Искры над водой

«Вопрос без ответа — загадка, но загадка без разгадки — не загадка, а обман. Если на вопросы, доставшиеся нам по наследству от Первых, невозможно найти ответа, если на загадки мироздания, которые формирует окружающую нас реальность, нельзя отыскать разгадки, — сам смысл существования каждого из нас ставится под вопрос, не так ли?» — Нозари Йосот под ред. Симо, «От настоящего отдаленному прошлому»

Дни бегут ручьями, а те впадают в недели рек. Сходятся морями месяцев, по каплям событий, крохотных вспышек на ленте времени, сколов и надрезов, красных крестов на цифрах календаря и свежих царапин — волею мечей или храмовых кошек, набитых случайными шишками или боевыми шрамами, которые останутся на всю жизнь. Шрам не сорвешь с тела, как календарный лист, не выжжешь из памяти вином и не перетерпишь, пока не сойдет само. — Не то чтобы я хотела это помнить, — говорит Рлим, раскатывая рукав по плечу, — но не сводить же ее. Как-то жалко. Все равно след останется. Не сведешь, как татуировку, не перекроешь новыми рисунками и не спрячешь игрой цветов. Особенно если шрамы эти — глубоко под кожей. — Напоминание о родине? — предполагает Ноден и крутит в ухе серьгу. В губах у него травинка, рубашка расстегнута — лесной бог, что выбрался из чащи напиться речной воды и не смог заставить себя уйти, млея в покое летнего дня. Это — редкий момент примирения, столкновение двух сторон, неизбежное и беззвучное, не удар — поцелуй. Затишье перед бурей, тот миг, когда поверхность воды, там, где гордые спины волн переходят в гребни, становится гладкой и безмятежной, как зеркало озера. — Сейчас — да. А сначала это было актом протеста, демонстрацией… Пока меня не завербовали Мортаты и не пришлось строить из себя паиньку. Вот, смотри, у меня и тут одна есть… — Она перебрасывает белые волосы на одну сторону, гладит ладонью против их роста и открывает другую татуировку — крохотную птицу, что стягивает вместе две половинки ромба. — Когда-то волосы были намного короче. Это — погружение на дно, пока воздух еще не кончился, пока не приходит осознание, что дышать вообще-то очень надо, пока толщу ледяных вод не вспарывают пузырьки и глухой вой утопающего. Пока приятная тяжесть давит на плечи, отнимает из-под ног берег да влечет ближе. Пока не думаешь о том, как будешь выбираться из бездны. — Необычная, — искренне замечает Ноден. Рлим ведет ладонью от лба до затылка, волосы откинув назад и пряча птичку, но пять ее пальцев ловят четыре чужих. Капитан перебирает серебро прядей, картинку разглядывает так пристально, будто надеется потом повторить. По шее льется предательский румянец. Рлим сердито пихает его прочь. Это — когда слишком сильно хочешь любить, и ты не умеешь, и у вас не получается, и все идет не так. — Это знак моего поколения. У ветерисов так принято, — поясняет она и вопросительно поднимает брови, не желая оставаться единственной, кто раскрывает традиции предков. — А у нас принято прокалывать уши за каждую смерть. Рлим очерчивает его фигуру взглядом. Ноден ужасно, просто невыносимо яркий, пойманное под стекло пекло предгорий и упорядоченность беспорядка, как застывшая в воздухе пыль за секунду до взрыва. Вот-вот — и сотрет до голых вершин землю; кичится своей мощью, заигрывая сухими ветрами. Глаза — безжалостной желтизной в голубой лед. Опасной. Она пытается сосчитать проколы. — Пятнадцать, — подсказывает Ноден. — На правом мужчины, на левом — женщины. Детей не учитывают. Большая часть из дырок заросла, и особенно давно, видимо, не тревожили те, которые украшают левое ухо. — А что делать, если прокалывать уже нечего? — Обычно, — он