившей под веки влаги. — Наследный сын Первого советника — ветерский полукровка, — хохотал Дэсма, и смех этот был полон болезненного разочарования пополам с иронией. Рот разбился злобой — осколки: острые слова, рваные края губ. — Идиотская шутка судьбы, не иначе, даже не верится! О, мне страшно интересно, что бы сказала сейчас, — он грубо дернул со стены полотно, — она! Семейный портрет мятым комком упал между ними, как мертвое тело. Воздух наполнился пылью, от нее — наверняка ведь от нее — заслезились глаза. Дарий открыл рот, кадыком дернув, и беспомощно закрыл обратно, хрипнув, будто кашляя. А Дэсма все смеялся.

***

Полотно было сожжено — за все теплые ассоциации, которые с ним были связаны. Между отцом и сыном выросла грань чистого серебра, ослепительной и смертоносной лентой реки, черным провалом бездны. Те двое слуг, которые годами красили наследнику волосы, были изгнаны из поместья со внушительной компенсацией, призванной купить их молчание, по требованию самого Дэсмы. А потом убиты — по прихоти Нодена: капитан по-своему определял заботу о будущем. «Палач Волнагсса» — так назовут Нодена после, за казни, которые сам Волнагсс никогда ему не поручал. «Необходимая мера», — так повторял про себя капитан. Юанд коротко остриг Дэсму, не тронув лишь те пряди, которые были поцелованы белым золотом. Глубокая обида от предательства засела в животе кривым ножом — не переваришь и не вытащишь, и ржавчина с лезвия, что настоялась на яде из уважения и доверия, травила мысли Дэсмы. Это был акт протеста, прямая демонстрация, долг за месяцы и месяцы лжи, пропитанной запахом табака и корицы, — так будущий советник начал готовиться к своему дебюту за восемьсот двадцать семь дней. «Наследник Первого советника — ветерский полукровка!» — и собственный голос в голове почему-то звучал совсем чужим. Волосы поделены неровным контуром, опалены дуальностью огонька в кристалле. Губы надломлены отвергнутой детской любовью. Сжаты тонкой полоской. Дарий больше не трепал Дэсму по голове, не заглядывал с пожеланием доброй ночи, когда гасли последние свечи, напоминал лишь окна закрыть да спуститься к ужину. Забота о будущем советнике стала привилегией Юанда и — когда тому было позволено — исключительным правом Нодена. Когда позволено не было — в первую очередь Юандом, — капитан наблюдал издалека. Как жестче становились пряди, как грубели черты и фразы, как острились скулы и мышцы крепчали, как сменялись черточки на дверном косяке. Их он оставлял сам: отсекал по темному дереву кинжалом, прижимая к стене черную макушку, а потом царапал цифры. Они менялись стремительно, и месяцы исчислялись эсами: роста, белоснежных волос и пропасти между поколениями. Неглубокой совсем — но ширящейся вслед за гордо расправленными плечами. Ноден уже видел это однажды, и нотки ностальгии на языке — цепкая хватка на шее. — Это похоже на сон, — сказал Дэсма, — который как будто помнишь, хотя уверен, что забыл сразу после пробуждения. Юанд чуть склонил голову в знак солидарности, и угольные волосы защекотали Нодену икры. — Сатит назвал это… — Он покачал коленом, воскрешая в памяти тексты, которые по официальным отчетам давно сгинули в огне, и ткнулся коленом в бедро Дэсмы, пригретый теплом чужого тела. — Да, генетической памятью — как инстинкты, только, хм, тоньше и изящнее, наверное? Это подтверждает тот факт, что мы неосознанно заложили города там, где тысячу лет назад жили Иные. А еще то, что мы в какой-то степени повторяем их путь развития. Если судить по тем останкам, которые сходят вместе с лавинами с Цепи. — Этим удобно объясняются условности нашего языка… Например, то, что мы знаем, что такое море, хотя никогда его не видели. — Именно! Сатит еще… Ноден неслышно вздохнул, и лохматые черные головы, что