Искры над водой

У Плато Амы нет королей. Нет государств, отчерченных ребристыми границами, не бывает масштабных войн, нет даже толковой армии. Политики внешней нет тоже — потому что нет того, что было бы вовне. Нет диких северян, что в шубы звериные кутаются и пляшут под барабаны на красном снегу. Нет жаркого юга, пропахшего пряностями и восковым маслом. Нет пустынь и морей, нет глубоких ущелий, и вечных ледников, и ничего вечного вообще нет — только Плато. Круглая долина, усеянная беспорядочно дремучими лесами, прореженная степями да холмиками, опутанная нитями рек. Монетка в раскрытой лапе Цепи, которая зеленеет от времени. Разъеденная ржавчиной чумы. И даже с этим ничтожным клочком земли Маркэ совершенно не справляется. Судя по всему, будущего у Плато Амы нет тоже. Щелкнул замок, и дверь пронзительно скрипнула. — Вы опять пытались убить себя? Маркэ перевел мутный взгляд на высокую фигуру у порога. Вытер рот рукавом, и ткань стала алой, влажной, холодной. Крови почти не осталось: это было вино. — Да. Когда Нозари сделал в его покои шаг, узкие линзы очков поймали свет — как выстрел из двух револьверов разом. — Вам не страшно знакомиться с тем, что обитает по ту сторону, Ваше Величество? Та сторона — потустороннее и чужое — бездушное — то, что уже не смертно, однако бессмертия не нашло. Ее в Амнисе клеймили Золищем — загробный мир, свадебный обряд со смертью — одр жизни и ее последний алтарь. Небытию подвластна вся территория за пределами Плато — земли, что стелются у обратного подножия Цепи и, по легенде, тлеют тысячу лет. — Страшно… Маркэ не врал себе, и Нозари это ценил; а врать самому лекарю было просто бесполезно. Как будто у самого в шкафу не свалена такая груда костей, что и не разберешь даже, сколько из них можно собрать скелетов. — Вам не жалко бедного мальчика Мароя? — Жалко. — Вы забыли наш уговор? — Не забыл. — Вот как? — Нозари присел у шелковой постели, уложил на руки голову, мигая жуткой зеленью сквозь очки. — Тогда не забывайте о нем и впредь, хорошо?

***

— Насколько… все плохо? — Ваше Величество, вы провоцируете меня на ложь? — Как будто ты ею когда-либо брезговал. — С вами чем только не забрезгуешь… Маркэ замирает: запал язвительности опадает покрывалом, беззвучно и незаметно. На бледном лице — медленно жрущая заживо химера вечного недосыпа, длительного пьянства и мельницы — больное недоумение и пара отпечатков крови. Нозари машинально тянется их стереть — в опровержение двусмысленности своих слов, — но император дергается в сторону. Падает на пол подушка. В гулкой тишине, что топит комнату до краев, оглушителен малейший шелест. Маркэ шумно сопит, и для Нозари звук его дыхания становится не только бесценным сокровищем, но и самым страшным судьей. — Прошу прощения за… — Ага, за честность. Прощаю. Император придвигается обратно, душа послушно ложится в ладони, раскрывает хищный бутон, мором сочится. Пока лекарь стабилизирует пламя, закладывает порцию новой энергии и щелкает клетями — бинты на рану камня, — слабый огонек суетится в такт биению сердца: неровно, нервно, все норовя улизнуть. Нозари вдруг замечает, что и сам дышит уж больно громко. Осознает, как тяжело ему это дается и сколько усилий приходится прикладывать, чтобы оставаться живым. Смотрит на Маркэ несколько иначе. — Все плохо, — говорит он. Так честно, как никогда не хотел, и Маркэ — сухая скорбь, вечная усталость, крупицы воли к жизни сквозь пальцы — прекрасно это понимает. — Вам больше не стоит вступать в контакт с Его Высочеством. Мельница почти довершила свое дело, и еще одна подобная вспышка все закончит. — Что ж… Император откидывается назад, закрыв глаза скрещенными локтями — свет в последнее время стал ужасно раздражающим фактором, и его неумолимо манит в тень. Он слушает, как лекарь собирает инструменты. Пытается вспомнить мелодию, которую пела сегодня в зале плаксивая скрипка, и вздыхает так, словно представляет, каково это — вздыхать в последний раз. — Тогда пусть не затягивает. Нозари ловит себя на мысли, что убил бы его, попроси он об этом прямо сейчас.

