Искры над водой

Дэсма говорит о прошлом: когда звезды обращались сверхновыми, мир кололся на части, а черное пламя бушевало в самом эпицентре конца света — магия запретная, неведомое колдовство, которое Иным неподвластно, чудо, что погубило своих создателей, только явившись от их рук, оно разъело им разум и плоть, а когда боги, сдавшись вслед за своими поддаными, падали в Пусть, когда крылья их красились углем в атмосфере, они видели: земля горела. — Ну да, я читал об этом, — важно кивал маленький Дэсма. О предыдущей тысяче лет он знать не может — и Знаки твердят, что так положено. А прошлое, о котором он говорит, — оно отстает от него всего на четырнадцать лет. — Так вот, это все неправда! Юа́нд был старше Дэсмы на год. Немного: достаточно, чтоб этим хвастать, и недостаточно, чтобы хвастовство стало не по возрасту. Он, осиротев по вине мельницы, брошенный в океан жизни ребенок влиятельного торговца, стал последним личным слугой, которого назначили наследнику герцога, в соответствии с древними порядками, которые теперь перечеркнули людские смерти. Волнагссы пошли на риск по одной причине: Дэсма в свои шесть лет упрямо отказывался говорить. Иногда он ронял пару слов — шаткими звуками, что тут же таяли, с языка сорвавшись, будто в воздух впитываясь, сочась сквозь его потоки. Но все чаще — бросал скупые кивки на пожелания благосклонности солнца, небрежные взмахи рукой, а на вторжение в личное пространство жмурил изо всех сил глаза и отворачивался, надолго уходя в себя. — Он нарычал на меня, — пожаловался однажды Ноден. Ему только исполнилось двадцать шесть, и он уже возглавил целый отряд. — Это было довольно невежливо с его стороны. Тогда Дарий принял решение: ребенка нужно социализировать. Так они встретились впервые. — Ты же Дэсма, да? — Юанд покатал имя на языке, на вкус пробуя, и в конце концов сморщился, точно раскусил перчинку в супе. — Дэс-ма. Слишком длинно, будешь Ди. — А жизнь твоя слишком длинной не кажется? Юанд остолбенел. А потом взвился сердитой паникой — горечь приправы обожгла горло — и отдернул руку, которую тянул в приветствии. Обидчик заработал от отца подзатыльник, пускай символический: каждая его реплика была на вес золота, необработанного и колючего острыми углами, но все же — драгоценного. А имя так и осталось обрезано до первой буквы. Сам Дэсма потом отплатил тем же. — Да зови как хочешь, — без малейшего промедления ответил Юанд и смешно развел руками: снежок посыпался с них звездной пылью. — Зато как будто все имя выписано заглавными буквами! — Буква-то одна… — И слогов поровну, каждому по два! — Я… — Да не дуйся ты, звучит так пафосно, как будто мы с тобой какие-то заговорщики с кодовыми именами!.. Он был громким, но при этом странным образом совсем не шумным: мальчишка-оксюморон, закрой глаза — и фантазия рисует другого человека, может быть, с бойкими движениями, может, с широко раскрытыми блестящими глазами и живым лицом, с нескладной неусидчивостью и широкой улыбкой. Открой — и правда истиной не становится. Создавалось впечатление, что Юанд намеренно старался издавать меньше звуков или глушить их своим голосом, не делать лишних жестов и гасить импульс до того, как он отдастся дрожью на кончиках пальцев. Шаг осторожный, грация благородной крови — неслышным эхом, внимательный беглый взгляд и гудящая по венам напряженность; даже рост невысокий, казалось, был вызван извечной зажатостью — точно он смог подавить даже его. Однако все в нем переменялось, когда он открывал рот. — А ну, и ты рот открывай, это не дело! Как мне тебя еще разговорить? Дэсма, в свою очередь, всегда общался с выразительной неприязнью к собеседнику. — Может, не надо… — Конечно надо! Иначе мне придется говорить больше тебя, это слишком утомительно! — Может, не надо тогда меня перебивать? Дэсма осекся и сжал зубы. Юанд прищурился, ничуть не задетый — но выводы явно сделал. Сверил их с выражением лица юного герцога — насупившись и руки