устроились по обе стороны от него и врезались меж ребер бескрылыми лопатками, медленно поднялись и опустились, не прекратив увлеченно чирикать. Типичный выходной капитана императорской армии: рассеянно слушать заумную болтовню дворянских детишек, поить их сладким чаем и баловать байками с войны, предварившей неминуемое Единство — хотя сам на нее опоздал на три жизни, — а потом вдруг вскинуться страшным зверем и щекотать их до полусмерти, чтобы только заливистый хохот под потолком звенел и подушки летели на пол. Чуть после — доблестно исполнять работу этих подушек. А затем — пересказывать события дня их отцу, глядя исподлобья невыносимо грустно, но — грусть эта по чужой тоске несравнима с тем, чем из раза в раз встречали его глубокие серые глаза. О, он уже видел это однажды. Дэсма бурно жестикулировал, тыкая Нодену локтем в бок, и глаза его горели. Мучительно похожие на глаза Дария, но пока чистые, как пустая душа. Они лишь предвкушали мутную пелену тумана, которая — Ноден был почему-то уверен — обязательно придет с возрастом. Ему редко доводилось глядеть на себя в зеркало и слишком хотелось ошибиться. — Это мне Нод рассказал! — авторитетно воздев палец, покивал Дэсма. — А он, дурак, поверил, — охотно подтвердил капитан. Юанд расхохотался, спиной откинувшись на твердый живот, пока Дэсма сердито хохлился, маленький вороненок с белыми перьями и крыльями такими, что способны обнять весь мир. Но вот обхватить Нодена поперек груди — нет, то была задача посложней. Сам Ноден, к счастью, щекотки не боялся. Юанд, впрочем, не собирался его пугать: угрожать капитану, первому человеку во всей военной структуре империи, ему, потомку вымершего графского рода, было нечем. Как минимум потому, что свои выдающиеся способности к манипулированию информацией по отношению к горцу — зная о его прошлом — он пока не применял. И несмотря на все это — тогда Юанд был страшен. — Ты знал? Ноден упрямо делал вид, что не уловил сути и не принимал теперь претензий. Изумление напускной искренности, разведенные в стороны руки, как будто в поражении, однако на шаг ближе ступи — и капкан сомкнет свои челюсти на твоем хребте. Ногти совсем короткие, но даже они — точеные клыки. — Ты знал про его волосы, Ноден? — с нажимом повторил Юанд. У него было преимущество: пять лет назад они поклялись на мизинчиках. — Нет. Нет, конечно. Я не знал, я в таком же ужасе, как и Дэс, — капитан поднял ладони, белый флаг — блеск лезвия гильотины, а затем прибавил запоздало: — правда. Юанд глядел на него пристально: взгляд цепкий, внимательный, — Дэсма учился этому у него, не так ли? — острый такой, что тоже сойдет за оружие. А потом скользнул золотыми глазами от выцветших желтых, к напряженной челюсти и двум свежим проколам на правом ухе, и все понял. Хотя знал: от очередной правды лучше никому не будет. А вот Нодену было чем ему угрожать. Просто незачем.

***

Звезды ложились в созвездия — говорят, их становится больше, — и те подернулись легкой дымкой. Такие погодные явления точно не предвещали катастроф, и Дэсма находил их очень красивыми. Особенно ему нравилось, как сквозь высокое-высокое марево тумана светили косые стрелы бликов, когда он воровал с носа Юанда очки; стекла толстые, забудешь на траве — и к полудню сожжешь целый лес, думал он. Сам Юанд в это время задумчиво щурился ввысь, словно надеясь поймать взгляд богов и стребовать если не подробных объяснений, то хоть какого-то знака. Однажды мимо пролетела комета, не уронив, однако, с сиявшего хвоста никаких подсказок. — Их становится все больше, — бормотал Юанд. Дэсма пожал плечами, стянув очки на самый кончик носа и занывшие глаза потирая. — Люди умирают. — Небо становится ярче от их мертвых душ, пока на земле они гаснут… — Может, мы сможем переждать мельницу