задумчиво гладит травинки, дергает по одной, — ты либо сам умираешь раньше, либо перестаешь быть частью племени. — Срывает маленькую ромашку — она смотрится так нелепо в его большой ладони — и хмыкает, озаренный. — Но лично я бы продолжил с бровями! А затем легко бросает прочь раздавленный бутон. — Я теперь иначе буду смотреть на горцев. — Мало кто цепляется за обычаи после Единства. Я перестал считать после того, как спустился в Амнис, иначе ходил бы дырявым от макушки до пят, — совсем легко говорит. — Здесь прокалывание ушей — обычное дело, салонов для этого полно. Дэсма, помню, — он низко посмеивается, туманя взгляд прошлым, — тоже как-то хотел побрякушками обвешаться. А потом я посвятил его в таинства горских племен, и он вдруг резко передумал. — Но у него ведь проколото ухо… Правое, вроде? — Да, это долгая история. Он бы не хотел, чтобы я рассказывал. Скажу только, что эта смерть должна была стать моей. Но его упрямство… — Бархатный голос — соль всех морей, и Рлим, зная, что ни один из живущих на Плато никогда моря не видел, прекрасно знакома с этим вкусом. Она облизывается, читая звуки по движениям его губ. — Он, знаешь, невыносимым ребенком был. Странно говорить, что тебе повезло с Фалем, но ведь так оно и есть. Ей хочется сказать что-нибудь в защиту своего подопечного, однако в голове роятся навязчивые мысли, что скоро контракт закончится, и ее отзовут. И не станут они с Фальмиром так же близки, как Дэсма и Ноден. И не стать ей Нодену настолько близкой, чтобы годы спустя взгляд подергивать горькой сладостью пройденных вместе лет, чтобы тянуть к себе незримой нитью сквозь всю столицу и самыми колкими словами распалять не злобу вспоротых ран, а огонек в душе. Как будто она опоздала. Как будто она не подходит. — Так оно и есть, — повторяет согласно Рлим. «Однако возвращаешься ты к нему не из-за него самого».

***

Она видела их однажды вместе, Нодена и Дария, и случайно подслушала их диалог. Как-то так вышло, что обоих не прельщала в тот день перспектива выпить в знатной компании, как-то так вышло даже, что оба решили переждать светский прием в саду, и как-то неожиданно получилось, что сели они в одной беседке — чудеса, да и только. В те времена над Амнисом еще светило яркое солнце и случались иногда дожди, что сейчас кажется чудом не меньшим, а ночью по небу сыпали дорожки звезд и царственно сиял Первозданный Ромб, не оскверненный загадкой природы. Даже Маркэ был здоров — сказка. Они были немного пьяны: вот и все волшебство. Это — тоже редкий момент примирения. — Я не надеюсь, — сказал Ноден, — что ты простишь меня, но… — Успокойся, не прощу, — заверил Дарий, вновь пригубив бокал. — Но я хотел бы услышать слова благодарности, — невозмутимо закончил тот. — За что еще? — За благородное исполнение долга! — Гранты за подвиги перед отечеством выдает лично император, ничем не могу помочь. — Советник искоса прострелил его подозрительным взглядом. — Денег не дам. Ноден расхохотался так заразительно, что Дарий вынужден был топить невольную улыбку в вине — разбитое эхо памяти, которое прячется по темным углам, в бесконечной рекурсии гоняясь за своим хвостом. — Мне даже интересно, во сколько золотых ты оценил бы своего сына! — Капитан утер слезы, что выступили сквозь желтизну острых глаз. — Нет, я просто надеялся услышать от тебя хоть слово после того, как вернул Дэса в отчий дом. Даже не буду требовать компенсацию за разбитый нос! — Учитывая состояние, в котором он появился на пороге, — советник медленно качал головой, и в морщинках на лбу проглянула сухая, беспробудным сном почившая сила, — о, я бы заставил