скрестив на груди, тот в ответ неотрывно глядел исподлобья, бросая вызов, — и одобрительно фыркнул. — Вот это уже совсем другой разговор. «Разговор» даже почти получился. — Мне столько о тебе узнать надо, Ди! Когда у тебя день рождения, любишь ты зиму или лето, сколько у тебя шрамов осталось после ветрянки, ешь ли яичницу-глазунью, какое у тебя заветное желание и сколько раз в день чистишь зубы… Ветер сердито швырнул Юанду в лицо пригоршню снежинок, и он спрятался за варежкой — словно хотел не нос утереть, а физически заставить себя умолкнуть. Он на удивление гармонично вписался в атмосферу поместья Волнагссов и негласно принятую здесь цветовую гамму: бледная кожа на фоне серых балок веранды сияла под стать свежему снегу, румянец лился по скулам парадным нарядом, и весь он — праздничная картинка, даже жалко гнать с перил, что давно уже шатаются. Короткие волосы стемнели от талого снега и по оттенку стали совсем такими же, как у Дэсмы. Тот покрутил вороную прядь на пальце, пока в рукав не заползла скользкими ладошками мерзлота, и мороз хлынул в горло, льдистыми поцелуями рассыпавшись по небу, стоило только разомкнуть алевшие по зиме губы. — День рождения нескоро, — начал Дэсма. — Лето терпеть не могу. Ветрянкой не болел. Глазунью ненавижу. Больше всего хочу найти упавшую звезду. — Он повертел в кармане онемевший кулак, свел озадаченно брови. — Я забыл последний вопрос. — Зубы? — Точно. — Дэсма растер пальцами снежинку, не чувствуя холода. — Два раза. — А вот надо три! — провозгласили торжествующе, но Дэсма уже был слишком занят тем, что боролся со своей новой мечтой: едва сдерживался от того, чтобы просто макнуть Юанда головой в сугроб. Посмотреть, какого цвета она станет тогда. Сияющая белизна была Юанду к лицу, нездорово бледному, почти прозрачному. Она не столько гармонировала с зимним пейзажем, сколько терялась на его фоне, в жажде скрыть каждый свой след подспудно помогая ему скрыться. Только золотые глаза, как обтесанные до идеальных кружков самородки, соперничали с блеском кристальной чистоты льда. Юанд объявил минуту размышлений протяжным «хм», себя по щекам похлопал, жмурясь, и длинные ресницы окаймило снежное кружево. Узор быстро растаял. Он болтал ногами в воздухе, чуть не потеряв сначала равновесие, а потом — сапог. Потом вернулся к привычной оцепенелости, переключившись на речь. — А насчет звезд!.. И наконец поймал лицом снежок. Юанд взвизгнул с опозданием — и скользнул беспомощно с перил, нырнув в сугроб. Хлопок — и его нет. Белое покрывало сомкнулось голодной пеной, застыв на миг водной гладью, и Дэсма позволил себе всецело насладиться этой секундой, обернув ее мысленно в часы. Он плавно опустил веки, глубоко выдохнув, упрятал ледяные кончики пальцев в ладошку. Вскоре чужая макушка опять показалась на свет, с шумным барахтаньем, паническими воплями и головной болью. Хозяйский сын торопливо принял скорбный вид, свесившись через перила. — Я… Я!.. — задыхался Юанд, плевался от снега, что угольные волосы серебрил. Дэсма с довольством отметил эту деталь. — Я могу заболеть! Тот сокрушенно покивал: о несчастный ребенок, да избави тебя Мормо от такой напасти, прости, пожалуйста. Юанд в это время истошно взвыл: сапог он все-таки потерял. — У меня слабое здоровье! Невыразимая скорбь отразилась на лице Дэсмы, когда он, внимательно наблюдая за страданиями нового сожителя, подался вперед. — Если я умру! Моя смерть будет на твоих руках! — зловеще хрипнул Юанд. А потом схватил Дэсму за грудки и потянул на себя. Голос прорезался в Дэсме криком. Его будто окунули в кипяток: холод впился точеными клыками, под шарф проник ядовитой змейкой и скользнул по выгнутой спине. Дэсма хлебнул воротником пушистого снега. От острого ужаса он завизжал — зима распяла его на сосульках, выплясывая ритуально метелями и в жертву принеся всю зелень лесов. Тогда Дэсма замолотил руками, зарываясь только глубже, пиная в панике Юанда и ловя ответных