***

Метель серебряной пыли заслоняет мир, и — выбитая дверь летит над головой Фальмира, едва не снося ее с плеч. Его дергают наверх за миг до того, как он разжимает пальцы — нет, до того, как Лаон сам отпускает его руку, готовый падать в пустоту. Тянут резко и бесцеремонно, что-то в шее щелкает и вгрызается кислотой между лопаток, кусает позвоночник — о, как же странно чувствовать землю под ногами, пару минут провисев над пропастью, — и катится волной жара по израненному телу. Пол все еще упрямо кренится, а потому позыв Фальмира немножко на нем отдохнуть — отгорающий запас адреналина, утомительная паника — обрывается очередным рывком за шкирку. Он поднимает голову — измученный ребенок — и надеется разрыдаться у Мароя на груди, однако видит перед собой Эйгара. В одной руке у него сверкает меч, вторая измазана кровью. — Он спас меня, — коротко сообщает Лаон, поднимаясь с ног. — Понял, — страж одаривает спасителя тычком в сторону пустого дверного проема, — идти можете? Фальмир не сразу осознает, что тот обратился к нему на «вы», а не объединил под множественным числом с Лаоном, и торопливо кивает. Шея отзывается болью, открывает второе дыхание, словно новую дозу адреналина колет. — Тогда идите! Фальмир спохватывается, точно похоронил уже себя под обломками — и теперь наблюдает со стороны, как Лаон, держась за вывихнутое плечо, ковыляет внутрь крытой галереи, — и бросается прочь с балкона вслед за герцогами. А затем, шатнувшись, оступается. Мир, который и так клонился от повседневной нормы на тридцать градусов, стремительно несется к девяноста, осколки едут под ногами, влекут бурным течением прочь, свистящим шепотом пророча скорую встречу с землей — Фальмира бросает прямо к зияющему провалу, и падение обещает быть долгим, а реальность уже готовится сделать сальто, доведя градусную меру до ста. Он раскидывает руки, цепляясь изувеченными пальцами за воздух, и летит вниз. Делает напоследок вдох. Вдруг дух из его груди вышибают обратно. На долю секунды безвольное тельце зависает, и прямо за спиной у него — лестница, а перед глазами — лицо Рлим. Стражница хватает его за грудки, тащит наверх, швыряет к выходу, сама едва не катится в бездну и бросает свое тело следом, мощно толкнувшись ногами. Острые ступени, изголодавшие по людской крови, оскалив пасть, злобно щерятся вслед, клацают каменными плитами, хрустят стеклом. Дважды Фальмира просить не приходится, и он сам тянет на себя Рлим, что чуть не потеряла равновесие, а затем несется к выходу, сжимая — жалкие крошки мужества, оазис безопасности — ее ладонь. Шанс выплакаться на груди принца все-таки выпадает — «Рой, ой, Рой, я тебя рисовал, так красиво получалось, но потом наступил конец света, и мой шедевр затерялся в небытии», — в те недолгие минуты, пока гости, не досчитавшись пары слуг, мечутся по двору. Гибель человечества уже десятое десятилетие степенно шагает по Плато, по плацу марширует, давит каблуком случайных прохожих, не сбавляя темпа, и внезапный террористический акт — один из первых в своем роде, — в разгар празднования в честь объединения земель, под лозунгом еретического культа, прекрасно вписывается в реалии общей абсурдности современного Амниса. С другой стороны, когда вершины статистики смертности занимает болезнь, как-то забывается, что умереть можно даже — свежо и необычно — от упавшего на голову кирпича, например. — Погоди, то есть вы серьезно рисовали? — Лаон же так и сказал… — Я думал, это метафора, — смеется принц, ероша пыльные кудри, а у Фальмира все синяки болеть перестают и раны сходятся. — По типу «я тебе лицо разукрашу» или «а я тебе пару фингалов нарисую», все в таком духе. — И думая так, ты просто ушел? — Вы были под присмотром настоящих стражей… Пусть и недолго, как я понимаю. Но это все неважно, мой храбрый друг! — Марой отстраняет Фальмира на вытянутую руку, цепко держа за локти, чтобы тот снова не нырнул носом ему за пазуху, и узоры царапин на пунцовых щеках изучает. — Главное, что все живы-здоровы. — И поправляется, сетуя на статистику: — Ну, почти все. Все, кого мы лично знаем, по крайней