тебя поплатиться. Если бы не запомнил на всю жизнь слова, с которыми он переступил его. Что ты с ним сделал? — Рад, что ты спросил. Избил до полусмерти, разумеется. Дарий подавился вином, и Ноден заботливо похлопал его по спине. — Твои методы… — скептично проворчал советник. — Ого, неужели ты надеешься узнать всю историю? Не делай вид, что хочешь знать обо мне больше, чем дата и место моей смерти. — Ты-то здесь при чем? — фыркнул тот патетично. — Я за сына волнуюсь. — Святоша, — ласково пожурил Ноден. — Кстати, насчет времени не скажу, но вот умру я однозначно на твоих коленях… Капитан уложил руку на спинку скамьи, и советник со вздохом отклонился к ней, едва касаясь лопатками рукава мундира. Дарий выглядел незаинтересованным, вялым и раздраженным, однако Ноден знал, как тяжело ему дается это притворство — как иногда улыбки вежливые и сладкие речи. Не умеет он лгать, даже когда хочет, когда принципы берут над ним верх и ставят на колени — когда, как он думает, это необходимо. — Давай, можешь наврать, сколько считаешь нужным. Дэсма все так же ничего мне не рассказывает. — Я как раз готов к откровенностям, Дари. — Ну-ну. — Так вот, мы говорим о той, м-м, тяжелой зиме, когда я, неоправданно оскорбленный, решил отдохнуть от вас и выдумал себе дельце во Флюмене. И вот через неделю Дэс примчался за мной, какой-то силой мысли отыскал в огромном городе и вломился посреди ночи… — Чтобы извиниться, полагаю. — Ах, если бы. Он явился, чтобы от имени великого герцога и властью Первого советника покарать меня за неподчинение приказам своего господина… А потом выставил счет за дорогу. — Дэсма, — с нежной гордостью протянул отец. — Ты принял наказание? — Ну, я заплатил, конечно. Не вешать же на тебя штраф за то, как твой сын меня обожает… После чего я выслушал его обвинения, как мог, спросонья. Он заявил, что я самовольно порвал нашу с ним связь, предал его доверие и разочаровал не только как подданный двора, но и как личность, все в таком духе… Уж очень его задела судьба того мальца. — Его идеальный мир рухнул, когда в него просочилась смерть, — с возвышенным видом изрек Дарий. Ноден смерил его неопределенным взглядом. Хлебнул еще вина. — Ну да. Однако в тот день можно было обойтись без тыкания острыми предметами. И вот, а я швырнул ему меч и предложил наказать меня так, как делал обычно сам. А гордость не позволила ему отказаться. Не позволяла до самого утра… Ох, Дари, если б он умел пользоваться энергией души, меня бы на этом месте не было. Меня нигде бы не было — он испепелил бы меня в муку и развеял по ветру над Истоком. — Больно много чести, — смеялся тот. — Согласен, по его словам, честного во мне и правда маловато. Он бросался на меня, как дикий зверь, в полном бешенстве мечом молотил, даже не целясь, вопил о том, что сделает с моим телом после того, как пару раз проткнет. Но, к сожалению, он не попал ни разу, я ведь даже предвкушать начал… — А ты развлекался, Нод. — Конечно, отличная выдалась разминка — если не в бое, то в красноречии точно! Язык у него острей любого лезвия. Но я и правда специально его раззадоривал. Не потому, что вот такая я сволочь бездушная! — Ноден окунул взгляд в вино, покачав бокал, пока в лицо не пахнуло пряной кислинкой. Глянул в глаза своему отражению и, сморщившись, отвернулся. — Не знаю, как вы общались после всего, что произошло… Вообще не общались, наверное, глупый вопрос. Он на человека не был похож. Я бы точно решил, что он руки на себя наложит, если бы не знал, как он боится смерти. И ему… нужно было что-то такое. Покричать во все горло, выплеснуть энергию, позлиться на