Искры над водой

«Ты свидетельствуешь прекрасное, когда не можешь поверить, что это создал человек — если это создал человек, — или не можешь поверить, что это создала природа — если это создала природа». — Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Стопка бумажек шлепнулась на стол и развернулась веером. — Я провел независимое расследование, — величаво сообщил Юанд. Дэсма заглянул в листки. — Тут мыши. — Ну, это я рисовал, не обращай внимания, у меня просто одна стопка для всех дел. Вот, смотреть надо сюда. — Он потыкал ногтем в строки и, поймав печальный вздох, смилостивился: — Ладно, я сам прочитаю! В общем… — Юанд пробежался глазами по записям, уголки страниц затирая, промычал пару нот какой-то мелодии. — Тут неинтересно, так… Одним словом, когда тебе исполнился год от роду, твои родители поссорились, потом судились, и Его Светлость выиграл дело, поэтому он забрал тебя к себе, развелся и оборвал все связи с твоей матерью. — Одним словом, — машинально повторил Дэсма. — Да, я знаю. — Ты тоже проводил независимое расследование? — округлил глаза тот, впечатав исписанный листок в стол. — Нет, у Нодена спросил. Или это считается? — Подожди, я думал, ты мне ничего не рассказал, потому что не знал! — Я просто не рассказал. Какое тебе дело? Исключительно логичный аргумент сразил Юанда наповал, и он, пожевав губу, с видом одухотворенного мудреца принялся высчитывать верный ответ. Затем он посмотрел на Дэсму сверху вниз и огласил свой вывод: — Мне было любопытно. — Он сгреб стопку страниц в охапку и задумчиво глянул в пустую чернильницу, где высохли два стебелька засаленных перьев. Выложил перед ней страницу с мышами, почесал одну за ухом. — Слушай, я вот чего не понимаю. А Его Светлость сам тебе ничего не говорил? Только Ноден? — Дэсма качнул головой, и Юанд помолчал секунду в тонком намеке на сочувствие. — Знаешь, я вообще сначала думал, что он тебе братом приходится. Или дядей двоюродным в крайнем случае. Или… — Мы просто дружим, — сказал Дэсма. Юанд смерил его долгим взглядом под многозначительное «хм». — Надо было его на том портрете рисовать, а не твою маму.

***

Говорят, у Нодена не было семьи. Говорят, когда-то Дарий был его семьей. Дарий говорит загадками, а Ноден — в основном глупости. — Зима уже кончилась, а ты все еще как зимняя муха ворочаешься, — фыркнул капитан, танцевальным пируэтом уходя от удара Дэсмы. — Даже твой малоподвижный друг давно оставил бы меня еще без пары пальцев. Эй, Ю, давай спускайся! Юанд восседал на скамье у границы тренировочной площадки, лениво потирая лезвие кинжала точильным камнем. — Я труженик ума, — гордо заявил он. — Поэтому не собираюсь лезть под меч. Это может быть больно. — Предпочитаешь страдать душевно, ясненько, — покивал Ноден, вовсе не издеваясь над бедным ребенком. — Не приставай к нему, — попросил Дэсма, изящно крутя меч в руке. И роняя его седьмой раз за пять минут. Страж удрученно развел руками. — Безобразие. Для кого я красил второе чучело? — Никто не просил тебя его красить, — резонно возразил со своего наблюдательного пункта Юанд. — Если бы они выглядели по-разному, это ущемило бы чувство прекрасного Дари. — А еще смотрелось бы несимметрично, — добавил Дэсма. — А еще в мире осталось бы на пару живых деревьев больше, — заметил Юанд. — В любом случае человечество скоро вымрет, и некому будет их рубить. Все трое трагично замолчали, проникнувшись идеей гибели мира и смерти всего живого. — Я назову его в твою честь, — торжественно прошептал Дэсма, подняв меч и кончиком его погладив чучело по плечу. Чучело важно промолчало тоже, принимая такую честь. Ноден ему сочувственно хмыкнул. — Что ж, тогда постарайся хотя бы отрубить мне голову.

