Искры над водой

— Это помада, — назидательно изрекла Селин. Разумеется, Лаон прекрасно знал, что это такое — длинный тюбик с жирной розовой пастой, тихий звук поцелуя при открытии колпачка; однако тут же принял глупый вид. Она была такой забавной, когда бралась его поучать, и ему хотелось смешить ее вновь. Услышать звук ее голоса, в каждой нотке которого — чистый перезвон: «Мне хорошо». Убедиться, что ей хорошо потому, что он, Лаон, рядом. — Она съедобная? — Дурашка, — хихикнула Селин, и он растаял. — Помада сделает тебя еще красивее… ну, как девушку. Если тебе интересно, можем попробовать. — Мне интересно все, что интересно тебе. — Он качнулся ближе и принюхался. — Это же просто воск? — Не просто воск, а опаснейшее из орудий и важнейший из инструментов любой светской дамы! А ведь на дебют — ох, подумать только! — нужно являться во всеоружии. Ты представь: сияние золотых огней, шелест самого дорогого шелка со всех сторон, скрип тонких шпилек! Все кланяются друг другу, беседуют о высоком, а потом кружатся в вальсе и пьют сладкое шампанское! — Шампанское горькое. — Мама говорит, что все дорогое всегда сладкое! Лаон не спорил, сплетая полотно метафор, в центре паутины — «ты для меня дороже любой сладости»; и невозможное, недозволенное, пойманное в ловушку. Медленно гнившее в липком коконе. Селин совсем не пугалась пауков, и это казалось потерей. — Уверен, все вовсе не так радужно, как ты описываешь. — Глупости, ты просто боишься. Дрожишь от страха, я же вижу! — Селин шутливо всплеснула руками — кончик помады красным фитильком мелькнул мимо — и вдруг подалась вперед, понизив голос. — Не возводи свой пессимизм в абсолют. Он всегда доставлял нам обоим одни неприятности. — Проблеск улыбки — не за себя, за него, горящей кометой — помада где-то на краешке сознания. — Это же праздник. Не позволяй самому себе портить его, ладно, Ланни? Его взгляд застыл где-то на уровне ее ключиц. Нельзя так подло врать, глядя в ее голубые глаза. — Если это то, чего ты хочешь. — Я хочу оказаться на твоем месте и подать тебе должный пример! — Селин со смехом снова отклонилась, и Лаон медленно выдохнул. Уронил взгляд ей на плечо: так спокойнее. — Но пока придется ограничиться ролью твоего модельера. За это ты все-все мне расскажешь… Ах да! Передай зеркало, пожалуйста… В отражение прыгнул солнечный зайчик, бросился в зазеркалье, ухом не поведя, и обратно, носясь по округлой детскости щек, по вздернутому слегка носу, пробежался по светлым ресницам. Селин зажмурилась, отвела зеркало в сторону, и от уголков ее глаз протянулись на секунду совсем такие же морщинки, какие появляются, когда она смеется. — Не смотри так пристально, мне смешно… Небо за окном — рваная фальшивка. Простыню облаков, изодранную, несмелую еще и неплотную, решетили золотыми пулями лучи, как мифического зверя, которого ничто, кроме солнца, не берет. Птицы чернели прострелами и тут же исчезали. За серой дымкой выглядывало небо настоящее, насыщенных, сочных тонов; клубничное варенье — и в синеву. Шедевр в брошенной галерее, укутанный паутиной и укрытый старым одеялом от случайных глаз. Лаон спешил бы запечатлеть его кистью — реплика на века, больше, чем пародия, — если бы знал, что скоро за этим произведением явится хозяин. А пока — печаталось в памяти, чтобы однажды сниться. — Как-то так, — позвала Селин, когда щелкнула крышка. Ее губы — терпкость вишневого сока, сладость большая, чем у варенья, которое по небу разлито за окном. — Теперь мне тебя точно не превзойти, — покачал головой Лаон, — даже с помадой. — Не узнаешь, пока не попробуешь! Она потушила улыбку, и красный воск пошел волнами. Провела большим пальцем по нижней губе, чуть смазав краску к подбородку. Потом вдруг потянулась вперед и мазнула по губе Лаона. Медленно растерла подушечкой — от уголка к уголку. Отстранилась. В животе стало пусто и горячо, щекотало где-то глубоко в груди. Как будто это он — фальшивка, пробитая солнечным светом, с самым сладким цветом на губах — как ягоды в глазури. Сердце билось так, словно тоже хотело оставить в нем пару дыр, стучало в уши отдачей. А ведь и не подумаешь, насколько громко оно может сходить с ума. Селин — внезапное сквозь бесперебойный грохот молчания — ойкнула и посмотрела на него так, что понятно стало сразу: в голове у нее совсем тихо. — Ты что, сердишься? — спросила она одними губами — или Лаону пришлось по ним читать — и чуть наклонила голову, глядя ему в лицо. Ее большой палец полыхал огнем краски и слепил глаза алым. — Если мне идет, — подбирать слова — через Лес босиком пробираться, — то не сержусь. Селин чуть хмурилась, оценивая масштаб трагедии, но править портрет не решилась: расцвела безмятежным довольством. — Скажу, что не идет, чтобы совсем уж в твоей тени не утонуть, — и невесомо мазнула его помадой по кончику носа.