тумаков. Кожа словно отошла от тела, и стихия лизала голые нервы, ничуть не стыдясь. Он тонул. По краешку сознания обдало мыслью: ах, так ведь снег — и правда всего лишь другое агрегатное состояние воды. И так Дэсма пошел ко дну. Ноден вздернул их в воздух так резко, что оба щелкнули зубами — и тут же застучали ими от холода. — Гуляете? — буднично поинтересовался горец и развернул ребят к себе. Дети безвольно висели в сильных руках, качаясь на ветру, как пойманные за шкирку зверьки. — Я хочу домой, — жалобно пропищал Юанд, извиваясь и ерзая от снега под одеждой — все так же в одном сапоге. Дэсма согласно шмыгнул носом. Вопреки своим жалобам, Юанд не заболел. И, конечно, не умер. В самом деле, легкая температура да редкий кашель — это даже не простуда; так, по крайней мере, заверял себя Дэсма, не потревоженный ушедшей в спячку совестью — и делал все, чтобы ее не разбудить. Дэсма, между прочим, тоже жертва, причем в куда большей степени. Как минимум, он разбил нос о чужой лоб, когда упал в сугроб. Как максимум — нос болел до сих пор. Один раз, чисто ради приличия, он заглянул в спальню к новому домочадцу. Покрутился немного под его многословные причитания, разглядывая давно засмотренные до дыр картины, потрогал штору и утащил с собой пару грязных чашек, исчезнув без прощания и с чувством выполненного долга. Даже дверью не хлопнул. К сожалению, Юанд, знакомый с ним лишь пару дней, такого благородства не оценил, но Дэсма охотно проявил его снова, простив ему эту оплошность. Юанд и представить не мог, какую, по мнению самого Дэсмы, он оказал ему услугу, лишив нужды таскаться за хозяйским сыном. Однако этим же вечером мальчишка притащился к нему сам: укутанный двумя одеялами, с глупым колпаком на голове, который сразу свалился где-то у порога, и кружкой ароматного чая. — Даже не мечтай, — гордо сообщил он, стукнув кружкой о тумбочку, — чаем делиться не буду. А то вдруг ты заразишься? — и язвительно скривился, прежде чем свалиться на диван. К кружке после этого он не притронулся ни разу. Дэсма, до этого сонно потиравший глаза, теперь их брезгливо закатил. Юанд ворочался, сооружая теплое гнездо, и, видно, собрался остаться в чужой комнате надолго. — Ты вообще будешь спрашивать, почему я пришел? — через короткую паузу протянул он с удивлением. Дэсма посмотрел на него как на умалишенного и спрятался за книжкой. Как выяснилось, этим он сделал только хуже. — О, я читал Кемисита! — тут же ободрился Юанд и вытянул шею из одеяльного кокона, оценив, как далеко забрался Дэсма в страничном эквиваленте. Пламя свечи расцветило его волосы, кожу напитало, как черно-белую страницу, и выкрасило в настоящего человека, добавив краскам жизни, которой иногда не хватало его визуальному образу. Внутри-то жизнь кипела вовсю. Дэсма медленно опустил книгу, хмурясь из-за краешков обложки. — Но вообще-то, Ди, — добавил Юанд, понизив голос до загадочного, — он сильно ошибался… — Так чего ты пришел? — неожиданно для себя выдал Дэсма, будто ему и впрямь стало интересно. Юанд вспыхнул хитрой гордостью в противовес новым словам. — Мне страшно спать одному! — радостно поделился он. — А еще ты подверг меня смертельной опасности. Ты должен отплатить мне тем, что будешь теперь защищать меня. А я за это позволю тебе выпить мой чай, — пообещал он величаво. Дэсма невпечатленно вздохнул. Надеяться на защиту того, кто якобы тебя чуть не убил — дохлый во многих смыслах номер, но говорить он этого не стал. — Благодари меня за возможность воссоединиться с Мормо, — сказал он вместо этого. — Жаль, что ты ее упустил. В следующее мгновение в него прилетела подушка, и Дэсма вскочил, готовый бросаться в нападение — пускай той же подушкой, — но споткнулся о чужой взгляд. — Не шути так! — шипел Юанд, держа наготове чайную ложку, как очередное метательное оружие. Комичная картина, но ему — слезы в глазах, капельки талого золота в неверном свете — явно было не до смеха. — А то что? Уронишь на меня