жизнь. Отхватить пару царапин, ощутить физической боли, в конце концов. Протрезветь немножко. — Он кричал на меня, — осторожно отметил Дарий. — Не сомневаюсь, — фыркнул смешливо Ноден и вновь промочил горло. Протрезветь — то, о чем он сам будет мечтать чуть позже. — Так вот, когда солнце появилось из-за горизонта, он вогнал меч между плит в особо яростном замахе, и тот сломался. Тогда он рухнул на колени и разрыдался. А потом злобно признался, что я бросил его, когда был больше всего нужен, и что больше у него никого не осталось. Ну, что-то такое. Дарий замер — ногтем поскреб бокал, нервно, разбито даже, сам крошился некрасиво обломками, нашедший внутри себя новую боль. Любящий так сильно, что боится показывать, пока на лице — месиво вины и страдания. С безумной, ошеломительной родительской ревностью. Ноден на мгновение подумал поцеловать его. Безумная мысль, шальная совершенно, и он представил зачем-то — собирать по крупицам забытые чувства, рваные края неумело сшивать, — как сладостью отдаст в губы, прежде чем Дарий отшатнется. И никогда больше не взглянет на него. «Все дорогое всегда сладкое». — Так или иначе, — Ноден прочистил горло, вдруг захрипев, — счастливого воссоединения не произошло, но ему явно стало легче. А на следующий день я взял его за шкирку и приволок в Амнис. — Он сопротивлялся, что ли? — Нет, но мне было очень обидно за разбитый нос… Поэтому я решил, что должен проявить силу. Как хороший учитель, понимаешь. — Крайне педагогично. — Ты просто не видел всей картины… — И твоего носа? — Да, а это, знаешь ли, было трудно, он распух в два раза! И вообще… Я… Ноден споткнулся о слова: Дарий поднял руку, чуть дрожавшую, и капитан заметил наконец, что бокал советника давно пуст. Они давно не были так близки. В животе скрутило тревожным предвкушением, что с паникой граничило лишь в пару эсов. Сердце, безоружное, сжалось. И тогда в кончик носа ему щелкнули пальцем. — Ты, — Дарий нахмурился, оценивая ситуацию, и медленно встал со скамьи, сделав выводы, — ты поаккуратней с ним. Ладно? Лицо вспыхнуло так, словно его снова разбили.

***

Водоворот недопониманий и старых шрамов от сведенных татуировок любви. Рлим становится одним из его витков, но некому подать ей спасительную ветку. В этом нет обиды — просто факт. Ей даже некого было терять — и некому было ее оставить. Она не представляет, что будет, когда это случится впервые. А может быть, не «когда», быть может — «если», но кормить себя надеждами, пока рядом гладит траву застывший в безвременье атомный взрыв, — все равно что драться с влекущим на дно течением. Переплетения судеб людей, боящихся отпускать прошлое. Рлим не учили и этому: единственное прошлое, что тяготит ее плечи, сброшено на них давно почившими предками, которые на своих детей переложили ответственность за будущее великой нации. Но она полукровка, и потери тех, в ком когда-то текла ее кровь, отзываются в ее сердце не так громко, чтобы глушить их клятвами мести. Запах мокрой листвы, высокая трава по икрам и разбитая мозаика голубого неба над головой — тайные обряды, бесценное наследие тысячелетней истории и воплощение смертельного холода за тончайшей стенкой льда. Ей научиться бы принимать настоящее — мириться с ним, только осознав, — да заглянуть в будущее одним глазком, чтоб знать, чего от него ждать — знать, что лучше не ждать его вовсе. Но когда сильные руки отрывают ее от земли, когда ей выдыхают в шею, царапая зубами ключицы, думать получается лишь о том, где в следующую секунду окажутся губы Нодена. Чтобы тянуться туда же. Однажды эта секунда станет прошлым, которое ей придется отпустить.