***

— Руки! — У вас прядь волос попала в петлицу. — Я могу решить эту проблему сам. — Последние пятнадцать минут вы морщились каждый раз, когда поворачивали голову, и я решил, что вы не справились сами. — Эйгар, — словно в подтверждение морщится Лаон, — необязательно обо мне так печься. Мне уже не двадцать лет. — Вам двадцать два, — соглашается миролюбиво страж. Обходит по кругу, касается осторожно и трепетно, волосы распутывает одним движением. — И это не имеет значения. Мое отношение к вам не изменится, сколько бы лет нам ни исполнилось. Это исправит только смерть одного из нас. И опять смолкает, не ожидая ответа. Это похоже на падение с большой высоты, когда землю из-под ног вдруг выдернули и отправили в полет без надежды на приземление, — Эйгар его обрекает на заботу и понимание, на счастье — и приговор свой приводит в исполнение, обещая подхватить в эсах от тверди Плато. Это похоже на признание — на бросок кристалла души без просьбы поймать ее, пока не разбилась. На сдачу в плен. Лаон одаривает пол невпечатленным взглядом. — Я как раз немного склонен к самоубийству, — радостно делится герцог. Он тихо выдыхает, расправив плечи, и благодарит небеса за то, что Эйгар — за спиной готовый ловить с любой высоты — не видит его лица. Улицы все еще украшены, пятый день недели Единства и праздник в мелочах: иногда, глядя на улицу в самые светлые часы, можно ощутить сахар на губах — не только привкус застывшей крови. Хочется сказать, что в доме Биатиссов царит такое же торжественное оживление, однако участвуют в нем помимо будущего главы и его стража только пара последних слуг. Даже отец семейства не приобщается к приему гостей, занятый не то работой, не то своими печалями, не то бутылкой — на этот раз по поводу. — Да что ж это такое, — шипит Лаон, дергаясь от Эйгара в сторону, как ошпаренный. — Даже интересно, какое оправдание своему поведению вы придумаете на этот раз. Темные брови взлетают до преступного невинно. — Какому поведению? — Вы меня лапаете. — Я поправил подол вашего платья, — зарекается Эйгар с искрой беззлобной насмешки — «о, как вы могли предположить подобное, о чем вы только думаете, я не тянул вас за язык» — и поднимает раскрытые ладони. — Я не коснусь вас таким образом, — мягко говорит он, когда внутри все затихает. — По крайней мере до свадьбы. — Свадьбы, — смакует Лаон. — Вы очень навязчивы. Меня спросить не думали? — А как же? Я обязательно попрошу вашего согласия, как только мы оба будем готовы. — Из ваших уст это звучит так, будто вы уже наметили даты церемонии. — Я лишь хотел сказать, что позволю себе что-то лишь в том случае, если мы будем женаты. — Если. — Да. Не «когда». — Хорошо. «Никогда», — огрызается Лаон и дико зыркает на Эйгара, окончив диалог цокотом каблуков. Тот беспомощно пожимает плечами — так хорошо умеет спорить, что навыков не тратит попусту. Что в этом такого, если он и правда уже наметил даты? — Не спешите отвечать, Ваша Светлость. Я еще не делал вам предложения.

***

Лаон понимает, что все это было страшной ошибкой и он повернул не туда еще двадцать шагов назад, когда Марой, только раскрыв завороженно рот, тут же его закрывает. Взгляд янтарных глаз скачет с одного гостя на другого — в безумной пляске диалога, который можно было назвать таковым на первых строках, — и пылает какой-то звериной дотошностью. Стоило догадаться сразу, что Дэсма с Эйгаром не поладят. «Даже принц не представляет, чем обернется этот кошмар», — думает в отчаянии Лаон, однако чует: развязка близка, и вмешиваться ни к чему. Селин рядом дергает его рукав в приступе беззвучного смеха, пряча лицо за волосами. Сама боится произнести хоть слово, только следя за двумя спорщиками. — Если ты считаешь, что проявление мерзкого характера исключительно с теми, кто не может навредить твоей репутации благочестивого гения, делает из тебя дипломата, то ты сильно ошибаешься, ты, высокомерное воплощение нового поколения дворян, — летят отточенные кинжалы с одной стороны. — Если ты полагаешь, что годы в Академии сделали из тебя не только стража, но хотя бы человека, и смыли потом и кровью позор с герба вашей семьи, то ты глубоко заблуждаешься, ты, жалкое дитя предателей наместника Мормо, — звучат ответные унижения. Они смотрят друг другу в глаза, и дрожащая струна их взглядов, что сплелись искрящей нитью, сочится презрением. Пока Эйгар не говорит: — Я от тебя в восторге. А Дэсма не отвечает: — Я от тебя тоже. — Друзья? — Друзья. И