там, наверху. А потом просто вернуться вниз, как упавшие звезды. Юанд посмотрел на него этим особенным взглядом, дорисовывая мысленно в мути зрительного восприятия чужие черты. «Но я не хочу» здесь звучало бы ужасно глупо, и страх — в порошок стирать не кристаллы душ, но сердца точить паразитом до белесой пыли, — еще не прыснул в его разум яд. Корни — наверняка, едва он заманил страх в свои мысли, туда, куда не пускал Дэсму. Возвращаясь домой, они молчали об одном. Дэсма не собирался лезть не в свое дело, не собирался, в первую очередь, в принципе копать в чужих личных вещах и самому закапываться глубже. И ему точно было чем заняться, но — когда листы бумаги, что пестрели сомнительными конспектами напополам с рисунками, начали липнуть к каблукам, генеральная уборка из перспективы выросла в срочную меру. Он с видом хранителя вселенской мудрости — ею же на треть убеленный — собрал листочки в стопку, скрепил булавкой, не забыв первой страницей вложить суровое замечание, и открыл верхний ящик. С благими намерениями и без всякого умысла — заглянул внутрь. Листочки посыпались вновь. Оба хорошо понимали, что у Юанда не хватит духу прибегнуть к таким мерам. Ведь это ужасно больно: когда острыми краями таблетки дерут кожу, застревая одна за одной в узком от паники горле, когда горечь эликсира оседает жжением на языке и слезятся глаза, когда живот прошибает такой болью, что не получится даже кричать, а кровь сворачивается прямо в венах, обрывая сердечный ритм на раз-два-три, и не скажешь точно, от чего именно умираешь: от страданий или все-таки от самого лекарства. Едва ли Юанд решился бы убить себя. И тем не менее он методично собирал их у себя в тумбочке. Крохотные дозы, что призваны однажды стать смертельной. Своеобразная воздушная подушка — и сублимация полного бессилия перед лицом грядущего. Дэсма не мог придумать, как поговорить с ним об этом, с единственным человеком, чьи чувства имели для него значение и чье хрупкое душевное равновесие хотелось беречь ценой собственного. Весна звонко вскрылась треснувшим льдом. Она вспорола хрустальные вены, утренней росой опала на землю, отчаянно зеленела, пока бутоны лепестки роняли, а потом укуталась снова снегом, и Юанд легко болтал об устройстве вселенной и рыбе с прошлого обеда, о седых полосках в бровях Нодена и бессмертном величии Сатита, о звездах и созвездиях — и тираду о вреде суицида для здоровья уж никак не получалось не вклинить между насмешкой нежной и хитрым прищуром. Запасы Юанда тем временем росли. И страх начал сочиться сквозь крепко сомкнутые в улыбке губы. Дэсма собрал все свежие газеты в доме, скомкал и швырнул в огонь. Весь день не спускал с друга глаз, приставал до навязчивости — с глупостями такими, что стало подозрительно. Бросился щекотать его с воинственным кличем, стоило в дверях показаться Дарию — тот был взъерошен новостями об очередной ужасающей вспышке и только вздрогнул. Нодена Дэсма вовсе не пустил за порог. Он был уверен, что одержал победу и на этот раз, когда день наконец подошел к завершению. Однако оказалось, что бояться стоило ночи. Они накрылись одеялом с головой, кинув краешек на изголовье. Спрятались в шалаш, тесный и сумрачный, убежище на краю Плато, где каждое слово — личное и сокровенное, а каждая улыбка — самая искренняя. Чужое дыхание — обжигающее до тревожного, до неправильного даже, но это неважно, пока в мире существуют только они двое и тихое мерцание их душ, что сталкиваются иногда случайно и пышут с новой силой. Дэсма щебетал о недавно прочитанной книге и тщетно ловил взгляд золотых глаз. Слишком боялся узнать, что Юанд ему скажет, если он позволит вставить хоть слово. Юанд накрыл его ладонь своей и притих, глядя, как сплетаются их пальцы. Дэсма подавился душным