***

Едва ли эта тема знакома кому-то лучше, чем Лаону. Не только потому, что он привык бежать от воспоминаний, скрываться от них за тяжелыми юбками да прическами высокими, нет; в первую очередь потому, что вырастил его человек, который одним лишь прошлым и живет. В такие дни, когда выбираться в настоящее Торн не желает наотрез, дверь хлопает по-особенному. Лаон по звуку шагов может с ничтожной погрешностью оценить, насколько глубоко погряз Торн на этот раз. — Даже не вздумай спускаться, — рявкает Лаон, как только Эйгар подрывается с кресла. Он швыряет досадливо кисть — не целился, это случайность — и опрометью бросается к лестнице. Подбирает запоздало подол, чуть не оступившись на первой же ступени — в сердце что-то воет и рвется. О, как же невовремя. О, как же он устал. Он почти слышит, как трещат кости. Вывихнутый еще при подрыве сустав взрывается под кожей чудовищной болью. Торн валится на него обмякшей тушей, хватает за плечи, едва ноги переставляя, и что-то бормочет, беспрестанно бормочет, пока кости и правда трещат. Лаон не слышит, каким именем отец называет его сейчас, глуша севший голос зубовным скрежетом. Запах просто невыносим. Вдох, выдох — фатальная ошибка, — он ведет его за собой, силясь хотя бы выволочь с порога. Там перед ним возникает Эйгар — опять не слушается приказов на свою голову. — Да как он только… — Прочь! — шипит Лаон. Эйгар врастает в ступеньку, и не переча приказу, и не следуя ему. Гвоздит ореховыми — кольями — глазами, и кровь от них вскипает стыдом. Испытывать его — плавиться на медленном огне, биться о стенки купола, черным дымом губить. Рвать себе легкие в клочья, пока снаружи — заволоченное серым стекло. Эйгар бьет по нему кувалдой. — Я не позволю этому мерзавцу… Лаон делает один тяжелый шаг вперед. Воздух у него кончается, он хочет всхлипнуть, он хочет гари противной глотнуть, он хочет гадкие слезы с щек утереть, но руки — беда — заняты обе. — Как ты не понимаешь! — упрямо огрызается Лаон. — Он страдает, Эйгар! И тогда он наконец падает. Эйгар подскакивает еще до того, как из Лаона выбивает дух встреча с полом, закидывает Торна на плечо, словно судья ничего не весит, и быстро тащит в ближайшую ванную комнату. Выметается из нее, взъерошенный, не глядя на Лаона, бросается вон и через полминуты возвращается с медным тазом. Появляется снова — и обратно — с какой-то кастрюлей. Лаон сидит на полу, уронив руки на колени. Глотает почему-то слезы, пока светлая челка темнеет и неприятно липнет к щекам, в глаза лезет, колется мокрыми прядями. Не слушает мешанину омерзительных звуков. Оседает, расползается безвольным телом, пополам складывается, прячет лицо в ладонях. Кажется, плачет. Кажется, Торн зовет его по имени. Кажется, он не отказался бы от избавления. — Ланни, моя дорогая девочка… Так Торн обращается к нему обычно. Верховный судья заходится кашлем, глухим и весьма нездоровым, едва не опрокинув стакан. Лаон, закусив губу, терпеливо дожидается, пока отец придет в себя, и помогает сделать пару глотков. — Если опять не сможешь заснуть, выпей до конца, — монотонно наставляет он. — Это витамины. — Для приятных сновидений, — Торн снова харкает, — мне достаточно напиться твоей красотой, моя чудесная дочурка. Дай посмотреть на тебя… Лаон покорно клонится вперед, дает охватить себя туманным взглядом — невидящим, видящим то, чего нет, невидимое и невозвратное, — и обнять за плечи. Он дергается, как от удара, когда неловкие пальцы случайно путаются в русых волосах. — Ничего, — сухо