они крепко пожимают друг другу руки. Селин с Лаоном в это время таращатся на них в полном ужасе. Герцог даже не чувствует боли, когда повязки чуть съезжают с плеча. Фальмир роняет что-то стеклянное, а Марой хохочет до слез. — Мы подружились, — сообщает им Эйгар. Это куда проще, чем казалось на первый взгляд, — подружиться. Собираться иногда, проводить вместе время, переваривать коллективно сводки газет, делиться идеями и эмоциями. Сетовать на то и дело умирающих дальних родственников или старых знакомых. Переживать вместе то, что сложнее терпеть в одиночку — и даже вдвоем. Как-то мириться с другими людьми и учиться у них новому. Пить, в конце концов, чай и верить, что он не отравлен. Не сходить с ума в четырех стенах, пока мир за их пределами медленно катится в бездну. — О, так вы знакомы, — отдышавшись, сразу понимает Марой. — Вместе учились в Академии, — кивает Эйгар. — На разных курсах, — уточняет Дэсма. — Ты все такой же занудный придурок, Дэс. Несколько лет с этой змеей на одной площадке, можете себе представить? — Ну, стоит отметить, что взаимодействовали мы в основном косвенно, — не унимается тот, лишь бы Эйгар цыкнул раздраженно, маскируя усмешку. — Ага, а подружились только сейчас. Что-то изменилось после тех взрывов во дворце. Не столько между ними, сколько в отношении к перспективе завести дружбу, пока всех их вдруг не придавило небесами. Пока пламя просто не шагнуло через Цепь и Плато не спалило дотла на бис. Пожалуй, мелочи жизни в том мире, где они вынуждены умереть, свели их вместе. Эйгар даже признает, что собирался стребовать с Хастура долг за спасение его сына во время подрыва, однако счел помощь Фальмира за достойную расплату: не зря ведь юный герцог все ладошки ободрал, держа над пропастью Лаона. Тем не менее Второй советник, ко всеобщему удивлению, сам пришел к Эйгару на поклон и честью своей семьи поклялся расписать о нем рекомендацию в Сенат. Страж был так ошарашен, что забыл напомнить, в каком сейчас состоянии честь Яртоссов, и теперь смотрит на Фальмира иначе. Разумеется, каждый из них в какой-то момент неизбежно с кем-то не ладит. Фальмир задирает Лаона, Лаон отмахивается от Эйгара, Эйгар ворчит на Мароя, Марой порицает Дэсму, Дэсма измывается над Фальмиром… Тот слишком приставуч, этот слишком глуп, ты слишком подозрительный, а он мне просто не нравится, и так далее, по замкнутому кругу недопонимания и предубеждений. Только Селин, единственная девушка, которую не затянул водоворот пустой зависти, давних обид и злословий, растерянно наблюдает за перепалками, что вспыхивают тут и там, — и улыбается мило, как только в компании наступает штиль. Правда, для этого приходится наградить Дэсму строгим взглядом, чтобы он взял себя в руки и разнял спорщиков. Или прекратил на них огрызаться, что зачастую оказывается корнем конфликта. — Красиво, — кивает Дэсма, когда Марой вяжет Эйгару его собственный плащ косынкой на голове. — Твоя разбитая физиономия — вот что красиво, — мрачно выдает страж. Уголок импровизированного тюрбана режет лицо Эйгара контрастной тенью, и принц любезно его оправляет. — Завидуешь, что этот порез — заслуга Нодена, а не твоя? — флегматично отзывается советник. — Нет, Марой, мое эстетическое чутье подсказывает, что классический бант на нем будет смотреться лучше… — Вы забыли самое главное, — подсказывает Лаон. Он встает на носки, чтобы до макушки Эйгара достать и водрузить на нее цветочный венок. Тот мгновенно светлеет лицом, готовый сносить любые колкости. — Настоящий лесной друид, — очарованно смакует Марой. — Как будто внебрачное дитя горца и ветериса-полукровки. — Напомните, почему сегодня мы измываемся над Эйгом? — Потому что Фаля уже жалко? Все четверо синхронно поворачивают головы. На волнах густой травы, которая дикими цветами пестрит — бликами по лепесткам, как пеной по гребням, — дрейфует светлая макушка — островок в океане. Смешно копошится, качаясь туда-сюда, то вниз нырнет, то покажутся плечи. Рядом вдруг всплывает еще одна головка; Селин учит Фальмира плести венки. — Надеюсь, она вернется живой и на этот раз, — хмыкает Марой. — Ты бы о себе позаботился… По лугу разносится визг, когда Дэсма валит принца в траву. Эйгар громко ругается, возмущенный не то вопиющим варварством обоих аристократов, не то своим бездействием: как он может взять и броситься в кучу-малу с будущим императором и его Первым советником? А потом вспоминает: ох, конечно — может. Они ведь подружились. Но