***

Голова отсеклась легко и некрасиво хлюпнула. Юанд ковырял рыбу вилкой, подперев рот второй рукой и явно не планируя его открывать. Рыба гипнотизировала его мертвыми глазами. Зубчики противно скребли по стеклу. — Эй, куда? — встрепенулся он, когда мимо носа проплыла картошина. Дэсма торопливо ее слопал и уже тянулся за рыбьим хвостом. — Даже не думай! — Ты же не любишь рыбу, — чуть не подавился недоумением варвар. — В ней много фосфора, а он полезен для мозга, я обязан ее есть! — Дай мне шанс прикоснуться к твоей великой мудрости, — ехидничал Дэсма, под пылкую тираду успев стащить еще кусочек. Он, между прочим, готовил ее сам, почти без помощи слуг. Потому что кухарок в поместье больше не осталось. Только пара гувернанток еще жили в поместье, и они же зажигали свечи по утрам, вечерами терли пыль, ухаживали за герцогами: готовили ванны да стригли волосы. — Как мило, — уныло брякнул Юанд. Дарий с другого конца стола шуршал газетой, переворачивая страницу. На обращенной к детям стороне чернели страшные буквы. Дэсма проследил тяжелый взгляд золотых глаз, перечитал громкий заголовок третий раз за день, пожал плечами и снова обратился к чужой тарелке. Однако протеста он почему-то не встретил, так что демонстративно поскреб вилкой, призывая к хозяина к обороне. — Извини? — наугад бросил он, подозревая, что дело не в рыбе. Юанд глянул на него с тем странным видом, что случался с ним иногда, когда Дэсме приходилось напоминать ему про вечернюю молитву. И выглядел при этом безнадежно потерянным. — Ди, — тихо сказал Юанд, так, чтобы слышал только он, — когда все станет… хуже, вы ведь меня тоже выгоните? Но эхо — больная привычка, которая въелась по венам и стук сердца тушила — оно позабыло свой голос, — прокатилось по залу гулким шепотом, и Дарий уронил нож. — Что за глупости, — заворчал он, впрочем, не слишком обнадеживающе. — Хуже уже не будет. Юанд и ухом не повел: он пристально сверлил золотом сталь. Дэсма никогда еще в жизни не чувствовал более острой — лезвие звоном — нужды ответить хоть что-то. И все равно не мог сказать ничего. У горла — натянутые струны-лески, они впились шипастым ошейником и драли назад, а Дэсма зажмурился изо всех сил, не проронив ни звука. Он медленно опустил вороную голову, дрогнув кончиком непослушных губ. А потом наклонился к застывшему Юанду и шепнул — зная, как сделать это так, чтобы точно услышал только он: — Если тебя выгонят, я сбегу с тобой. Золотые диски превратились в полумесяцы и польщенно блеснули. Путы на шее разошлись речными змейками, пряча надежно клыки. Дарий, который наблюдал эту загадочную сцену, добавил: — Не беспокойся, Юанд. — Бархатная тоска его взгляда смягчилась, повеяло робким теплом с другого конца стола. — Ты давно уже стал частью семьи Волнагссов. И останешься ею навсегда. «Часть семьи», — смаковали высокие своды. «Навсегда», — вторил им внутренне Дэсма, и какое-то глубокое ощущение, которое не развернулось еще в чувство, отдалось в нем эхом отцовских слов.