с неба звезду? — Засыплю метеоритным дождем, сам к Ромбу отправишься! Вместо обещанного катаклизма Юанд швырнул несчастную ложечку. Дэсма зажмурился и нырнул в спасительное одеяло. Ложка впечаталась в стену и с задорным звоном укатилась куда-то под кровать. — От кашля не умирают, — проворчал он, показав наружу нос. — Я умираю! — бурно возразил Юанд, блестя глазами. — Ну, не сейчас и вообще, но мог бы точно, ясно? У меня, знаешь ли! Горло болит! Дэсма скептично поморгал, но хихикнуть не осмелился. — Попей чай — перестанет. — Не хочу, — цыкнул Юанд, плотно кутаясь обратно. — Вообще-то я его тебе принес. Просто не придумал, как это сказать… За это я буду спать здесь и громко кашлять всю ночь! — угрожающе возвестил он, покашлял на пробу, словно ноты подбирая, и добавил чуть мягче: — Зато мне больше не страшно. Дэсма вернул ему подушку, и Юанд улыбнулся. — Скажи, когда дочитаешь, и я тебе расскажу кое-что, — показал он на уголок книжки, что торчал из-под одеяла. Дэсма задвинул ее под голову и чуть не улыбнулся тоже. — Ты только доживи. И как-то так вышло, что Дэсма — замкнутый, подозрительный Дэсма, который никогда при незнакомцах не втягивал когтей, — впустил его в сердце сразу. К сожалению, он не знал, что в результате станет еще более замкнутым и подозрительным, и тогда еще об этом не жалел. Не жалел, правда, и потом. Чай оказался очень вкусным, но Дэсма едва ли обратил на это внимание, сосредоточенно вслушиваясь в звуки высокого голоса. — Умирать страшно, Ди, — шептал Юанд, когда свеча совсем догорела. — Я это знаю, моя мама умерла, и страшно ей точно было! Она очень громко кричала. Дэсма зачем-то представил: в голове зашумело, в ушах — чудовищный звон и последний крик незнакомой женщины, под виском кровь застучала, и как-то жить захотелось немного больше. — Страшно, — согласился тогда он. И хотел спросить что-то еще, но Юанд сказал первым: — А где твоя мама? Дэсма задумался. Они с отцом всегда были вдвоем, сколько он себя помнил: факт наличия матери маячил смутно на горизонте сознания скорее косыми буквами, чем конкретным человеком. Нежность женских рук успела отпечататься теплым воспоминанием, туманным и глубоко сокровенным, спрятанным как будто даже от самого себя. Как будто даже не просто так. Иногда казалось, будто матери у него и не было никогда. — У меня ее нет. — Не может такого быть, ты же как-то родился! — рассмеялся Юанд, а Дэсма взял на заметку: узнать подробнее, с чего он это взял. — Она давно ушла, — пожал он плечом. — Не знаю, почему. — Значит, твой папа не очень-то ее любил, — беспощадно заключил Юанд. — Или она его. — Или меня, — кивнул Дэсма, чувствуя на языке горечь чаинок. Он стиснул кружку в ладонях, поковырял ногтем ручку с голубыми завитушками. Захотелось вдруг глянуть на свое отражение, но чай кончился, и в ответ только тускло блеснуло фарфоровое дно, поймав мимолетный взгляд луны. Та сразу спряталась за облака, уличенная в шпионаже. Дэсма поставил кружку на тумбочку и упал в подушки. — Все, я спать. Юанд многозначительно молчал: однако не учел того, что Дэсма в темноте не мог увидеть, как он серьезно хмурился. — Я тебя обидел? Он тоже не видел, как Дэсма удивленно вскинул брови, но определенно почувствовал. — Ты разбил мне нос, — зевнул тот, — но это была случайность. Он уже не болит. — Ты уронил меня в сугроб, и я до сих пор кашляю, — напомнил беззлобно Юанд, с громким шорохом пристраиваясь на диване, и вдруг затих на секунду. — Значит, я имею право тебя обидеть, так, что ли? — Ну, это справедливо. — Давай больше не обижать друг друга. Не хочу случайно оказаться в долгах и все такое… — Если ты первый не начнешь, — уступил Дэсма, начинавший неизменно первым. Мрак укутал их теплом, выстуженным из самого эпицентра жгучей метели, и какой-то очень заботливый веэс, скользнув между штор, закрыл им обоим глаза ладошками и по очереди усыпал поцелуями лбы. Губы у него ледяные, но лед этот не холодит — остужает.