сначала страж трепетно снимает с головы венок и отдает Лаону. Теплый ветер обнимает со спины и жмется губами к затылку, волосы ерошит, ласковым шепотом призывая растаять в его объятьях и обратиться перышком веэса, духа воздушного, который макушки деревьев волнует, дикие травы и людские сердца. Лаон кладет ладонь козырьком ко лбу, пускай яркого солнца в Амнисе уже не помнят, ограничивает видимую область, концентрируясь на двух фигурках неподалеку. Мягкий свет ласково целует их шеи. Кутает золотым сиянием, и в его потоках они кажутся картиной импрессиониста, что легкими, невесомыми мазками выписана — с любовью и бесконечной нежностью. Он даже не удивляется, когда замечает, что Фальмир робко улыбается — не сомневался, что Селин не оставит равнодушным даже своего бывшего покусителя. Селин срывает самые красивые цветы и терпеливо объясняет, как правильно спутывать стебельки, чтобы не повредить бутонов. Ее пальцы вспоминают тонкости искусства, которому они с Лаоном учились когда-то вместе — методом проб и ошибок, успевая обгореть до алых щек, таская домой целые охапки ароматных гирлянд, которые вешали потом по окнам. Фантом по костяшкам — чужие ладони, в порыве ветра — эхо ласки, привкус воспоминаний на языке, со временем начавших горчить — сок одуванчиков и листья лугового клевера. А теперь — он знает — она плетет венки не для него. Осознание зудит под сердцем, нагоняет во вдохи и выдохи вздохов, но Лаон все равно следит за ними, очарованно, не слышит — но видит, как Селин хихикает над неловкостью Фальмира — по губам смех считывает, и это если не спасает, то разводит над головой тучи. Они возвращаются через пару минут, оба более чем живые, пусть и запачкались цветочным соком. Лаон замечает у Селин на скуле блестящую дорожку. Он хотел бы притянуть ее к себе, как делал всегда, взять нежное лицо в ладони и большим пальцем стереть сок, пока она морщит нос и шутит над его смущением. Смотрит прямо в глаза. Селин уже мелькает мимо — сразу к Дэсме — и так близко, что Лаон сам чувствует едкий вкус одуванчиков на губах. Она опускает цветочный обруч на вороную голову. Венок получился растрепанным и смешным, однако советник все равно теряется в тихой радости настолько, что почти забывает благодарить. — Уже примеряешь на себя корону? — Озорное веселье в голосе Мароя стоит всей имперской казны. — Настолько уверен, что я умру в одиночестве и закончу собой правящий род? А сам-то крадется сбоку, усыпляя бдительность, надеется своровать цветочный венец. К запаху свежей травы и солнца мешается третий — пыли и вечности, к запахам Лаон внимателен, и когда чувства его обостряются, он предпочитает запираться в покоях. Чтобы кровь чувствовать только свою. Наверное, принц регулярно наведывается в Архивы, понимает герцог. Они встречаются взглядами за миг до того, как Марой тянет руку к макушке Дэсмы, и в янтарных глазах поселяется ехидное плутовство. — Не отдам, — коротко отрезает Дэсма. — Завидуй молча, — кивает Эйгар, вернув свой венок. Лаон укладывает ему свежие бутоны на оба ореховых глаза. Фальмир в это время подбирается к Марою со спины и рушится ураганом лепестков, засыпав ему горстку еще и за ворот. Тот кипит деланной обидой, выгребает из рубашки цветки и сетует, что с новой жертвой измывательств определились без ведома принца. Солнце в зените, и порой оно — чудо небесной благодати — отпускает к земле пару прямых лучей. Один из них щекочет Марою нос, подсветив рыжие веснушки. Боль укладывается в летнюю спячку — в ремиссию, ложится глубоко в животе неприметным рудиментом. Иногда кажется, что ее не существовало вовсе. Сердца тем временем наливаются красками. В планах на это лето — шуршать зелеными ветками в поисках кислых ягод, травинки жевать, пока небо крутится грозной спиралью и силится пробурить густой туман, который разморен зноем. Носиться дурашливо по свежей росе, мурашками кроясь от случайных касаний — прохлады лепестков, жара кожи, — и бросаясь из душной тени, что под кронами качается, — прямиком в ослепительный лед ревущей воды. Мчаться, не чувствуя ног — но крылья за спиной, — вслед за малиновым солнцем, пока воздух в легких кончается быстрее от смеха. Вытягивать светило из-за горизонта за рдеющие лучи и поражение принимать победой, гоняться уже друг за другом, пока возвращается ночь. Млеть от осторожного «дождешься ее со мной?» и скрипеть дверью на рассвете. Жить, когда Плато вздыхает изможденно и говорит: можно. Так дни текут дальше.