воздухом. Умолк, не смея перебить столь громкое молчание. И тогда Юанд сказал: — Ди, если я… — О нет, Ю, — слабо запротестовал Дэсма. Он знал, к чему это ведет. Вымученный чужим мандражом, советник меньше всего хотел слышать то, от чего бежал не только сегодня. Все дни стали как будто одним. Затянутый вдох перед выстрелом, полет спущенной стрелы, гром. Смотреть на волну, что дыбится до небес, и слушать, как подбирается для крика море. Они знали, что такое море, хотя не видели его никогда. — Если я заражусь, убей меня до того, как я начну чувствовать боль, Ди. Он не сказал: «Побудь со мной». Он не сказал: «Не подходи ко мне, ты тоже можешь заразиться». Он не сказал: «Я не хочу умирать один». «Я вообще никак не хочу умирать», — вот, чего он не сказал. Дэсма не ответил: «Хорошо». Он вообще ничего не ответил, сердце ухало прямо в горле, сыпало суматошно дробью по клетке, на полуслове застряв, и тормозило выдох. На миг он поверил, что умрет первым, но знал, что это не так. Советник смотрел на него разбитым взглядом. Проблема была в том, что он тоже не хотел, чтобы Юанд умирал. Тем более от его собственных рук. Полночь пришла неслышно, ступая на самых носках, подкралась глухими разговорами к двери, стекла ленивым воем вьюги и лунной дорожкой легла на подоткнутое одеяло. Задула свечу, хлопнув тихо окном. Под ее ногой скрипнула половица — и тогда Дэсма понял, что это была не ночь. У гостя был низкий кашель и клубы дыма в глазах — краешек длинного фрака мазнул по постели, ласка в неосознанных случайностях, — а еще у него был спутник. Последний слишком хорошо научен был не выдавать своего присутствия малейшим звуком, а потому Дэсма вздрогнул от бархата голоса, чем чуть не себя разоблачил. — Навевает воспоминания, — шепнул Ноден, и слова скреблись сквозь зубы почти хрипом. — Ты не хуже меня знаешь, что их история закончится иначе. — Эй, разве наша уже закончилась? — Ноден… Дарий вел ладонью по плечу сына, совсем невесомо, боясь не столько разбудить — поверить в ту нежность, которая голову кружила и за долгие месяцы цедилась к кончикам пальцев. Дэсма отчетливо мог представить его взгляд в тот короткий момент. Он затаил дыхание. Уставился широко раскрытыми глазами в полумрак, который развенчал косой свет луны и ослепительно-яркие вспышки тоски в сиплом голосе. Юанд прямо перед ним тихо вздохнул во сне, дрогнув длинными ресницами. — Если мальчишка заразится… Нод. Капитан сглотнул и упавшим голосом спросил: — Что?.. — Путь он не будет страдать, хорошо? Наверное, Ноден резко повернулся. Забегал отчаянным взглядом по исчерченному морщинами — не возраста и не смеха — лицу. Наверное, горечь исказила его черты, смяла переломом брови, потом линию рта, и он, кажется, вцепился рефлекторно в кончик плаща. Дэсма не мог сказать точно — он был обращен к капитану спиной, но даже смотри он на него в упор, ничего бы не увидел, позабыв моргать. Что бы ни отразилось тогда в глубине желтых глаз, голос Нодена треснул красноречиво. — Я тебя понял. Я… все сделаю. Однако без страданий обойтись не вышло.

***

— Дэс, пожалуйста, отойди. — Дэсма, ты заразишься и тоже умрешь. — Я умру! — Ю, постой… — Дэсма! У Дэсмы ноги подкашивались, точно уже собрались ронять в могилу, но он упрямо заставлял себя держаться, едва не падая, и медленно близился к Юанду. — Дэс, Дарий прав, — просил сзади Ноден, — подойди сюда, оставь это мне, ладно? Дэсма обжег его яростью, и на челюсти капитана от напряжения вздулись жилы. Дарий в бессилии скрежетал зубами. Гостиная в ту минуту принадлежала не ему. — Ну, что такое? — ласково позвал Дэсма. Он потянул Юанду открытую ладонь и сел рядом с ним. — Как ты не понимаешь! Я еще не успел! Я не успел ничего сделать, я не могу умереть, зачем я жил тогда, Ди, пойми! Юанд метался в