***

Оба сдержали обещание — не столько потому, что дали его, а потому, что сдержать его действительно хотелось. В поместье стало куда веселей, и не только из-за болтливости нового обитателя; Дэсма постепенно учился у него. Эмпатии, осмотрительности, иронии; слезам и смеху; необычным наукам; но все больше — слушать, чем говорить. Юанд, природой одаренный талантами ко всем перечисленным искусствам с рождения, учился тоже — дружить. На первый взгляд казалось, что люди его интересовали главным образом как вид, а личности отдельных его представителей он считал вторичным фактором. Дэсма сразу стал исключением. В первую очередь потому, что сам был таким же. — А еще у меня была ручная мышь, — поделился Юанд, рисуя пальцем на запотевшем стекле. Инеевые узоры по ту сторону окна послушно кудрявились, снежным кружевом вились, отсекались кривыми штрихами. Дэсма перестал шелестеть страницами и уставился на Юанда. Тот перехватил его взгляд, и уголок его губ пополз вверх. — Знаешь, кто такой Симо? — Он обрадовался еще больше, как только тот помотал головой, хлестнув себя вороными прядками. — Это предыдущий дворцовый лекарь. Он был ветерисом и много всякого придумал, чтобы, ну, защититься от мельницы. И вместе со своим учеником открыл, что мыши чуют болезнь лучше других зверей! — Штрихи под его пальцами оказались длинными усами и сложились в ушастую мордочку с колокольчиком на шее. — Поэтому папа купил мне мышку… Но ее пришлось продать, когда мама начала умирать. Я потом думал себе новую найти, — грустно вздохнул он, плавным мазком затирая рисунок, — где-нибудь в городе подобрать… Не маму, а мышку. Но их всех уже съели. — Кошек же тоже съели, — вставил Дэсма. — Люди. — Ну да, и мышей тоже они переловили! — А… Дэсма снова окунулся в книжку. Буквы сыпались перед ним тревожными знамениями и страшными философскими идеями, но из головы все не шли мыши. Такого, пьяного от тонн знаний, блуждавшего меж тусклых полос света, что робким золотом струились в коридор, его поймал Ноден. Капитан иногда заходил к Волнагссам, но маленький Дэсма никак не мог понять причины: чая с ними он не пил, работы никакой не выполнял, только гонял слуг да какие-то бумажки таскал туда-сюда. — Ну же, — мягко ворчал Ноден, опустив ладонь между острых лопаток, — не буянь. — Но… — Если снова опоздаем, Дари расстроится. — Я не хочу, — упрямо ныл Дэсма, увернувшись от второй руки, — там люди… — Согласен, вопиющая наглость с их стороны — существовать. Однако они необходимы, чтобы существовал ты. — Нод, я не… Горец таки ухитрился схватить тонкое запястье и поднял детскую ручонку, вверх потянув, чем отсек всякие пути для побега. Дэсма подавился словами и покорно задрал голову: там его хищником поджидали сухие глаза, желтые, как мертвое поле. Ноден строго прищурился, и Дэсма готовился равнодушно вздыхать под высокопарные лекции, как вдруг хватка разжалась. Нодену в живот прилетел кулак. — Он сказал, что не хочет! — рьяно вопил Юанд, снова и снова врезаясь крохотными кулачками в стальные мышцы. — Пошел вон! Капитан с нескрываемым любопытством наблюдал за потешными копошениями, которые не причиняли его никакого вреда. Чуть склонив голову, Ноден уперся ладонями в бедра; на губах играла едва приметная ухмылка. Юанд притормозил: переоценил свои навыки и медленно опустил руки. — Как невежливо с твоей стороны, — укоризненно заметил горец. Дэсма скорчил скорбную гримасу и отстранил одного от другого, не забыв все-таки закатить глаза. — Все в порядке, Ю, — сказал он, пока колебался, в ком хочется сейчас разочароваться больше. — О чем таком он говорил?! — О плановом посещении парикмахера. Пауза была ожидаемым гостем в их компании. Ноден вскинул светло-рыжую бровь, Дэсма же, наоборот, нахмурился, пока виновник недопонимания в смущении изучал рукоять капитанского меча. — Ой, — брякнул Юанд, — вот как. Но если ты хочешь, чтобы я извинился, — он снова напал на Нодена, — то я не собираюсь этого делать! — Никто и не надеялся, дорогуша. А теперь будь добр, хватай этого упрямца за ноги и… — А, кстати, Ди! Волосы — это, вообще-то, мертвые клетки, — зловеще начал Юанд, — а знаешь, как говорят: чем больше мертвых клеток ты на себе носишь… Ладно, я не придумал продолжения, но ведь и так звучит убедительно? — На чьей ты стороне? — только простонал Дэсма, отмахиваясь от заразительных смешинок. — Сил света, разумеется. Уж больно у тебя волосы черные! Непорядок, надо избавляться. — С тобой и облысеть недолго, — поделился Ноден. — Я не смею с тобой спорить, тебе как раз по возрасту лысеть положено! — Эй, мне только двадцать шесть! — А я о чем? Тихое мерцание смеха, фырканье дурашливое, — и где-то там, в пересечении налившихся солнцем лучей, распускалась их дружба.