***

Время от времени к ним присоединяется Рлим — вероятно, больше для виду, лишь бы исполнить формальности договора. А может, из личных побуждений: она никогда бы не рассказала сама, да никто и не спрашивал, ведь не был против. Хастур великодушно предложил ей брать выходные в те дни, когда Фальмир находится под присмотром стража Лаона. Удивительным остается одно: когда вся компания берет уроки по фехтованию у Нодена — отвлекает его от работы под неоспоримо весомым предлогом, — выходные Рлим не берет. Оба всем своим видом стараются убедить свидетелей, что их отношения не менялись с первой встречи. Те же грубые оскорбления, те же подлые приемы и уколы спрятанным в рукаве кинжалом. Однако за неделю Единства у каждой случайно брошенной фразы, у каждого жеста возник новый слой — невидимые чернила, тайный шифр на подушечках пальцев, взгляды над головами пронзительные, о них можно жечься — если только посмеешь заметить. Иногда они устраивают дуэли на мечах. — Ты порезала мне форму, — вежливо замечает Ноден, отражая очередной удар. Складки порванного мундира хлопают, когда он прыгает в сторону, чтобы перевести дух. — Ты так комплексуешь из-за родинки на третьем ребре, — холодно откликается Рлим и бросается в атаку, не дав капитану ни секунды на отдых. — Прости, что людям пришлось ее увидеть. — Вообще-то на четвертом, — поправляет тот, — но я прощу тебе эту оплошность в силу обстоятельств, при которых ты узнала о ее расположении. Честно, я бы тоже перепутал. — Я говорила тебе не тратить воздух на болтовню! — рычит она и распарывает ему рукав до плеча. Ноден делает глупости легко, он явно привык ими жить: то сломанную веточку вишни ей предложит, то меч подаст. Когда их пальцы соприкасаются, Рлим слегка бледнеет. Губы поджимает так, словно мирится со вселенским надругательством и делает ему огромное одолжение — но почему-то не возражает, только провожая желчным комментарием. Сам капитан принимает их как должное, не забывая держать ладонь на рукояти клинка. Когда вишня созревает, он встречает стражницу целым букетом усыпанных ягодами веток. — Вкусная ужасно, благодари меня, что я еще тебе оставил, — делится он самодовольно и косточкой почти попадает Дэсме в лоб. Рлим равнодушно забирает подарок и тут же вручает Фальмиру к радости вечно голодного Мароя. — Эй, а спасибо? Под той же вишней они впервые целуются — когда спелые ягоды украшают землю и дорожки в саду плывут алыми разводами. Стражи остаются на площадке вдвоем, точат мечи, пока остальные сбежали на чай. Рлим просто проходит мимо, ведя машинально ладонью по стволу дерева. И Ноден, особенно взъерошенный сегодня почему-то, преграждает ей путь рукой. Потом наклоняется и целует ее. Она обдирает ладони, резко дернув их с коры, и упирается ему в грудь, сначала пытаясь оттолкнуть. Поднимает колено, но чувствует, как подкашиваются ноги, как не слушаются — не хотят. Размыкает губы, слабо ахнув. Мнет в пальцах рубашку Нодена. Пачкает вишневым соком. А дальше — туман. Он очухивается, когда уже целует ключицы Рлим, прижимая ее к вишне. Она, вцепившись в его плечи, жмурится, пронзает ногтями загорелую кожу, вьется в его руках. Распущенные волосы лижут скулы. По шее льется румянец, нежный и едва приметный, отчего у Нодена спирает дыхание. Он, отпрянув, замирает. И тогда Рлим открывает глаза. Она пихает его зло, свирепо почти, бросается прочь, закрыв локтем горящее лицо. «Срочные дела», — говорит Ноден, когда герцоги возвращаются на площадку, и прячет в карман вторую черную ленту. Это повторяется снова: в тени колонны дворца, за шатром центральной площади, у задней стены Святилища и почти под каждым деревом в поместье Волнагссов. Он остервенело бросается на нее — а она, непокорная и дикая, поддается. Однако каждый раз, когда — тяжелая поступь в траве, шелест гравия и ореол усталой тоски — рядом появляется Дарий, мир Нодена сводится к нему, и Рлим перестает в нем существовать. Это немного больно — видеть в желтых глазах напротив пылкую ярость, обжигаться быстрым дыханием, плавиться в больших ладонях, а потом беспомощно наблюдать, как на искусанных ею же губах — всегда в профиль, никогда в анфас — тают слова шутливой ласки, адресованные кому-то другому. Как взгляд мерцает многолетней печалью, рожденной тем, что призвано дарить безоговорочное счастье. Злиться, бушевать, впиваться до крови зубами в крепкие плечи. И получать только короткое удовлетворение. Ноден тешит свои душевные раны, украшая таковыми Рлим; а она оказалась бессильна не столько перед этим человеком, сколько перед собственными чувствами. Это злит еще больше. — Могу ошибаться, но… — Дарий обходит Нодена по дуге и все же благосклонно принимает веточку ягод. Рядом с капитаном весь он — смирение в редкой тени ресниц и раздражение на самых кончиках. — Насколько помню, я сам с Его Величеством назначал