***

Порой Дарий старался поддерживать вид образцовой герцогской семьи. Читал вслух Знаки, позволяя забраться себе на колени и пальцем водить по затейливым буквам. Трепал по волосам перед сном, держа ладонь чуть дольше, чем нужно для того, чтобы просто выразить родительскую заботу — тоскуя мимолетно по временам, когда был больше похож на своего сына. Даже нанял Нодена преподавателем по фехтованию. Однако все чаще советник запирался в кабинете, устало отмахивался, избегал подолгу смотреть в глаза и забывал желать доброй ночи. А когда Дэсма, увешанный одеялами, притаскивался к нему сам — Юанд кротко топтался на пороге, сжав подушку, которую друг уронил по пути, — то лишь напоминал гасить на лестнице свечи и не оставить распахнутым окно. — Что я делаю не так? — задавался вопросом Дэсма. — Ничего, — отвечал ему Ноден, понимающе ломаясь грустной улыбкой. — Он просто… такой. «Может, и я просто такой, — думал Дэсма. — Такой, какой ему не очень нравится». Может, он просто таким родился — слишком похожим на мать, или слишком похожим на самого отца, или недостаточно похожим на Нодена. Или слишком старающимся походить на него. Он не знал. Ноден на это ничего не говорил, ведь Дэсма своих бесчисленных догадок не оглашал вслух, и свечи гасли в коридоре, и, скрипя, запиралось окно. И маленький герцог старался, видимо, недостаточно. Это случилось немногим после того, как в доме Первого советника появилась новая душа: Дэсма даже позволил Нодену обнять себя, толкнуть легко в затылок, чтобы мокрым и шумным носом уткнуть в плечо. Съежился весь — крохотный зверек, немножко потерявшийся. Вмял мордочку в изгиб широкой ключицы, будто слезливые глаза можно пережать, как открытую рану. Ноден не был уверен, имеет ли право обнять его: он, попавший под горячую руку — жгучие слезы и признания, душа бесноватым огоньком на груди, — и не сумевший подобрать верных слов. Это был тяжелый день. В горле клокотало горечью, сухой, колючей, и капитан прижал его к себе. Если не ради него, то хотя бы ради себя. — Он меня ненавидит, — мямлил Дэсма, судорожно впившись пальцами Нодену под лопатки. Черные волосы страшно растрепались и во все стороны торчали, как у лохматого птенца — он словно из гнезда выпал. Ноден осторожно пригладил жесткие вихры, но те оттопырились вновь. Тогда страж просто накрыл их ладонью, и вороная макушка спряталась в его руках. — Ну и бред, Дэс, — добродушно мурлыкал он куда-то в висок. — Дари тебя… — Нет, ты не понимаешь! Ненавидит!.. «Ого, — подумал Ноден с гордостью, — только говорить выучился, а уже старших перебивает». — Если бы он тебя не любил, — возразил капитан, — то не терпел бы меня в своем доме. — Ты вообще ни при чем, — всхлипнул Дэсма, дрожа всем телом, маленький еще совсем, — он даже… Он даже Юанда взял, потому что хотел другого сына, а родился я, да? Острые коленки упирались стражу в живот, но больно от этого не было, только почему-то очень хотелось смеяться. До истерики, пожалуй. — Да! Он ведь такой!.. — Дэсма вскинул ладошки и с силой обрушил обратно; страж даже не шевельнулся. В его голосе не было зависти или обиды — сплошное восхищение. Зависть и необъятная грусть. — Да если бы я был им… Если бы я был папой, я бы тоже… — Ничего себе, — удрученно уронил Ноден. — Ты настолько ничего не понял. Дэсма поднял мокрое лицо, некрасиво облизанное слезами. Уголки его глаз уползли вниз, брови сломались кривой диагональю. — Так объясни! Ноден устало вздохнул. — Да любит он тебя, балда, что тут еще объяснять?