***

— Дочитал, — гордо провозгласил Дэсма, отыскав Юанда в библиотеке. — У вас нет книг по травоведению, — сокрушенно бормотал тот, словно пропустил столь громкое заявление мимо ушей, — вы что, не изучаете травоведение, я не понимаю… Кого ты дочитал? А! Кемисит, верно! Отряхнув пальцы — пыль вековая легендарных знаний, столетнее томление тлевших от старости страниц, непостижимое и забытое — через пару лет он подумает о том, что в этой пыли — осколки выведенной черным по белому мудрости, затертые буквы и покусанные молью корешки, но пока еще слишком юн, — Юанд осторожно сполз со стремянки и сверкнул золотом глаз. — Ну давай, спроси меня! Дэсма почесал лоб: — Что? — Ладно, технически, это тоже вопрос. Так вот! Нет, пойдем сядем для начала, у меня ноги устали. Солнце смеялось над ними, стреляя тонкими улыбками, и сиэсы свернулись на острых коленях, когда они устроились на диване в глубине библиотеки. — Что, ты думаешь, хотел в первую очередь донести Кемисит? — таинственно завел шарманку Юанд, как самоотверженный учитель, что извилистыми путями прививает своим подопечным любовь к науке, на которую сам положил жизнь. — Что люди всегда сами виноваты во всем, что с ними происходит… — Юанд дернул носом, и Дэсма спешно поправил: — Что не стоит желать большего, чем предназначено богами? — Ты согласен? — Ну… Некоторым проще жить, веря в это. Если они готовы верить в неправду. — Ты хочешь верить в правду? — Я хочу ее знать. — Превосходно! — ликовал Юанд, в упоении хлопая в ладоши. Солнечные зайчики разбежались по полу, когда он подался вперед. — Значит, ты понял, что Кемисит ее так и не узнал. Ди! — Он вдруг схватил его за руки и в торжествующем жесте воздел кверху. — Я так рад, что ты — это ты! Дэсма круглыми глазами смотрел на пальцы, сцепленные в крепкий замок. Свет, колыхая ряды пылинок, что в танце вертелись, ластился неумело и ложился ему на плечи, рисуя золотую дорожку куда-то вдаль. Чертил цепочками по запястьям и пальцам, путался в клубок там, где сходились ладони. Подумалось почему-то: о, такой ему не распутать. Юанд рассказал ему — странный мальчик с другой стороны мира, громкий и скованный, который говорил с мышами, видел смерть своими глазами и теперь горячо возжелал жизни, — о том, кем не стали Первые, о том, куда ушел Мормо, о том, что будет, когда вернется Изначальный бог и что прячет там, где прячется он сам — где скрывается истина. О том, что бывает, когда твоя семья совершает двойной кувырок, катясь по социальной лестнице, о том, почему похороны перестали быть мрачным торжеством и стали просто — чем-то мрачным и бесформенным, о том, куда можно попасть, если неосмотрительно затеряться среди ночи в Трущобах, и что оно такое — изнанка мира, изнанка общества, изнанка правды. О том, кто на ней живет и кто ею правит. — Ты еще маленький, — заключил Юанд, придирчиво оглядев Дэсму, и отпустил наконец его руки. — Но оно и к лучшему. У тебя будет время подумать! А потом мы вместе отправимся его искать. — Сатита? — с придыханием повторил сокровенное имя Дэсма, не совсем еще переварив весь объем новой информации, но уже бесповоротно очарованный. Юанд серьезно кивнул: — И обязательно его найдем. — Как? — Мы напишем научный труд, — важно разъяснил он, — после которого Сатит не посмеет нас игнорировать. И мы станем не просто первыми, кто узнает от него истину, но теми, кто поможет ему раскрыть ее во всей полноте! Теми, кто победит смерть! Гулкое эхо, гласные тягучие под потолком — точно вся внутренняя нервозность сцеживалась по капле, конденсировалась на стенках горла и стекалась к связкам, срываясь криками. Дэсма думал поначалу, что Юанд специально полжизни умными книжками зачитывался — чтобы было о чем неумолчно болтать. А теперь, оказывается, он собрался их писать. — Труд? — О звездах, о небе, о Ромбе — о том, чего не понял сам Сатит!.. Ой, Ди, мы с тобой такие умные будем, это просто кошмар, страшно даже! — Страшно, — опять согласился Дэсма, а сердце в груди уже отбивало победный марш. И если бы Юанд тогда сказал ему, что