собрание нижней палаты на сегодняшний вечер. — Тебе видней, — с загадочным видом жует вишню капитан. — Ты опаздываешь на семь минут, Ноден. — Советник трет переносицу, скользнув пальцами под дужку очков, и в этом жесте узнается его сын: досада на весь род человеческий поделена между ними на двоих. — Я буду вынужден обратить внимание Сената на твою некомпетентность, если ты не предоставишь мне достойных оправданий. — Очевидно ведь, я хотел, чтобы ты сам мне напомнил. — Нод. — Ладно, я забыл. — Ноден… — И я сейчас же исправлюсь, до скорого, Дари! Капитан мгновенно исчезает из поместья, бойко отсалютовав принцу, но звук его голоса еще долго тлеет в густом летнем воздухе, подвиснув бархатом эха. — Даже я не позволяю себе опаздывать на такие важные мероприятия, — тянет Марой, провожая Дария взглядом. Дэсма скептично фыркает. Они остаются вдвоем: выделили день на парную тренировку и успели изрядно измотаться, а потому внезапная пропажа учителя — страшного не так в гневе, как в азарте, — становится приятным подарком. — Ага, ты на них просто не приходишь. — Встреча с дальними родственниками — это не важное мероприятие, мой дорогой друг. — Только если твой дальний родственник — не император. — Но если этот император — Маркэ. — Справедливо, правда за тобой. — Дэсма щелкает зажигалкой. Ранние сумерки степенно опускаются на Амнис, красят тени лиловым, пророчат стылую ночь. — Ты все еще лучше Нода. — Обычно за его спиной ты поешь ему хвалебные оды, — замечает принц и, к своему удивлению, обходится без подзатыльника. Дэсма скользит по нему косым взглядом, взвешивая слова. — Нужно строго разграничивать иррациональные чувства и логику… — туманно выдает он. — Нет, на самом деле… Меня одновременно возмущает и восторгает его отношение к жизни, он удивительный… нет, странный. Странный человек. Большего не скажу. И тем не менее ума не приложу, почему отец его так сурово отвергает после всего, что они пережили бок о бок. — Он просто не в его вкусе, — невозмутимо жмет плечами Марой. — О Мормо… — Всплеск праведного гнева под переливы смеха. — Когда я говорил о выгодности связей с капитаном армии, то подразумевал связь не настолько близкую! — И все-таки он его терпит. Где-то у них за спиной падает гроздь вишен, тревожа сонную по духоте траву. Свинцовый потолок облаков подернут закатным, под ним — вокруг — покойно. — «В моем возрасте друзей не становится больше. Их становится меньше». — Дэсма выдыхает ленту дыма, и она тоже испачкана вином заходящего солнца. — Так мне сказал отец. Да-да, я спрашивал, когда сам терпеть устал… — Наверное, лет через двадцать мы были бы такими же. Дэсма снова затягивается долго, со вкусом, и выпускает расплывчатое серое кольцо — точь-в-точь под цвет своих глаз. А кончик сигареты — он замечает, отрывая ее от губ, — почти как глаза Мароя. Он не знает, какая глубокая метафора скрыта за этим фактом, а в груди шуршит, ворочается что-то колючее и больное, и глаза щиплет — в них попадал дым. Хочется спросить: «Были бы? Не будем?», но Дэсма только возражает коротко: — Нам не стать такими, какими были они. Марой думает о том, сколь многое ему предстоит узнать.

***

— Нет, неправильно. — Да что вам опять не нравится?! Марой, перестав качаться на стуле, падает локтями на стол и принимается зловеще гипнотизировать листок. Фальмир возле него смотрит на Лаона так, словно просчитывает, как бы анатомически верно его ударить, чтобы тот помучался немножко и умер обязательно. Лаон смотрит на Фальмира так, словно едва сдерживается от выдачи конкретных указаний. А Дэсма указывает Фальмиру на дверь. Марой легонько шлепает Дэсму по руке, вынуждая ее опустить. — Лично мне не нравится, что будущий император ни эса не смыслит в фундаментальных науках, — морозит строгостью Эйгар, выступая из-за плеча принца. — А ведь он уже совершеннолетний. — Это неподтвержденная информация, — машинально поправляет Дэсма, нависнув над вторым плечом. — Я ее подтвердил, — возражает Марой. Фальмир одним пальцем тянет у него из-под носа тетрадь, несется по строкам диагональным взглядом и спешно пододвигает обратно, брезгливо сморщив нос. — Почему ты просто не спросил у отца? — озвучивает он мысли всего будущего Сената, который полчаса ожесточенно бьется над одной задачей из алхимии — и над бездарностью принца в естественных науках. Марой хмурится так горько, словно Фальмир выдал разом глупость большую, чем те, которыми он исписал весь лист. — Из Хастура тот еще учитель. Вываливает огромной лекцией весь свой словарный запас, а ты сиди и разбирайся, что он там за буквы и на каком языке тебе наплел… — Получается, когда тебе тыкают пальцем в твои ошибки и сообщают, что ты не прав, это помогает больше? — Я, знаете, любитель острых ощущений. — Тогда почему мы сидим у Лаона? Селин как раз беззвучно хихикает, подвиснув на локте герцога, пока сам