***

— Ты не скучаешь по своим? — спросил как-то Дэсма, ворочая кочергой поленья в камине — последний раз в году. Юанд рассеянно складывал из тетрадки птичек и запускал в огонь. — Кому — своим? У меня только папа остался. — Ну, по папе. Не юли, — буркнул тот, и следующий журавлик прилетел ему в висок. Сломал бумажный носик в пятачок. — У тебя же была семья. — А теперь появилась новая. Дэсма вежливо помолчал, пока от пяток в живот — и вверх разливалось мягкое тепло; потыкал мерно трещавшие деревяшки, которые его сопение сводили в тишь. Украдкой поднял голову — опасаясь очередной воздушной атаки. — Тебе никогда не хотелось вернуться? — С чего бы, — пожал плечом Юанд. На полупрозрачной коже отражались всполохи рыжины. — Тут ведь столько всего! Целая герцогская библиотека, чернила трех цветов! Секретные соглашения валяются по углам, государственные тайны в мусорках! К тому же рыба три раза в неделю. Нет уж, если я отсюда и выйду, то только, — он сглотнул, помотав головой, — ногами вперед, не знаю. — Или со мной, — напомнил Дэсма. Юанд смял птичку в кулаке и бросил комок в камин. — Куда ж ты денешься! Бумажные крылья резво ощипало пламя. А на улице — вода; буйная, она грязными разводами царапала по камням узоры, сбегала к Аме черной сажей и пятнами бурой крови. Снег таял стихийно, белесые шапки ползли по косым крышам и бросались вниз, хлюпали под ногами топкой кашей — доведенные до самоубийства и развалившиеся по земле трупами, которые, в отличие от человеческих, никто не спешил убирать. Эти трупы, впрочем, с каждым днем становились теплее: солнце начало пригревать. Однако в окна как-то не смотрелось. Что-то неуловимо-невидимое изменилось в Юанде. Как будто щелкнул замок, еще не открывшись, и полукруг дужки вот-вот скользнет из паза, явив миру что-то обязательно нехорошее. Дэсма вглядывался в его курносый профиль, старательно подбирая ключ, но каждый раз мазал мимо замочной скважины. Юанд вытянулся в кресле, закрыв глаза руками и мелко вздрагивая с тихим писком каждый раз, когда Ноден касался его коленки смоченной йодом ваткой. Утром они отправились бить подтаявшие лужи, и Юанд — который не привык равновесие ловить в последний момент, не махал никогда мечом и не пыхтел на тренировках капитана — разбил вместо лужи коленку. Дэсма притащил его, вывшего о своей скорой кончине, домой, где препоручил заботам тому, с кем в Амнисе никто не сравнится по количеству шрамов. — Если не обработать рану, я умру от заражения крови, а это еще больнее и вообще неприятнее, чем мазаться йодом, — тихо напомнил себе Юанд и снова взвизгнул от боли, пока Дэсма нет-нет — и хихикал беззлобно, гладя его по плечу. Капитан обещал Юанду исполнить его давнее желание, с которым тот вешался ему на шею, если он прекратит вопить на все поместье о своих медицинских познаниях. Теперь он в расплату выкладывал детали недавней трагедии, что свела с ума всех газетчиков. — Кровь по стенам, кому-то руку отгрызли, десятки колотых, — смаковал выражения Ноден, — в общем, все в лучших традициях, вполне вписывается в атмосферу последнего года. Тебя интересуют подробности? — Нет! — вскрикнул Юанд, поджав кулаки к груди, готовый яростно отбиваться от информации. — Не надо вот этого всего. Мне нужен только результат расследования. — Какой там результат, его развернули три дня назад, — отмахнулся капитан. Он старательно рисовал на исполосованной порезами коленке йодовую сеточку, как-то уж слишком наслаждаясь процессом. — Да и я бы на твоем месте не рассчитывал на то, что эта загадка вообще будет решена. Учитывая образ жизни Голгороссов, следствию даже допрашивать некого. Голгороссы были известны как создания невообразимой красоты, но их красоту можно было и правда