качает он головой, — мне не больно. Больно было первые пару лет, а потом он перерос. Эйгар кружит по комнате, собирая грязную посуду. Звенит ложками, вилками, но преимущественно — все-таки бутылками. Проплывает мимо, забрав с тумбочки пару чашек, и спотыкается об ошеломленный взгляд. Сводит сурово брови, когда слышит сиплое: — Это кто?! — Все в порядке, отец, это мой личный страж, ты сам мне его назначил полтора месяца назад, — повторяет Лаон, уже не считая, в который раз, но зная точно — пальцев обеих рук не хватит. Торн хлопает себя по лбу, чуть не промахиваясь, и смеется своей забывчивости, словно может оправдать ее шуткой. — Ах, он! Конечно… Не обижает тебя, красавица моя? — Куда уж, — натянуто улыбается Лаон. — Он хороший, не беспокойся. — Правильно, я бы другого для тебя не выбрал… Эйгар ждет на пороге: стоит, прислонившись к дверному косяку, рассеянно смотрит куда-то в ноги Верховному судье. Едва страж ловит истощенный взгляд поблекших шоколадных глаз, разворачивается под дребезг посуды и исчезает из виду. Иногда он догадывается, что лучше остаться в стороне, и Лаон ему даже немного благодарен — не меньше, чем за самые дельные из его советов. А на следующее утро Лаон понимает, что переоценил его догадливость. — Почему вы не скажете всем? — бушует Эйгар. — Почему не живете так, как хотите? — Вы не понимаете, — уныло выдыхает Лаон, слабо совсем, словно не наскреб под кожей сил бороться и спорить. — Но я хочу понять! Что может остановить такого человека от того, чтобы просто быть собой? Следующий вздох получается длиннее, более вымученным, в чем-то привычней. Рвется на середине, словно что-то его нагоняет и упрямо дергает назад. Лаон крутит в руках чашку, которую вынес из комнаты Торна — пустую. — Я не имею на это права. Он подобрал меня с улицы, дал все, о чем только мог мечтать ребенок. Я могу простить ему маленькую прихоть… — Эта маленькая прихоть разрушает вашу жизнь. — Неправда! Эта прихоть позволяет мне дружить с Селин, не боясь косых взглядов. Кроме того, Эйгар, — говорить об этом — глотать яд и молиться, чтобы он не попал в желудок, — Торн любит меня. «Моя дорогая девочка» — клеймом двух лживых букв на семейном портрете, навязанным обязательством и непреднамеренным убийством не человека — но личности; камень, который Лаон на шее несет вместо талисмана и молится, как на реликвию. — Не вас, — говорит Эйгар. — Но получаю его любовь именно я. Куда ни шагни — везде грабли. А хочешь утопиться — всюду мелко. Любовь для Лаона всегда была такой — предназначенной кому-то другому и потому чарующей лишь со стороны. Страж смотрит на него тем взглядом, какой бывал иногда у Селин, когда она забегала в поместье Биатиссов и натыкалась на отца. Когда Лаон спешно уводил гостью прочь, чтобы не мучить себя созерцанием убийственной жалости на ее лице. Когда она сходу выдумывала нелепые истории — птица в окно влетела, мама разбила тарелку, да не бывает такого, все ты врешь, — лишь бы отвлечь их обоих. Он вдруг осознает, что впервые видит, как из минутной задумчивости — которая предваряет обычно страшные выводы — рождается не жаркая решимость или четкий расчет. Кажется, он впервые видит Эйгара печальным. — Неужели вы думаете, — медленно произносит страж, — что некому любить настоящего вас? «Дешевый прием», — горько огрызается про себя Лаон и говорит совсем не то, что хотел бы, — то, что не хотел никогда говорить. — Жизнь предоставила мне возможность не быть тем, кем я был рожден. И я выжму ее до последней капли.