он грустно улыбается. — Да он вообще круглосуточно выглядит преисполнившимся во всяких тайных искусствах и высоких материях, — охотно поясняет принц, — что я могу поделать, ввел в заблуждение… — Я художник, — чуть уязвленно напоминает тот. — Тоже своего рода магия! Дэсма, пока остальные беззаботно пререкаются, успевает каллиграфическим почерком вывести все решение, ни разу не скрипнув пером. Он складывает руки на груди, царственно взирая на принца с высоты своего роста — только потому, что тот сидит, а советник стоит. — Вот он, настоящий волшебник, — восхищается Марой. — Думаю, ты заслужил целых две ночевки в снегу. Со мной. Советник выразительно кривится, оценив значимость этого предложения. Марой простодушно моргает — две проруби нараспашку, только шагни вперед. Дэсма наоборот отступает: — Почему у тебя вечно зрачки такие огромные? Вот так и знал, что для такой степени, — он прерывается на секунду, подбирая слово, — безалаберности нужно чем-то закидываться. — Эй, что за выводы такие? У Лаона, вон, тоже зрачки широкие, но мы же не называем его… А? Что с вами? Эйгар, Селин и сам Лаон, уставившись на него, по очереди отводят глаза. Дэсма мысленно клеймит попытку социализации как неудачную и тоже решает красиво молчать. Марой чешет затылок: он-то не против оторваться от формул. — Фаль… Фальмир моментально — предсказывает каждое слово — уворачивается от самоуправства: — Я пойду сделаю чай! И тогда лицо Лаона искажается смешным ужасом, а пальцы Селин падают с его плеча, когда он неосознанно дергается навстречу. — Нет! Не надо, я сам. Просто посиди тут. Порешай задачки. Не трогай мою кухню, ради Первых. — И чуть смягчается, заметив, как дрогнули губы Фальмира. — Это был мой любимый чайник, Фаль. — Ты еще и чайник ему разбил? — подрывается Дэсма, а Марой сразу ловит его под локоть. — Ой, все-таки хорошо, что на нашей стороне Лаон, — примирительно говорит принц. — Если кто-то сильно разнервничается, он всегда готов заварить чай с ромашкой… — С вами двумя понадобится довольно большой чайник, — сухо комментирует Дэсма, стряхивая принца с себя. А потом Марой, приземлившись неловко, разливает бутыль чернил, и страшное преступление Фальмира теряется на фоне черных отпечатков ладоней по бежевой столешнице, тонет во всеобщем оживлении, веселом смехе и удрученных вздохах хозяина. Кто-то кликает Фальмира просьбой сбегать за тряпкой, и это окрыляет, щекочет под ребрами чувством общности, но он просто кивает и торопится прочь от хаоса в поисках швабры. Про чай забывают.

***

О нем вспоминают днями позже, когда Хастур уже принимает работу Мароя, хотя и с парой помарок: то оказалась вина не Дэсмы, но самого принца, который не справился в порыве вдохновения с контрольным списыванием. Дэсма же назвал его писанину полной отсебятиной и, кажется, слегка оскорбился отзывом Хастура. А Лаон в своей гостиной подозрительно глядит в подарочную коробку, силясь отыскать подвох. — Что это? — растерянно выговаривает он, крутя на палец атласную ленту банта. Эйгар сбит с толку разве что его недогадливостью: — Чайник, разумеется. — Нет, я не о самом предмете, а о факте его наличия у меня в руках… — Его Марой с Фальмиром просили передать. Правда, там еще была записка, но она показалась мне возмутительной… Не смотрите так, они сами ее вслух прочитали, у меня есть честь. Лаон лукаво щурится и понимающе клонит голову к плечу, лишая Эйгара дара речи. — Неужто вам хотелось, чтобы я подумал, будто это ваш подарок? Он плывет по комнате к столу, водружает на него коробку, вертит в руках расписную крышечку, играя бликами. Настроение меланхоличное, пока небо располосовано монохромом — так и тянет гладить клавиши пианино. — Что вы, ни в коем случае, — находится Эйгар. — Мы не можем основывать наши отношения на лжи. Лаон испуганно круглит глаза. — Какие отношения? — Дружеские? Или хозяина и слуги, как вам будет удобно. Надо же с чего-то начинать. — Мы начали еще много лет назад с отношений иллюстратора и читателя, чем могли ограничиться. — Причем на расстоянии? — Это не… Ох, бессмысленно, — удрученно бормочет Лаон. — Закроем тему. Вы мне зубы заговорили, и я на обратном пути забыл купить масло сливочное… — Обойдемся сегодня без масла, — миролюбиво гнет Эйгар, — и без молока, я помню, оно тоже кончилось. Сделаем блины на воде. — Ну какие блины без молока? — Замечательные, я вам покажу. — А вы так хороши в готовке? — Я не хорош, — возражает он. — Я терпим. Но мы научимся всему вместе, — говорит страж уверенно, и Лаон снова не решается его огорчать. — Нет, все-таки нужно послать кого-нибудь за маслом… И молоком. Бедняжка Аделинда все еще на больничном, а значит… так… — Аделинда умерла на той неделе, Ваша Светлость. Лаон застывает хрупкой фигуркой, не донеся фарфоровой крышки до чайника. На той неделе он как раз проиграл своему отражению в зеркале. Чая