лишь воображать: потомки древнего рода издавна скрывались в стенах своего замка, являясь во дворец лишь в исключительных случаях — что не мешало им исправно выполнять герцогский долг, поэтому противопоставить их обычаям было нечего. После недавнего чудовищного пожара доме Голгороссов не досчитались трупов. От поместья остались одни угольки, однако, остыв, они не мешали стражам искать в кострище кости. — Как жили в своей золотой клетке, так в ней и умерли, — констатировал Ноден, закончив перевязку, и щелкнул незадачливого конькобежца по носу. Как вдруг наигранно-смешливо вздохнул. — Но ты не стал бы ко мне лезть, если бы тебе самому нечего было сказать, правда? Юанд подтянул под себя ногу, проверив крепость узлов, и быстро успокоился, переведя дух после утомительных страданий. — У меня есть теория… — подтвердил догадку он, весь в туманном и таинственном, мальчишка, который загадки вселенной по карманам таскал и прятал в рукавах сомнительный компромат. Юанд поправил очки — они появились недавно и прекрасно дополняли образ. В самый раз, чтобы с мудрым видом оправлять их на носу и пафосно блестеть стеклами, за которыми в топленом золоте стынет провокационное заявление — такие не раз сотрясали основы мира Дэсмы одной искрой. Юанд дождался, пока Дэсма поднимет на него глаза — убедившись, что Ноден своих не отводил, — и продолжил: — Многие годы, — тягучим, низким голосом, дай зеркало — и он не отразится, спичку поднеси — и вспыхнет призраком диким, — Голгороссы трепетно защищали свою красоту… Но никто не предполагал, что защищали они весь Амнис. От самих себя! — Нормальный такой заголовок, — одобрительно гукнул Ноден. — Для бульварного романчика. — Критикуешь — предлагай! — оскорбился детектив. — У тебя вообще из капитанского только самомнение, а я хотя бы до чего-то додумался! — Нет, я же не спорю. Я понял, о чем ты: они сами друг друга перебили? — бесстрастно переспросил Ноден, и Юанд согласно покивал, косясь на него уже с надеждой. — А последний тогда куда делся? — Самоубийство, — уверенно изрек тот. — Но почему?.. — Сумасшествие, — авторитетно прикрыв глаза. — Но… — А вам не кажется странным, — вклинился Дэсма и сбился на секунду не то что с мысли — со всего жизненного курса, оказавшись под прицелом двух пар горящих глаз, — что один обезглавленный мужчина держал заряженный револьвер? — Молчание затянулось неожиданно повисшим вопросом, и он пояснил: — Во-первых, револьвер в доме Голгороссов, которые даже керосиновыми лампами не пользуются?.. Во-вторых, стал бы кто-то держать под рукой готовое оружие, если бы не планировал чего-то? В-третьих, почему он не выстрелил? Юанд с видом преступного знатока оглядел Дэсму, будто тот притащил к его ногам указанный обезглавленный труп. — Покушение, — вновь серьезно заключил он. Ноден фыркнул, подавившись комичностью атмосферы, вечно на хохмах и взводе азартном, а сам-то — ладони с рукояти на поясе никогда не убирал. — Дэс опять строит из себя умного, — весело пожаловался он своему коллеге. — Стараюсь соответствовать тебе, — важно любезничал Дэсма. — Я имею в виду твое капитанское самомнение. — Двое на одного, нечестно, — мурлыкал Ноден, двигаясь на детей угрожающей громадой. Юанд взвизгнул, первым попавшись под руку, и вцепился Дэсме в шею, утягивая за собой. «Куда ж ты денешься». — Ноден планирует что-то подозрительное! — Доставай скорее револьвер! — И стреляй прямо туда! Юанд сложил пальцы пистолетиком, театрально щурясь, вытянул руки и спустил невидимый курок, валясь от отдачи на траву. Еще совсем редкая и седая спросонья, каждым днем она обращала полугодовую смерть вспять. Он замер, вдыхая аромат грядущей весны, перевел прицел на себя и заглянул в воображаемое дуло. — Звучит