заметил истину на дне бездны, он бросился бы в нее не раздумывая. Голос прорезался в нем снова — смехом. Это оказалось весело: грохотать в унисон эхом высоких стен, гасить свечи шипящими именами ветерисов — на выдох, раз-два — и шушукаться под одеялом, как только все огоньки засыпают пеплом, гимн Амниса распевать, держась за руки на крыше самой высокой башни, визжать от шебутного страха, когда за шиворот сползает охапка снега, и вопить жуткие угрозы, швыряясь снежками в ответ — те крошатся на полпути и летят искрами серебра в глаза, которые и так сверкают ярче чистейшего золота. Дэсма щелкал Юанда по краешкам соломенных шляп, мягко хихикая, когда тот хватался за них кончиками пальцев и тянул обратно на уши с преувеличенно оскорбленным видом. Задыхался от позорного хохота, ужом извиваясь, когда он мазал ему открытые плечи каким-то чудесным защитным средством от солнца. Тянулся вверх от самого носа до пальцев ног, что поджимались непроизвольно, когда жаром гладило по щекам. Юанд помотал головой, стряхнул обманчивое наваждение. Привлек Дэсму к себе, уводя в дрожащую зелень тени. Потер его нос, где крапинками разбежались к уголкам глаз бледные-бледные веснушки. — Рак кожи, Дэсма! — погрозился он и нахлобучил на вороную голову свою шляпу. Веснушки подпрыгнули к переносице на морщинках улыбки. Собственное полное имя стало резать слух. Так его теперь называл, наверное, только Дарий. Но это нестрашно: слышать его приходилось нечасто. Дэсма просто щелкнул Юанда по носу в ответ. А потом — играть в города, пускай на Плато их в два раза меньше, чем букв в алфавите, и в три — чем притоков Амы, зачитываться вслух газетными вырезками, в запретные комнаты пробираться, ступая след в след по скрипящим половицам, и делиться глупостями, которые, казалось, не скажешь никому и никогда. — А этот шрам откуда? — Я учился зашивать раны, — гордо хвастался Дэсма, вертя запястьем. Тонкой змейкой по внутренней стороне предплечья ползла кривая белесая полоса, исчерченная короткими штришками. — Я нашел инструкцию в учебнике по биологии. Там было нарисовано, как вести нить, чтобы стянуть кожу. Так она быстрее срастется. Ну, я взял на кухне нож… — Юанд подавился воздухом, в сторону шарахнулся и закрылся ладонями. Дэсма успокаивающе добавил: — Да я руку полчаса дезинфицировал. Чуть ли не кипятком, Ю. — Все, хватит, замолчи! — взвыл тот, макушкой стукнувшись о золоченую раму. — Не хочу такое слушать, у меня аж у самого все заболело! — Но у меня же получилось, с первого раза… — А если бы туда что-то попало? Ди, а если бы ты не смог остановить кровь?! — Там была инструкция. — Инструкция, как себя резать?! — Нет, только зашивать, — невозмутимо помотал головой Дэсма. — Не урони картину, пожалуйста. — Глупый ты, — почти всхлипнул Юанд, задетый за живое чужой беспечностью по отношению к своему здоровью. — Меня убить ты тоже собирался для того, чтобы на будущее искусственное дыхание потренировать? Тогда-то Дэсма и засмеялся: тихо и недоверчиво к самому себе, но звук звенел в горле, щекоча изнутри бойкой смешинкой, и рвался прочь — показаться виновнику своего зарождения. — И вот колдуй с тобой после такого над бессмертием… — мрачно изрек Юанд. — Будь потише, — хихикнул Дэсма и спрятал дрогнувшие уголки губ за ребром ладони. — Нам же нельзя в папин кабинет. Потирая ушибленную голову, тот скривился, чуть уязвленный критикой своих повадок. А затем обернулся поглядеть, что там такое посмело напасть на него еще и с этой стороны — и чего ему ни в коем случае нельзя ронять. — Ой, это же ты здесь нарисован… Огромная картина висела над ним распахнутыми вратами, порталом в другой мир, который вдребезги бил все законы перспективы. Глубокая, до жути реалистичная, она его будто съела, липкими красками утянула, словно свежими совсем, и сделала частью группового портрета. Справа возвышался Дарий в безупречном облачении Первого советника. Седина резала сложенные вороные крылья — перья его волос — куда реже, чем сейчас, но усталые морщины уже бороздили высокий лоб тяжкими