истерике, его слезы — водопадом, в уголке губ собралась кровь. Он прижал руки ко рту, глубоко задышал носом, захлебываясь в словах. Под ногтями остались чешуйки сошедшей кожи. Щеки пошли трещинами — словно тысяча ресничек осыпалась и легла узорами на белом-белом лице. Дэсма взял его в ладони, заставляя смотреть на себя — и в ту же секунду об этом пожалел. — Эй, — вновь подал голос Ноден, — ты не обязан делать что-то важное, чтобы оправдать свое существование… — Ю, я важен для тебя? — тихо перебил Дэсма и склонился ближе. Юанд быстро заморгал, неловко утер золото глаз: оно тут же вновь замутилось поволокой. — Что? Да, Ди… Но это совсем другое, это не значит… Тонкий голосок скакнул на коротком всхлипе. К подбородку сбежались розовые ручейки: кровь мешалась со слезами, со слюной, расписала его мягкими мазками, наметив последний портрет. Дэсма не хотел запомнить его таким, однако другим, видимо, больше не увидит. — Нет, Ю, послушай. Ты успел сделать кое-что очень в-важное… Губы схватило судорогой, и он жмурился изо всех сил, лишь бы не рыдать вот так — стоя на коленях перед самым дорогим человеком, которому осталось не больше пары суток, но который — все еще живой. Он не хотел хоронить его раньше времени, но время уже пришло. Дэсма качнулся и обнял Юанда. Уткнулся в изгиб шеи, и тот задрожал, когда горячую кожу обожгло чужими слезами. Тихонько завыл. Дарий что-то кричал — в ушах шумело, и в шуме чудилось — шелест Амы, громкий смех, шорох одеяла и шипение угасших под пальцами свечей, — «да как ты можешь, это же так больно, дурень, ожог останется!» — ожог остался, и больно на самом деле до сих пор, — вопль незнакомой женщины, — а Ноден по его команде бросился вперед, намереваясь их разнять. Не думая ни секунды — палач Волнагсса неизменно принимает сторону того, кто всегда от него отворачивается. В шуме чудился шепот злобы. Дэсма вскочил и заслонил Юанда своим телом, будто верил, что способен взглядом остановить капитана. Почему-то у него даже получилось. — Не смей! Ты не тронешь его! Под лопатками горели следы ладоней — белые черты, как от песка, — и всю спину от этого сводило просто чудовищно. Ноден неловко подался вперед, изобразив строгую решимость. Он тогда еще только учился этому: кусать изнутри щеки и держать уверенно голову, пока на самом деле все внутри — в клочья и в кровавое месиво. Дэсма скалился, как раненый зверь, защищая последнее, что у него осталось. А потом схватил Юанда за руку и побежал с ним прочь. Ноден повел плечами, избавляясь от пут оцепенения, что едва до сердца не добрались. Дарий в это время возмущался, на дверь указывал, требовал следовать с ним за детьми, позаботиться об обоих должным образом. О каждом по-своему. Капитан вдруг взял его за локоть и развернул к себе. В глазах Дария — чистый ужас. — Дари… Советник застыл, бегая взглядом по загорелому лицу, сталкиваясь лихорадочно с желтой радужкой, что тускнела под гнетом смерти, которую несла не она. Его вмиг парализовало страхом того, что во всех красках отобразила воспаленная фантазия. Иногда это было смешно: ты не обернул осколки тканью, теперь они обязательно где-нибудь вывалятся и кого-нибудь поранят; ты уложил ножи в шкафчик вверх ногами, теперь кто-то из нас обязательно порежется; ты не погасил свечу и потом обязательно ее уронишь; ты укусил меня в шею, и теперь все подумают что-нибудь странное, в самом деле, не будь таким дураком. Смотреть на него теперь было невыносимо, и Ноден опустил взгляд на кристалл души. — Если он мог заразиться, это уже произошло. Дарий рвал бы на себе волосы, если б капитан его не держал за локти. — Ноден, Нод, прошу тебя. Пожалуйста, не дай ему убить его, отпусти меня, Нод… Нод, слышишь, я умоляю тебя, Нод… Горец послушно отнял руку, и советник