мере… Вроде бы?.. Дэсма неподалеку что-то шепчет на ухо Селин, укачивая ее, как ребенка, который грозы испугался, в то время как сам готов сознание терять — умопомрачительная близость его ум и правда помрачает. Мучения эти длятся недолго: Селин рвется из кольца рук и, хромая, бросается вперед — к Лаону. Прыгает ему на шею, тут же соскакивает обратно и тараторит извинения, когда он хватается за плечо, потом обходит по кругу, убеждаясь в общей целости, все причитая и отряхивая его. Лаон осаживает ее мирной улыбкой и ведет к скамье без лишних травм. Смотрит при этом так — украдкой, пока взгляды расходятся под разными углами, — будто не рассчитывал больше ее увидеть. Так, будто мысленно уже успел с ней попрощаться и теперь борется с досадой, упрекая прошлого себя. Напоминает, почему руку Фальмира не отпустил. Почему позволил Эйгару утащить себя прочь с балкона. Сам Эйгар снует в толпе, сажает гостей по экипажам, усмиряет лошадей. Каштановая макушка высится скалой в океане мудреных причесок, и подсохшая кровь на ней почти не видна. На вид он спокоен, как глыба камней, шагает широко и зычно командует, в общем — порядок устанавливает, помогая Нодену и стражам. Капитан же то и дело нарочно мелькает мимо зависшего Дэсмы, под ребра его тыкает, хлопает по плечу или делится парой веселых слов. Марой не слышит, каких именно, однако по лицу советника догадывается, что тот шутит над его покосившейся системой ценностей. Он все ждет, когда кончится его терпение. Когда из рукава клинок сверкнет и заставит капитана задуматься о своем поведении. Дарий и Киран уносят Ултара к Нозари. Лекарь первым делом утащил к себе Маркэ, в восточное крыло, спеша вновь спрятать императора за крепкими замками и печатями, готовый драться за его покой и длительный постельный режим. Та часть дворца, которая указывает покоями Маркэ на Исток Амы, обошлась без повреждений. А вот западное крыло — танцевальные комнаты и тронный зал, парадный вход и южные балконы — изрядно пострадала. Хастур цокает языком и оглядывает разруху с острой злостью — дрожь остаточным под коленями и одну ногу за грань истерики, — пока зелень узких глаз мрачнеет в тон скорой грозе. Необычная эмоция для Хастура, замечает метко Марой, силясь разжать хватку его сына. — Празднуем Единство, пока все вокруг на куски разваливается, — угрюмо иронизирует советник. Он хмурится на упавшие колонны, оценивает ущерб — или личную выгоду. Тень порхает по его лицу, как нервная судорога, как вдруг оно обретает привычное вальяжно-льстивое выражение. — Зато это событие точно всем нам запомнится надолго. Лишний повод молиться Мормо… — Когда ж еще вспоминать о божьей милости, если не под конец света? — весело добавляет принц. Хастур не утруждает себя ехидством. Эмоционально он изолируется от места подрыва. Вздыхает — неглубоко и мелко, как всякий раз, стоит Марою пообещать в окно сигануть и скрыться из поместья без эскорта и предупреждения. Кусты зашуршат да взметнутся занавески — вот и вся записка на прощание от принца в такие дни, и советник полагает, что ставни уже стоит заколотить. Однако сейчас он думает о другом — и по его лицу нельзя сказать наверняка, о чем конкретно. — Как вы себя чувствуете? — Как будто проиграл в турнире, — все так же беззаботно чирикает принц. — Но клеть отразила большую часть урона, а та энергия, которая попала в душу, просто подогрела взрыв. Его голос — высокий и мелодичный, точно никогда не ломался. У Хастура от него ребра плотней сжимаются, ежится все внутри, дрожит. Он понадежней запахивает плащ Мароя, будто тот может теперь простыть. — Что ж, Первые заслужили нашу благодарность, уберегши обоих Мортатов… А Фальмир сам готов бежать в Святилище и свечку ставить: Марой обнимает его за плечи, Дэсма дрейфует на безопасном расстоянии, Лаон с Селин и вовсе исчезли из виду с первыми экипажами. Идиллия. Если не считать того, какой хаос ее установил — в его мире, который свелся к одному человеку шесть лет назад. А еще немного ноют ладони: Фальмир ощущает в пальцах острую боль, когда отец переводит на него взгляд. И крепче впивается в принца.