***

— Такое чувство, что я лезу не в свое дело, — останавливает Дэсма. — Можете не продолжать. Он в смятении: словно не определился, должно ли ему быть стыдно за то, что он вывел Селин на откровенность, или же виновата она, раз так легко повелась. — Нет-нет! Я считаю, ты имеешь право знать. Это ведь связано с моей жизнью в той же степени, что и с жизнью Лаона. — Кровью, — хмыкает он. Ему больше хотелось узнать о шраме на ее ладони, но беседа каким-то образом вновь сошлась к ее другу детства. — Тогда спасибо, что рассказали. Если вы и правда не против… — «Ты», — поправляет мягко Селин. — Да… ты. Никак не могу перестроиться. Немного непривычно пять лет выкать друг другу, а потом вдруг… Все вот так обернулось… Он запинается совсем по-мальчишески, проникшись интимностью момента. Ночь, удивительно ясная, смыкается над ними верхушками сосен, нависает, надеясь закупорить атмосферу под куполом ветвей — чтобы один момент в их коконе хранился вечной зеленью и никогда не гас. Улыбки без кривизны, пониженные тона — голоса, цвета, извечной боли головной — и шепот веэсов, что между ними плетут паутинки нитей. От одной души — и к другой, пока они просто сидят в мягкой траве. — То ли еще будет, — таинственно произносит Селин. Дэсма вздрагивает так, что духи хороводом искр взлетают в воздух — пятнят сосны фонариками, кору гирляндами обматывают, теряются по высокой траве. Самому от себя тошно становится: страх, загнанный глубоко под ноготь еще в детстве. — А что бы вы, — роняет он взволнованно, — хотели? — Я тут одна, — хихикает Селин. Затем в раздумье подносит к губам палец. Дэсма заставляет себя упасть на спину, лишь бы не вернуться к ним взглядом. — Я бы хотела, чтобы на Плато никогда не было болезней. И войны. И за его пределами, пусть мы и не знаем, есть ли там люди… В общем, чтобы мир был во всем мире! И чтобы реки никогда не останавливались. И чтобы Мормо больше не приходил в Амнис… Советник пялится на нее с таким откровенным замешательством, что Селин толкует его молчание по-своему, не связав с сентиментальными ожиданиями. Трепет испуга передается ей легко, как по искрящей нитке, и отражается в голубых-голубых глазах. — Нет-нет, это не значит, что я имею что-то против самого Мормо! Я знаю Знаки наизусть, как мне и подобает, и молюсь каждую ночь, при свечах, я очень даже праведна! — яро оправдывается она. — Но… — и вдруг уводит взгляд в сторону. — Я не понимаю самого культа Изначального. В смысле… Все с колыбели знают, что Мормо однажды вновь спустится на Плато, и тогда наступит новая эра людей, тогда они переродятся еще раз… — Уголки губ тянутся к ямочкам. Крохотные светлячки кружат вокруг ее силуэта, стиснув в сердечных объятьях ночное небо. — Мы еще не научились любить себя такими, какие мы есть, а уже хотим стать кем-то другими. — Она грустно улыбается. — Нелепо, правда? В легкие будто дыма нагнали, в груди тянет, вертится вокруг жгучего и самого живого хрупкими завитками, грозит поглотить в топком тумане заживо, когда она смотрит на него. Искренностью жжет по щекам, и Дэсма, чувствуя важность момента, принимает этот осколок ее души. Грудная клетка точно становится шире, чтобы вместить ее всю; но пока под ребрами пусто, и это — самая приятная пытка. Дэсма влюбился в Селин давно, не признаваясь самому себе, но сейчас, когда звезды танцуют между ними под ритм их дыхания, это кажется очевидной истиной. Самой правильной и простой, и ее буквы можно впитывать не боясь, что совершишь ошибку. Дэсму внезапно озаряет, замершего, чтобы как-то осознаться в пространстве и впечататься в мимолетность мгновения, — он не боится. Они всегда были куда ближе, чем казалось ему целых пять лет. — Судить богов — не дело простых