вздрогнул, словно ждал освобождения кинжалом в душе. Подушечкой большого пальца Ноден стер слезы, которые набежали в краешки серых глаз. Провел мягко по скуле. Грустно улыбнулся, а Дарий чувствовал, как вскрыли грудную клетку и сжали сердце. — Хорошо, Дари. Хватка разжалась — не на сердце, — Дарий упал на колени, не в силах вынести разом свалившийся на него кошмар. Ноден не стал его ловить: дверь за ним уже хлопнула. — Мне больно, Ди, — отрешенно выговаривал Юанд, когда они бежали прочь из поместья. Туда, где приносили клятвы, тайны раскрывали и строили планы, туда, где разрытая могила детских грез чернела сходившим снегом. Стылые слезы морозили щеки, катились за ворот, горло жало холодом, который горячими рыданиями хотелось откашлять, вытопить, освободить. Дэсма заставил себя сосредоточиться на ускользавшем — нет-нет, он просто надумывает — тепле чужих пальцев, пусть и не ощущал уже онемевших ног. Юанд вдруг потянул его на себя, чуть не свалив в сугроб, и тогда Дэсма обернулся. Белесая крошка, которая сочилась через несколько клетей, липла к дорожкам крови на рубашке. Она была так похожа на снег — словно он просто под снегопад угодил, и сейчас в нос полетит снежок. В носу и правда щипало. Юанд шатнулся, как подстреленный, и Дэсма поймал его в объятья. Он боялся всхлипнуть и потерять равновесие, пытался поднять его на руки, но только ткнулся безуспешно в угольную макушку. — Ю… — Он понятия не имел, что должен сказать. — Посмотри на меня. Тебе еще больно? — И холодно, — отозвался Юанд. — Но тут, — он уронил ладошку на грудь, — уже почти не болит. Его голос звучал так тихо. Он ведь совсем не был таким. Даже когда они поверяли друг другу тайны. Когда говорили со звездами. Прятались ото всех. По заснеженной пустоте вокруг несся порыв ветра — он толкнул их к земле. Вдалеке чернело высоким шпилем поместье, по другую сторону широким полукольцом раскинулся лысый и бесцветный лес. Еще минуту назад глаза Юанда казались ослепительно-золотыми на фоне монохромного Амниса, а теперь они меркли вместе с миром вокруг него, что сошелся в одну точку. Говорят, по весне природа оживает. Дэсме плевать было на природу. Он осторожно наклонил голову Юанда, когда тот зашелся в приступе кровавого кашля. — Это бессмысленно, — сложили едва различимо синие губы. Конечно, все это было бессмысленно. Дэсме хотелось впиться пальцами в серое небо и драть его напополам. Сыпать чертовы звезды к его ногам и рвать созвездия в клочья. Но он все равно трепетно переспросил: — Что бессмысленно? — Я не открыл лекарство от смерти. Не написал книгу. Не нашел Сатита. — Хрипы затесались между словами, и вслушиваться в них было физически больно. — Я просто умер. Это оказалось больнее мельницы. — Ты пока не умер, — еще более бессмысленно спорил Дэсма. Сердце глупо кольнуло, когда в затихшем голосе прорезался былой запал, во взгляде мелькнул острый ум, но теперь верить ему — не восхищаться и внимать, теперь верить ему — страшно. — Если не сделаю этого сейчас, буду умирать очень долго. Дэсма запоздало осознал, что слезы на щеках Юанда были его собственными, и торопливо попытался их смазать. Юанд с шипением отстранился. Снег оглушительно шуршал под ним. — Пожалуйста, Ди… Страдание его взгляда Дэсма различил боковым зрением: он широко раскрытыми глазами смотрел на чужие пальцы в своих ладонях. Замотал судорожно головой, отказываясь принимать то, что собирался делать. Чувствуя, как душа обращается в пустой камень; своя или чужая — он уже не знал. А потом отпустил руки Юанда и сжал рукоятку кинжала. Занес его над головой. Опустил. Он громко кричал. Он не слышал своего голоса. Юанд отправился искать Мормо в одиночку, на небеса — и там, прямо над головой Дэсмы, зажглась новая звезда. Но его собственная звезда уже погасла.