***

Жизнь короткого душевного равновесия Фальмира отмерена не днями и уж тем более не вечностью. Срок подходит — подскакивает вдруг, резко и мучительно, — к концу тем вечером, когда Фальмир получает письмо. «…И повторить наш недавний опыт, правда, грандиозных взрывов на этот раз не обещаю. А потому мне искренне хотелось бы продолжить знакомство приятной беседой за чаепитием, что было бы огромной честью для меня», — говорят ему последние строки. Под ними изящным почерком выведена скорая дата и ниже — инициалы Лаона. «Вы мазохист?» — пишет в ответ Фальмир, задумчиво жует кончик пера и добавляет: «Или у вас просто нет гордости?», после чего комкает листок и швыряет под стол. «Я спрошу у Мароя», — пробует еще разок — улизнуть от прямого ответа и переложить ответственность. Затем понимает, как унизительна эта затея, и второй листок падает ему под ноги. «Не хочу», — кое-как выводит он, ткнув подбородком в сгиб локтя и сердито сопя. Резво зачеркивает кривые буквы, едва не опрокинув бутыль с чернилами. Неужели он откажется быть честным? «Нет, это не честность», — осознает вдруг он. «Я…» — и новая попытка плывет живописным пятном. Фальмир кончиком пера тушует каплю по листку, гнет в завиток. Рассеянно выводит безликий силуэт, одаривает его высоким лбом, острым носом, тонким разрезом рта. Сосредоточенно выписывает ресницы безмятежно прикрытых глаз, с опущенными врожденной тоской уголками. Две родинки на изломе. «Красивый», — зло думает он и метким штрихом рубит тонкую шею. К наброску Фальмир прилагает короткое письмо, где выражает свое согласие — не со словами о взаимности теплых чувств — еще чего! — но с предложением встретиться снова. Смущенный почему-то своим выбором и подавленный нуждой компенсировать потворство чужим интересам, он все же пишет: «Хотя я сомневаюсь, что наша беседа может быть приятной». И ставит бескомпромиссную точку. Странно все-таки снисходить до приличий с человеком, которого ты сначала пытался убить, а потом изо всех сил держал за руку, зависнув над пропастью, чтобы спасти от смерти.

***

Дэсма тем временем тоже не блещет манерами. Он смотрит в глаза своему отражению — оно сколото вычурными витражами: в цветных стеклышках один глаз кажется травянистым, другой — сливовым. Белая коса, что растрепалась к ночи, жадно впитывает оттенки, льется от голубого до ярко-рыжего, как горелый фитилек. Буйство красок зеркалит эмоции на бледном лице: черные брови сведены к переносице, выражение ошалелое и чуть безумное, и это должно выглядеть смешно, но Дэсма взвыл бы отчаянно на луну, если бы она не перестала над Амнисом давно всходить. Вместо этого он прикладывает холодные ладони к щекам и медленно качает головой. — Прошло три недели с момента вашего назначения. Серкиор уязвленно поджимает губы. — Я просто думал… — О, так вы думали? — наконец взвивается Дэсма, цепляет каждый слог, нарушенным планом разбитый, разбить готовый за это нос чужому отражению, лишь бы не видеть своего. — А то у меня возникли сомнения, — выпаливает, ожидая оправданий, — были поводы, сами понимаете. Нет, вы так и будете молчать? — Вы каждый раз меня перебиваете. — Серкиор прокладывает путь осторожно, и Дэсма давится новыми словами, едва держа себя в узде. — К тому же каждая моя фраза вызывает у вас новый повод для злости. — О, то есть я теперь злодей. Я, а не жрец, который спровоцировал новобранцев на самосуд, что повлекло за собой не только их смерти, но и жертвы среди знати? — Я пытался объяснить, что произошло недопонимание… — Император из-за вас на грани смерти! — Ему не впервой! — справедливо парирует Серкиор, и прежде, чем Дэсма любовно приложит его затылком о витражи, добавляет: — Я правда ни при чем! Их всех… будто тянет во дворец! Многие говорили про какие-то сны… в том числе те, кто устроили подрыв… — Сны, серьезно? — Советник закатывает глаза, однако почуяв, что жрецу не до шуток, снижает градус критичности. — Видения какие-то? — Тот неуверенно кивает. — У меня ничего подобного не было. — Это пока что, — с пугающей твердостью заявляет он. — Такие бывают у ветерисов. У ветерисов, говорят, — на заре новых времен, что теперь уходят, — была общая память. Говорят, когда-то они делили одно сознание и видели порой общие сны. Говорят, в этом и был секрет их долголетия: не единый разум и не дар мудрой