было выпито много, а пролито — еще больше. Эйгар лучится сочувствием и резюмирует почти умиленно: — Как вы дожили до такого возраста? Лаон думает, что он, вообще-то, не очень-то и хотел. — Сам удивляюсь, — честно отвечает он и снова подносит крышку чайника ближе, точно до сих пор ищет под ней еще одну записку — или хотя бы ампулу с ядом. — Все-таки зовите меня по имени. Все зовут меня по имени, а вы — нет, это выглядит странно. — Лаон?.. — Только на «вы». — Лаон, вы разрешили звать вас по имени только потому, что официоз между нами «выглядит странно»? — Не совсем. Вы ведь будете учить меня готовить блины, в конце-то концов, это достойно повышения в должности. И он, сложив ладони у души в формальном поклоне, совсем уж бессовестно дразнится. — Шутите, Лаон, — хмыкает Эйгар с такой же бессовестной влюбленностью в чужом имени. — Я, знаете, иногда представлял, как, ну… Как я совершу что-то великое в вашу честь, и вы снизойдете до меня своим вниманием, а потом, — страж опять чешет кончик носа, и Лаону еще предстоит узнать, что значит этот жест, — потом вы, может быть, запечатлеете меня… Как образ к новому роману? — Он ловит полный беззлобной иронии взгляд. — В том плане, что это сделало бы нас коллегами на вашем поприще, в сфере искусства. Как будто наши миры соприкоснутся, знаете? — Я пишу портреты на заказ, — говорит Лаон, прекрасно зная, что Эйгар имеет в виду совершенно иное. — Нет, это… — А вы не думали, что мы могли бы стать коллегами в вашем мире? Эйгар обрабатывает запрос мучительно долго, а Лаон — о, Лаон научен терпению в высшей степени. — Вы девушка, — провозглашает в итоге страж. — По крайней мере, за пределами поместья, — добавляет он торопливо и успевает как раз вовремя, что его, правда, не спасает. — Рлим тоже. — Не лучший пример… — Я много думал об этом, Эйгар. Одной звонкой ноткой он возвращает крышку чайника на место, гладит пальцем округлые грани. Собирает себя по кусочкам в безмолвии ожидания, за которое поблагодарит потом. В ретроспективе окидывает взглядом оставшуюся — не оставленную — позади юность, где — брести по полю в дождь, пока за спиной весело болтают ногами, выносить из реки самого дорогого человека, наблюдать беспомощно, как ей грозят пальцем и кружат в танце. Где хотелось ногтями ладони насквозь пронзить и кричать громко, когда из души рвалось что-то страшное. А затем — детство, где пальцы фантомным слипались от крови и небо сходилось всевидящим Ромбом над головой. Он медленно садится в кресло, чтобы меньше хотелось голову поднимать, чтобы тяжелее это давалось и оправданным был взгляд в пол. — Во мне много… потенциала, — задумчиво признается Лаон. — Для тыкания кого-нибудь мечом в том числе… — Вы о ней? О тяжести у вас на душе? Эйгар никак не поддается расчетам Лаона, и тот впивается в него взглядом раньше, чем осознает. Его глубокий бархатистый голос наводит покой. А его слова вымораживают. — Что?.. — Я так и знал. — Эйгар приседает у его колен и за руки берет, не встречая сопротивления. — Вы так сильно ненавидите себя, что иногда эта ненависть выходит из-под контроля и переходит на других. Я заметил. — Глаз не отвести, и это близко к пытке. — Что за лекарства вы пьете? Что у вас случилось? Вы убили кого-то? Кто это был? — Он подается вперед, дышать становится страшно. — Хороший друг? Родственник? — Сжимает немного. — Случайный прохожий? — Хватит! Эйгар отшатывается, не пытаясь удержать пальцы в своих ладонях — те зашлись судорогой. Он видит, как у Лаона все внутри рушится. С самого детства ему приходится принимать подавители. Без помощи особого наркотика приступы неконтролируемой агрессии становятся хуже. Хуже, чем то, что можно списать на простую злость. Однажды, дойдя до ломки, он чуть не убил Торна. Как было бы иронично, если бы чужая зависимость сгубила судью раньше собственного алкоголизма. Лаон жалеет о том дне, когда начал прибегать к таблеткам. Когда не убил себя вслед за своей семьей. Тогда у него было другое имя; он чиркнул спичкой. Каждую ночь он жалеет о том, что не остался в полыхающем доме, залитом его родной кровью. А каждый день Лаона перемалывает памятью — она валится градом, сминает в ноющую тупой болью груду. Его выворачивает от похороненных под любовью и смирением чувств, что щелкают зубами вспышкой на внутренней стороне век. Хочется, чтобы кто-нибудь протянул под грудную клетку руку и выскреб оттуда все страшное и чужое, освободил от этого груза, который носить приходится не на спине, а прятать позорно в оковах ребер, скрывать под чужой кожей и ворохом шелковых платьев да кружевных оборок. Хочется не бояться ежесекундно забыться и потерять контроль, не бояться за себя — за окружающих куда сильней. Хочется, чтобы Эйгар… Хочется не видеть никого больше, а от разбитой оторопью нежности в ореховых глазах хочется отвернуться. Лаон так и делает.