тревогами. По правую руку от него, почти в центре, стояла испуганная кроха с заплаканными серыми глазами и смешными рюшами на вороте, в которой сразу узнавался сын советника. Весь в кружевцах, нарисованный Дэсма на своих ножках-то держался лишь потому, что схватился за папину, прочно стоявшую на земле. За его спиной можно было различить две фигуры: судя по всему, родители Дария, оба с безукоризненно чистыми пламенно-рыжими душами, пусть и подточенными временем, и суровыми складками между бровей. Юанд почти чувствовал, каким жгучим раздражением сочился голос женщины и какой жесткой была рука ее мужа. Он сглотнул, ущипнув себя за плечо, чтобы вернуться в тот мир, где Дэсме уже восемь лет. Верхний левый край картины был вывернут из-под рамы и скрутился пыльным рулоном. Под ним угадывались очертания еще одного женского тела. — Подозрительно! — вынес вердикт Юанд. — А еще у тебя тут нос какой-то маленький… Но это неважно, кто там? — ткнул он в скрытый кусок. — Мама? — неуверенно отозвался Дэсма, тоже заглянув под опавший угол, пользуясь случаем. — Так Ноден говорил. — А Ноден не говорил, почему никто не поправил картину? — Можешь сам попробовать, глядишь, сам поймешь, — пожали в ответ плечами. Юанд тихонько придвинул к стене стул, вскарабкался на него, велев Дэсме на всякий случай держать его за две ножки — стул, не Юанда, — и осторожно поднял край пыльного полотна. Там, где логично предполагалась верхняя часть женского тела, зияла дыра. — Судя по всему, портрет и правда не слишком реалистичен, — причмокнув, решил Юанд и отпустил ткань. Та глухо хлопнула, и в воздух взвилось облако пыли. Собранное за годы отречения — доказательство тяжкой участи умереть в семейном альбоме, запомнившись как нечто, что скорее хочется забыть. Но — нельзя. — Глупо как-то… Как вдруг Юанд чихнул и потерял равновесие. Он кубарем скатился со стула прямиком на Дэсму, а тот не успел даже вскрикнуть и в свою очередь оказался придавлен стулом. Окрашенное ужасом золото уставилось в сталь, кожу выжгла бледность, почти зеленоватая. — Из нас двоих глупый только ты, — хмуро фыркнул Дэсма в лицо Юанду. — Так ведь это ты меня не удержал! — Я испугался, когда ты чихнул. — И я сделаю это еще раз! — предупредил серьезно Юанд. Он ткнулся лбом ему в грудь, выполнив жуткую угрозу и подняв крохотную вьюгу. — Страшно? Дэсма обжег кончик его носа скептичным вздохом, пихнул в плечо, вынудив откатиться вместе со стулом, и выполз на свободу. — Я мог стукнуться головой и умереть, — назидательно протянул Юанд. — Снова по твоей вине. — Любопытство кошку сгубило, — парировал тот. — Не обесценивай мои травмы. — Если ты вдруг поранишься, я смогу тебя зашить. — Душевные травмы, Ди! — застонал Юанд, пойманный в тиски дурного веселья, пока вокруг падали стулья, люди теряли лица и рушился мир. Тогда солнце еще было — высокое, ясное, но у него не было тепла; только золотистый спросонья свет, однако уже слышалось эхо весны, что нарастало в паутине темных веток. Самый холодный месяц года последним днем обещал детям запомниться как самый теплый, он отбушевал грозными метелями и перевернулся пройденной страницей календаря. Они прыгали по гладким валунам, что воды Амы лизали. Юанд с щемящей тревогой наставлял Дэсму не подходить к реке близко или хотя бы снять перед этим варежки: в прошлый раз он их невольно пожертвовал жадным волнам и скатился бы за ними следом, если бы, оступившись на камнях, не нырнул в снег. Падать Дэсма в компании Юанда почему-то стал чаще, но это мелочь, если душа почти парит — и холод пылко целовал обветренные костяшки, кусаясь брызгами воды. Ама шипела в ответ сердито, гордая, исчертившая Плато сетью пресных голубых лент, которые не замерзают даже тогда, когда в глазах стынут соленые слезы. Зиму, что душила до синяков, она сама вязала по рукам, окатывая льдом гранитные берега столицы и могучие корни за ее пределами. Те круглый год клонились к властителю Амнисовых земель и титула ее лишать не спешили. А вечерами в реку окуналось солнце. И возвращалось наутро непременно.