Миис, но вечная гармония и — пожалуй — тотальный контроль. Говорят, когда кровь Первых утратила чистоту, а Лес впервые горел, все нити разошлись по волоскам — магия покинула Плато, и ветерисы сравнялись по силе с Мортатами. Белая коса жжет кожу сквозь одежду. Дэсма нервно ежится. — Так, не дурите мне голову, — для приличия ворчит он и потирает шею. Боль уже отдает в затылок, чужая дурость именно так на него и действует. Порой Дэсма склоняется к тому, что мигрени у него развились из-за обилия глупцов в его окружении. — Вы уверены, что все они умерли при подрыве и про нас ничего не узнают, если живых стали бы пытать? — Да… Я уверен. Они были смертниками… Нет, вы сами подумайте, кто в здравом уме пошел бы умирать? Я не одарен таким талантом убеждения! — Да вы в целом довольно ущербны… — цыкает Дэсма. Он делает вывод, что мог разрешить себе быть чуточку поневоспитанней. Просчитался, когда начал свою обвинительную речь. Когда вытащил Серкиора из подземелий и позволил швырнуть себя в окно. — А что сказал глава? Серкиор на это тихо интересуется: — Неужели вам уже выковали новый меч? — Как раз хотел его испытать, — шипит тот и хватается за рукоять. Наступает время Серкиора исправлять свои ошибки. — Ваша Светлость, — вкрадчиво начинает заново жрец, — ересиарх доверяет мне, а я верю ему, поэтому не стал бы делать ничего, что не соответствует его указаниям, — и голову клонит, глядя миролюбиво исподлобья, будто в знак того, что прошлые дерзости были самозащитой. — А если я и ошибся где-то, то лишь по неопытности, а не по злому умыслу. Он доверяет мне, понимаете? А вы — неужели не верите выбору Сатита? Дэсме кажется, что он слышит треск стекла, когда его зубы скрипят. — Это был в первую очередь мой выбор. А я хотя бы знаю, что ересиарх не любит, когда его называют настоящим именем, — рычит он, боясь ужасно попасться на глупые уловки, которыми манит новых послушников жрец — проглочен заживо ненасытной гордостью и ворочается у нее в животе, пока кожу опаляет едкий желудочный сок. Горечь копится на языке, и он поправляется, точно не может допустить мысли, что глава культа избегает чего-то настоящего: — Именем, данным ему при рождении. — Я не ставлю под сомнение ваше превосходство ни в статусе, ни в уровне… осведомленности. Но все мы люди, даже ересиарх, и все мы совершаем ошибки… Среди вязи витражей находится прозрачное стеклышко. Сквозь него город не кажется пестрой картинкой, не играет бликами на крышах и не красуется контрастным небом. Амнис сер, и даже ранняя поступь ночи не красит его черным. Уголок окошка мерцает отблеском свечи. Дэсма взмахивает плащом, проходя мимо, и огонек гаснет, обращая витраж в монохромную палитру. — Тогда лучше подбирайте выражения в следующий раз, — грубо бросает он, прежде чем окунуться в тени и исчезнуть. Двадцать семь свечей. Серкиор гасит каждую из них уже восьмой вечер. Жрец устало выдыхает. От навалившихся вдруг порук спину, оказывается, может ломить ничуть не меньше, чем от ритуалов культа Изначального и утренней беготни по лестницам Храма. В Амнисе нет кошек, и жрец не знает, хороший это признак или наоборот. Зато крыс хватает изрядно. Он чиркает спичкой, и витражи за его спиной ползут по стенам полосами, дрожат расправленные крылья птицы-феникса. Вновь зажигается свеча, шипит фитилем другая. Язычок спички, что породил армию пылающих узников воска, вдавлен в дерево, оставив после себя только развод на алтаре да обугленную щепку. Серкиор оглядывается на себя в окне: стекло иссечено вязью трещин — как огромная карта, разбитая границами на полотно заплаток, — и замечает по ту сторону бесцветный силуэт, который удаляется от Святилища. Жрец ухмыляется не то ему, не то кривому образу позади — и наконец берется за работу. Буквы сбегаются под кончик пера, абзацами собираются, неровными рядами, друг на друга ползя и сцепляясь в борьбе, падают замертво под тяжестью горизонтальных полос — клеймом ненадобности — и стираются чернильными подтеками. Гневная тирада Дэсмы возбудила в авторе вдохновение, и теперь белые листы бегло рядятся в черный. Конечно, ересиарх ему доверяет. Пожалуй, даже слишком. А советник в этом заговоре — мелкая пешка, что роль исполнила — указала путь, куда его полжизни тянуло судьбой. Серкиор кусает перо, ищет где-то под куполом верные формулировки. Взгляд