небезопасно, — с сомнением протянул Дэсма. Юанд приставил ему револьвер к виску, тот увернулся, ткнувшись в чужое плечо. — Запустить себя из пушки за края Плато, серьезно, Ю? — Поэтому я до сих пор не улетел отсюда! Но если нам с тобой все-таки придется бежать из Амниса… — То неважно, куда, — закончил за него Дэсма. — Главное — вместе. От мягкости щек — к острым скулам, плечи расправились шириной, запястья синевой вен переплелись, и связь их крепла вместе с их телами — в унисон уже третий год. — Я вот думаю, разве никто еще не пытался сбить звезды из пушек? Юанд не спешил обвинять друга в безумии; в конце концов, им Дэсма заразился именно от него. Искра лунного света пробежалась по дужке очков: — У меня есть теория… Дэсму прорвало смешком, больше похожим на хрюканье, и он выдохнул в беззвездную черноту волос: — Неужели? — Приятно знать, что ты во мне не сомневаешься. Но на самом деле эта теория не моя. Ее сформулировал Сатит! Дэсма тут же подобрался и, трепеща, сжал его локоть. — Он и звезды изучал? — Их в первую очередь! И ты не можешь себе представить, чем я пожертвовал ради этого знания… Мне пришлось продать для этого мышь. Так вот… Смотри, Ди, — Юанд снова вытянул руки над собой и на этот раз сложил ладошки в прямоугольник, — что ты видишь? Дэсма послушно смотрел между его пальцами, нечаянно боднув Юанда в шею. Опять этот многозначительный тон, намеки-наводки-прицелы, подсказки с кончиков губ, и он каждый раз был готов выть в это самое небо, захлебываясь восторгом. — Небо? — А точнее? — Звезды, — предложил советник, и тот замотал головой. — Ромб, — снова не то. — Души. — Стоп, верно. А что, как известно, происходит со всеми живыми душами? — Они притягиваются? — Правильно. Тогда что… — Ты надеешься выставить меня психом, заставив проговорить твою собственную идею? — участливо поинтересовался Дэсма. — Или убеждаешься в ее разумности тем, что я прихожу к ней как будто сам? Юанд зажал ему пальцами нос. — Вот в чем смысл, — невозмутимо принялся пояснять он и уклонился от чужих зубов, — если живые души отталкивают смерть, не принимают ее, как воплощения жизни, то они отталкивают и мертвые души, и так пустые кристаллы держатся над землей! Это подтверждает то, что ни одной упавшей звезды еще не было найдено. Но-о! Раз живые души отталкивают их, значит, они падают там, где людей меньше всего! — То есть за пределами Плато все усыпано звездами, — прогудел Дэсма. — А также какие-нибудь предгорные пустоши, ветерский Лес и Исток Амы, да. — Получается, стрелять из пушки необязательно? Достаточно нанять экипаж на недельку? Юанд выпустил жадно засопевший нос и ткнул указательным пальцем в самый его кончик. — Ди. — Два солнца на фоне полной луны — его глаза. — Если я вдруг стану звездой, ты… Дэсма затаил дыхание. И так невовремя подавился вдохом, позорно закашлявшись. — М-да, — фыркнул подлый провокатор, хлопая жертву по спине. — Кажется, изучать Ромб из нас двоих первым отправишься ты. — Он встал и протянул руку. — Пойдем домой! А то простудимся оба и умрем в один день, вот умора будет… Юность, что на безвременную гибель обречена, но подает лишь слабые симптомы — крики о помощи ломких голосов и скачков роста, нескладных рук и непослушных ног, — пела по себе реквием, однако песня ее началась мажорной нотой — она была радостна и сладка. В ней аккорды — рисовать мордочки смешным чертежам в учебниках, оставляя в них записки Дэсме, который обязательно возьмется за ту же книжку следом, лишь бы ни в чем не уступить; впиваться Нодену в волосы, катаясь у него на шее, пока он едва держится на ногах, когда на спину прыгает Юанд, выросли ведь оба кошмарно; терзаться минутными обидами, кусая губы от глупых шуток, и чувствовать, как