смертных, — скромно поддакивает он, — однако не соглашаться с ними мы имеем право. — Именно! — вскликивает радостно Селин. — Ох, ты меня понимаешь! Лаон никогда не позволял мне говорить о религии, он слишком набожен и все принимает как личную обиду, вот и приходится с ним осторожничать. А я ведь так много думаю, что мысли иногда молитвы перебивают, ну не могу я держать их в голове!.. Откровения во сне, детские страхи и первая служба в Святилище, всплески энергии и подчинение огня — она рассказывает с упоением, она, молчавшая слишком долго, травинки трет между пальцами и щиплет цветки, которые услужливо подает ей Дэсма. Лепестки складываются на подоле ее платья созвездиями. Считает Дэсма тоже за Селин: «любит». Когда она пять лет назад вспорхнула на перила балкона в паре эсов от него — длинные локоны щекотали невесомо, — звезды на небе изменили свой ход. Грани Ромба связались дорожкой космической пыли, и она на миг открылась для него — красота мира, головокружительная и безумная, и каждый раз, стоило Селин отвернуться, Дэсма послушно поворачивался за ней, следил за направлением взгляда, искал — лишь бы увидеть эту красоту снова, увидеть мир ее глазами, голубыми, как воды истока Амы. Это удивительный дар — погружаться в таящиеся за простыми вещами смыслы, видеть хорошее там, где никто бы не разглядел, и, пожалуй, любить жизнь такой, какая она есть. Принимать ее — и прощать за то, что принимать приходится. Так ее красоту видит Дэсма. Кажется даже, ласковое прощение в ней идет впереди любого действия. Только поднимешь к ней взгляд, а во встречном читается отчетливо: «Что бы ты ни сделал, ты уже прощен». И Дэсме не приходится в это верить. Он уже определил свои истины. — Необычная теория, — говорит советник. — Никогда не слышал, чтобы кто-то проводил параллели между лунным светом и Амой. Я подумаю об этом, — кивает он серьезно. Космос над его головой — темно-синее море, сбрызнутое серебром чешуек и бликами жемчужин, таинственно мигает, не торопится раскрывать свои секреты, чужие подслушав. — Точно, ты ведь говорил, что со звездами у тебя особые отношения! — Вроде того. Это сложно объяснить, — уклончиво соглашается Дэсма. — Они многое для меня значат. Для всех остальных жителей, я уверен, тоже, просто они не осознают этого. — А теперь Ромб и вовсе прячется за тучи. Ох, что-то будет… Дэсма двигается чуть ближе, пока Селин задумчиво блуждает среди созвездий. Чувствует внутри чудовищный порыв — успокоить, обезопасить, спрятать, укутать надежно теплом и заботой, чтобы в голове — одни только зайчики солнечные и вселенская радость, и ладонь сама тянется вперед. Коса попадает под руку, и он морщится от боли и нелепости, случайно примяв ее под себя. Усилием он обращается к холодности рассудка, пока не вспыхнуло открытым пламенем и не зажгло дневным светом ночь. — Вряд ли Мормо к нам заявится. Было бы странно с его стороны создавать себе лишние помехи в виде туч. — Ой, верно, — она смеется, и мир освещается, — я бы не догадалась. Ну, или, может, он уже настолько на нас смотреть устал, что решил зашторить свое огромное окошко. — Быть такого не может, — тихо говорит Дэсма, глядя ей прямо в глаза. Она млеет, ловко поймав намек. — А вы… ты… — Селин теряется сама, опуская впервые взгляд, замечает вдруг на подоле гору лепестков и решает вектор сменить на сто восемьдесят градусов. — А ты ведь ничего о себе не рассказал, пока я тут болтала! — Мне было слишком приятно слушать, — а получается на триста шестьдесят. — Хорошо, что тебе интересно? — Все, — решительно заявляет она в ответ. — Если можно, — добавляет осторожно. Дэсма поднимает ладонь — но только вертит в ухе сережку — и сдается. — Можно все. — Тогда, наверное… про звезды?