роняет вдоль стен, представляя, как завтра отреагируют слушатели. Как, не сводя с него глаз, будут жать ладони к сердцам, ахать восторженно и ловить каждое слово, тут же царапая на гранях душ. Чернила капают на бумагу, пуская в ней корни. Кончики пальцев измазаны тьмой, а стержень давно затупился, но Серкиор ничего не видит: зубами тискает перо и скалится трепетно молчащей темноте, что застыла у его ног незримыми фигурами. Обещает смысл жизни и высокую цель, вклад в дело великое и память на все времена, доблесть подвига и власть признания. Осторожные аплодисменты, распахнутые рты. Долгий путь к истине, поиск предназначения и грандиозный финал. Свеча падает с глухим стуком: локоть жреца сползает с алтарной стойки, и ворох бумаги, плотно затянутой паутиной слов, взметается в воздух. Серкиор наблюдает за полетом тридцати двух бумажек по зрительному залу — в полном восторге. На языке тлеют чернила, и он рассеянно утирает губы рукавом. Листы с шелестом опадают на пол, кружатся и с неровным светом заигрывают, вертятся то одной стороной, то другой, обнажая огню случайные фрагменты. Дразнят, режа пространство там, где только что чудились целые толпы. Жрец зачарованно провожает взглядом последнюю страницу. И задушено вскрикивает, когда ее ловит в воздухе чужая ладонь. Дэсма мнет листок и бросает прочь, выступая из мрака. — Я знал, — сообщает советник, — и знал, что сами вы не признаетесь. Все оказалось куда проще, чем я рассчитывал. — Я… — Да-да, вы можете объяснить и это, не сомневаюсь. — Он идет ближе, брезгливо машет рукой, вынуждая жреца шатнуться назад. — Не утруждайтесь, мне слишком легко поставить себя на ваше место. Когда-то и я был таким: одержимым фанатиком, воодушевленным близостью со своим идолом, принимающим его снисхождение за божественную милость. Хватался за любой шанс выслужиться… Но время сгладило углы. — Дэсма поднимает со скамьи отрывок проповеди, читает пару фраз, угрюмо хмыкает. — Цитата из «Восхвалений» про закон подковы… Неплохо вышло, — и равнодушно швыряет скомканную бумажку через плечо. — Так вот, не многовато ли вы на себя берете? — Я лишь, — Серкиор лихорадочно продумывает пути отступления — все перекрыты, — хочу быть полезным. — Ваш подход, как доказала практика, приносит столько же вреда, сколько пользы. Сомнительные у вас методы, выходит. — Я надеялся, что со временем вы измените свое мнение. — Ваше время истекло. — Советник медленно поднимается по ступеням, и на каждые две Серкиор отвечает шагом назад, почти вжимаясь спиной в витражи. Окна бегут рябью под светом пламени, сложив пестрые крылья. — А я перерос свою мнительность, господин Бокрусс. И вам стоит тоже… Вы ведь, в конце концов, средний сын своей семьи. — К чему вы клоните, — хрипит тот, застывая. — Разве вы не хотите подать хороший пример младшему брату? Перо трещит в его пальцах, одной нотой сливается с судорожным вздохом. Пропустив еще удар, сердце решает мигом наверстать потерю и заходится истошным стуком. Стержень ломается трижды по всей длине — и Серкиору кажется: сам он ломается тоже. Дэсма замирает прямо перед ним — жалкие полметра между их душами — и внимательно следит, как эмоции борются на лице жреца, то перенимая первенство, то бесследно исчезая. Словно дает время определиться — и Серкиор останавливается на покорном гневе. Глупом, бесформенном и бесперспективном. — Мы на одной стороне, — упрямо повторяет он, — почему? — На одной, — спокойно соглашается советник, — но я в ответе за тех, кого приручил. А потому вынужден укоротить поводок. — Смотрит так, точно силится что-то отыскать в морщинках ужаса, увериться, черту подвести по гнутой горизонтали слов или под ней. — Не пытайтесь больше тянуть его на себя, ладно? — Угроза, — тихо констатирует Серкиор. — Вовсе нет. Я лишь уравнял наши возможности. Добавил пару гарантий на всякий случай. Добро пожаловать в высшее общество, господин жрец. Измятое перо бесшумно падает на пол. Сломанные крылья, перегрызенный хребет. Серкиор хочет сорваться с места и бежать, пока на горизонте не вырастет ненавистный шпиль Храма. Серкиор хочет, чтобы в воздухе витал слабый аромат кислых яблок, а нос щекотала аллергия на кошачью шерсть. Серкиор хочет, чтобы в прошлом ему хотелось поменьше разных нелепостей. — Вы не переросли свою мнительность, господин Волнагсс.