по венам течет новое и могучее — иллюзия вечности по эту сторону горизонта. Судьба заигралась с ними в холодно-горячо, и новая волна эпидемии хлынула на улицы столицы с последними весенними ручьями. Она потопила праздную свежесть первых летних дней, снесла базарные шатры и забрала с собой сотни жизней за жалкую пару дней. Когда душу Дэсмы сковали второй клетью, Юанд просил добавить себе еще две. Упал на колени, восприняв ступор Дария за отказ, тараторил неразборчиво, срывался на всхлипы, клялся отработать каждую монетку, сходу насчитав пугающе щедрый процент. Дэсма бросился поднимать его на ноги, и Юанд шарахнулся в сторону, как от зараженного. Животный страх, разъев нержавеющее золото, отдался под ребрами металлическим лязгом, привкусом нехорошего под языком. Дэсма шагнул назад, и между лопаток легла ладонь Дария, заземляя. — Я не буду спорить, если ты правда этого хочешь, — сказал Первый советник. — Тебе не придется возвращать никакого долга. Но ты должен понимать, что это долгая и болезненная процедура, которая для человека с таким здоровьем может стать опаснее самой мельницы. Юанд разрыдался до икоты, обхватив себя за плечи. — Я не хочу, чтобы было больно! — судорожно повторял он, словно в душу уже воткнули хирургический скальпель, словно ковыряли сердце из груди, выломав ребра. Его сильно колотило. — Не хочу… Дарий сел возле него — тот машинально вскинул голову, разом притихший, — и дал ему пощечину. — Больно? — спокойно спросил советник. Дэсма был уверен, что нет. Юанд в ужасе уставился в затуманенную десятилетиями серость, икнул, содрогнувшись всем телом, и неопределенно помотал головой. Дарий развернул платок с инициалами Волнагссов и вложил в трясущиеся пальцы. — Подумай, Юанд.

***

Дэсма тонет в густом воздухе. Медленно тянет руку: из тумана угадывается сначала локоть, потом ладонь, за ней плывет кривыми очертаниями мыльная линия горизонта. Глядя сквозь пальцы, он фокусируется на том, что появляется впереди. Шаг назад — под ногами мерзко хлюпает. Тягучая дымка вьется лентой по талии, сковывает невесомо запястья, на шее сжимается и вдруг, хлынув прочь, подергивается розовато-алым. Дэсма не смотрит вниз — глаза поднимает и не видит там звезд. «Они сгорели», — почему-то шепчет ему собственный голос. — Мне приснилось поле, — сказал Дэсма. — Поле мертвецов. У них всех было твое лицо. А у Юанда этот взгляд проницательный вшит в подкорку, выписан по кругу золотом радужки вокруг угольной бездны зрачка. Он медленно моргнул, кажется, представляя, что ощутит, если Дэсма не обернет сон неудачной шуткой. Дэсма не шутил. — Их было много? — уточнил зачем-то Юанд. — Много, — подтвердили в ответ. Он рассеянно скреб закованную в две клети душу, и огонек за едва приметными гранями кристалла льнул к теплу живого тела. — Хватило бы на целое созвездие? Дэсма ошалело покосился на него. На полупрозрачном лице — протянуть бы руку, убедиться, что проснулся наверняка, коснуться нежно там, где — разводы еще не случившихся слез — плясали отблески лампы, которая утонула в густой траве — смешались паника отчаяния с наивной грустью. — Помнишь, что Кемисит говорил про сны? — отрешенно произнес Юанд. — То, что Сатит опроверг, — напомнили пылко. — Забытое прошлое и шалость фантазии. Они не имеют ничего общего с будущим, Ю. — Тогда зачем ты рассказал мне о своем сне? Это ведь Юанд — он не станет спрашивать, если не хочет знать ответ, но Дэсма — он потерялся вконец, и горло свело нитями-лезвиями-судорогой, и слова глотнулись горьким лекарством, которое иногда — панацея, но сейчас — лишь плацебо. Он не знал, зачем рассказал, просто почувствовал, что должен. Юанд развел руками — видишь, нет у тебя ответа — и отвернулся к звездам.