***

Взросление проехалось по Дэсме кривым серпом, грубо вспороло глотку, и звуки бурлили густой черной жижей, заставляя связки вопить. Белые волосы тянулись по спине все ниже, лились вдоль позвонков драгоценным серебром из-под уродливо обкромсанных вороных прядей. Губы сломал горький оскал, склера совсем красная — болезненные крики будили его каждую ночь, и он совсем не спал. Крики эти больше не принадлежали ему. Сам он боли не чувствовал. Его голос прорезался снова — плачем. Смолотый эмоциями, опав на стол отцовского кабинета, он заставил Нодена отступить на шаг, хотя хотелось уйти вовсе и никогда не возвращаться. Это капитану предстояло реализовать позже. Дэсма швырнул в него не то подсвечник, не то какую-то рамку, и Ноден инстинктивно поднял руку, защищая голову. Плечо свело тупой болью: туда Дэсма пырнул его уже окровавленным кинжалом, когда капитан нашел его в снежном поле с полуживым Юандом на руках и докончил начатое. Дарий двенадцать лет назад не мелочился и запустил в него стулом. Правда, и с ножом он тогда не бросался. Теперь Дарий бездействовал, скорбно голову опустив. Когда Ноден позвал советника по имени, морщась от вида его сына, тот рывком встал — кресло звонко скрипело, — и вышел из комнаты. Капитан, уязвленный, бросил Дэсме напоследок что-то грубое и неприятное, ранив не слабее лезвия. Еще один подсвечник врезался в закрытую дверь. Иногда Дэсма немного жалел, что не заразился тогда. Как-то так вышло, что Юанд одним своим существованием разрушил отношения Дэсмы с отцом, с Ноденом, с миром — даже с Мормо, маленький соблазнитель, что со смехом увлек его по темной тропе в чащу густого леса. Разжег там костер во славу Сатита, на котором сам же и сгорел. Словно поскользнулся на влажной ветке — и упал в черный огонь. Зима в доме Волнагссов так и не кончилась. Просыпаясь от ночных кошмаров, Дэсма слышал хруст снега. А Первозданный Ромб стал для Дэсмы пятиугольником. Одна из вершин беспрестанно колола его в самое сердце. Кулек с таблетками он уничтожил в первую очередь. Память о том, что Юанд планировал убить себя в случае, если Дэсма не сможет выполнить его просьбу, точно сломала ему пару ребер; лечиться от нее пришлось много дней. Потом нашелся листок с рисованными мышками. Он вдруг осознал, что никогда не спрашивал, как их звали. Следом в руки попала пухлая тетрадь. Кажется, ее владелец так не хотел с ней расставаться, что продолжал делать записи по второму и даже третьему кругу, сначала исчертив поля, а затем принявшись писать между строк. Можно было различить, как постепенно менялся почерк Юанда: от круглых завитушек, по-детски неряшливых, к косым узким буквам, на каждую из которых было затрачено ровно столько времени и усилий, сколько требовалось для минимальной читаемости. Самые свежие из них запечатлели заголовки книг, о которых Дэсма не слышал. Юанд не успел познакомить его с новыми находками. Дэсма, ведя пальцем по строкам, задумчиво хмурился. Некоторые из них были на ветерском. Следующие недели он провел в столичной библиотеке — не только пытаясь перевести шифры, но и раскрывая подсказки в самых разных книгах. Вскоре такая же тетрадь появилась у него. Еще через какое-то время он начал в библиотеке ночевать. Серебряная коса щекотала лопатки, пока глубокая душевная травма оборачивалась в манию. Природа по весне действительно ожила, но Дэсме было все так же плевать на нее. Тонкая ветка — почки уже лопнули — постучала в окно, качнувшись от ветра. Дэсма вздрогнул, очнувшись, и прикинул, как давно угасла последняя свеча. Под кончиком пера ползла чернильная лужица, слабо различимая в полумраке. Он поднял очин, не сводя глаз с россыпи почек по ту сторону стекла, и тогда догадался, что стучались вовсе не они. — Не оборачивайся, — шелестел глухой голос за спиной, — и слушай внимательно. Дэсма послушно окаменел, и только перо дернулось в сторону, оставив кривой шрам на листе. Мужчина сзади одобрительно хмыкнул. — Ты ведь хочешь познать тайны черного пламени и найти панацею от смерти? По ребрам прыгали мурашки, подсказывая: это не сон. — Да, — почему-то тоже шептал Дэсма. — И ты наверняка догадываешься, кто я такой, не так ли? Уязвимый и разбитый подросток легко поддался вербовке таинственного незнакомца. И когда он что-то сказал ему на ухо, закончив тихим «до скорой встречи», Дэсма сам не заметил, как перо вывело сухими царапинами адрес. Задержав дыхание, он резко обернулся. Мужчина, что удалялся в темноту, глянул на него через плечо, мгновенно ощутив жгучий взгляд. Хотя его лицо скрывала расколотая надвое маска, Дэсма готов был клясться: он улыбался. То, что Дэсма успел записать, он подписал сокровенным именем: «Сатит».