***

Воздух смыкается над головой, и земля из-под ног уходит, тая в густом, тягучем небытии. Дышится так, будто дышать нет нужды вовсе, а в голове плетет смутные сети туман мыслей, пока в груди — холодно. Марой тянет руку — но хватает пустоту. — Кто ты? — одними губами спрашивает он. Тихий смех обегает его по дуге, обжигает кончики ушей внезапной нежностью. Мчится справа — и там калейдоскопом цветут поля-озера-луга, слева покажется — и взлетают из ниоткуда ломаные зубцы гор, пики вековых сосен. Замрет на миг за спиной, словно вцепится сейчас в шею, пронзит сталью насквозь — и слышно, как буйно шумит вода, как разверзлось внизу дно Амы, разошлись заросшие берега. Эти иллюзии — сияние миражей, чудная игра, Марой не знает правил, — храм загадок. Граница сна и яви. Краткий миг уязвимости, когда веки уже подняты, но взгляд еще не сфокусирован. Секунда — без начала и конца, — вмерзшая в вечность. Марою и правда кажется, что легкие, сердце, ребра — душу сводит льдом: в ней забыли пару ножей и распахнули ненароком бездну. Голос — прямо перед ним, и его можно коснуться пальцами. — Я — твое прошлое и будущее, твоя кровь и плоть, твоя потеря и находка, — произносит девушка, сложив руки за спиной. Размытые пятна света на ее щеках играют в чехарду. Марой подается вперед, и ее волосы — цвета полной луны — гладят его по коленям. — Твоя сила, острый угол Ромба и грань сосуда первородного огня. Он тянется к ней, однако вновь сжимает только свои плечи. Хотелось бы возмутиться, испугаться или хотя бы в ответ пошутить, но Марой опускает голову, баюкая скользящее сквозь пальцы сознание. Мысли путаются — белые пряди, лепестки мерцающего света и шепот воды. Он чувствует себя всесильным, пускай не способен еще ни на что. Душа, точно чужая, — он замечает лишь сейчас, сраженный переливами смеха, — горит черным пламенем. — Но это неважно. Я, ты — неважно, мы с тобой — воплощение одного целого. Остальное не имеет значения. «И смысла тоже, никакой конкретики», — только и думает Марой, пока вдоль спины скользит серебро волос. Топкий холод — огонь в клетке кристалла, лижет грани и синий с красным мешает до черноты, — обнимает его в ответ, путаясь в длинных прядях. Девушка смеется. Искусственный смех, дурной: так звучит пластинка граммофона, если ногтем ее расцарапать ненароком, а вместо иглы поставить тупой нож. Марой считает себя ценителем живой музыки, а потому намеревается выразить свое недовольство, однако звуки спадают с его губ пустыми и безмолвными. Сила рокочет внутри него, и Плато мешается под ногами кроваво-алым, плетение вереницы рек с горными пиками, и жгучая голубизна качается над головой, жмурится звездами, что сходятся четырьмя прямыми, чего-то ждет — и колется напополам вспышкой молнии. Он пробует снова: — Как твое имя? И вдруг его голос — грохот набата, оглушительный звон, его голос — шипение волн, его голос — эхо смеха, тонкого, яркого, почти живого. Он вспоминает, что должен дышать, но все равно не дышит, потеряв даже способность мыслить. Ее глаза — голубые. — Ты знаешь его так же хорошо, как свое собственное, Рой. Мир вспыхивает белизной и съезжает в сторону.