***

Время не торопилось медлить ход — спешило вперед, и вот они уже в росте сравнялись, и вот Дэсма снова отращивал волосы, и вот Юанд снова плел ему смешные черные косы. Ленты забрались за воротник, щекотали игриво шею, и Дэсма грозился обрить друга налысо, чтоб до дебюта отрасти успели разве что брови. Юанд рассчитывал скорость роста волос и дотошно расписывал, на что в таком случае будет похож через полтора года, а Дэсма считал только дни. — Восемьсот двадцать семь дней, — вычислил он, со вздохом откинувшись Юанду на колени, — и я официально стану чем-то вроде полувзрослого человека. — Четыреста шестьдесят два — и им стану я, мелочь ты пузатая, — невнятно бормотал тот; в зубах у него была зажата лента, которая щекотала теперь Дэсме нос. — Куда ты завалился, я только начал! Дэсма, ослепленный блеском искаженного линзами золота, только закрыл глаза и заработал увесистый щелбан. — Раз сам так боишься боли, значит, можешь причинять ее другим? — цыкнул советник. — У меня вчера был экзамен, не мучай меня. Мне все равно не идут твои дурости, сколько ни старайся. — Я считаю, что идут, а твое мнение меня не интересует, — сообщил Юанд и повернул вороную голову набок. Дэсма, покорный мягким касаниям самых дорогих рук, ткнулся ему в сгиб колена и мерно засопел; надеясь, что и в этот раз ему ничего не приснится. Тонкие пальцы забирались в волосы, плавными движениями умиряя тревожные мысли, ногтями чесали за ухом и гладили по макушке, гладкие пряди прямя. Юанд повел большим пальцем по острой скуле. Шуршали ленты, и желтые листья где-то сверху, и как будто дождь где-то далеко-далеко; им еще только пахло, но Дэсма чуял, что скоро он будет здесь. Не зная, что дождя в Амнисе больше не будет — только его предчувствие в томительном ожидании безнадежного. Пальцы замерли у виска, легко уведя волосы в косу. Настойчивое тепло белого на черно-белом. — Ди, — чуть хрипло позвал Юанд. Дэсма открыл глаза, в ласковых руках разомлевший, и вопросительно изогнул бровь. — Ди, у тебя тут… волосы седые? Он наощупь нашел его ладонь, провел подушечками по локону, чувствуя непривычный шелк текстуры, когда Юанд направил его пальцы выше. Резко поднялся на локтях, силясь оттянуть странную прядь к глазам. — Там… только у корней, — подсказал тот. — Я с тобой уже поседеть успел в двенадцать лет, что ли? — нервно хихикнул Дэсма. — Ди, это не седина. Проблеск осознания вспороло замешательство, сонливая нежность сгорела пеплом, осталась черными углями. Дэсма растерянно крутил ленту на палец. — Это… — Я иногда думал, почему от тебя время от времени не то табаком пахнет, не то корицей, думал, это все от Нодена, и когда мы вместе спали однажды, я думал, это свет так падает, что мне показалось… — Это серебро, да? — тихо перебил Дэсма. Юанд гулко сглотнул. — Твоя мать, — произнес он. — Вот почему они с Дарием судились. Вот почему ее лица нет на том портрете. «Вот почему отец меня не любит», — додумал Дэсма, невидящим взглядом очертив ленту в своих руках. Юанд горько поморщился, когда он дернул у себя волосок: это было ветерское серебро, закрашенное вороным черным.