Искры над водой

«Так на что же вы надеетесь? Любовь идет в разрез со всем, что свойственно богам. Верить в милость тех, кто взглядом решает судьбы, — вот она, самая гибельная ветвь богохульства». — Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Изо рта льется кровь. Он даже не успел открыть глаза, болью парализованный, захлебывается, давится ею, как водой, точно шел ко дну — и вдруг перестал. Плюется, делая глубокие вдохи, и горло, непроизвольно сжавшись, само выдает едва различимый смешок. Дрожью сшибает в явь — как будто долго падал и вдруг ударился о землю. Марой резко садится на кровати, хватая пустоту перед собой. В ушах звенит хрустальный смех; медленно сходит на нет. Принц зажимает рот ладонью, грызет пальцы, пока кровь течет по тыльной стороне и расписывает одеяло, а голова с ума сходит сама по себе. Дышит через нос. За окном светает. Из сумрака ползут знакомые углы, которые стали за два месяца почти родными. Марой опускает руки, гладит шелк простыней, смазывая липкий жар с кожи. Прослеживает кровавые полосы, что распускаются из-под пальцев. О чем все эти грезы, которые топят его в мешанине образов, в безумие окунают, дурманят загадочным смехом? Что ему снится? Кто? Он плавно опускается обратно на подушки, не устав после сна и не отдохнув — будто душа не вернулась в тело. Будто только-только сжимал ее в ладонях, юркий огонек лелеял, и вот он снова — потерянный, разбитый, с темной густой кровью на лице. Полутьма рассвета медленно сходит: не то встает солнце, не то привыкают глаза. Принц хватает из нее контуры, формы и цвета. В кресле возле кровати свернулся клубочком Фальмир. Марой забыл вышвырнуть его из своей комнаты. Принц медленно моргает спросонья, слушая вполуха тихое сопение, и разглядывает лохматого сожителя. Бледное лицо, ладно сложенное из четких линий, гнутых детской пухлостью, и острых углов, чуть сточенных юностью, кажется симпатичным — когда огромные глаза на нем не сверлят пронзительной зеленью яда, не впиваются в ожидании атаки и подлого подвоха. Марой пытается вспомнить, когда видел Фальмира таким. Когда он выглядел спокойным. Картина прямо над ним — трогательный пейзаж с солнышком, облачками и березками, рисовали либо по фантазиям, либо лет сто назад: Марой такого романтичного благополучия в Амнисе представить не может. Она кажется незнакомой. «А ведь это Фаль забыл меня вышвырнуть», — осознает принц с опозданием. Он предвкушает, как вот-вот захлестнет с головой вина, накатит стыдом, утопит в раскаянии, но лишь кутается плотней в одеяло, хотя холод под руку увела ночь. Фальмир в кресле морщится сквозь сон, вертится на бок, подвиснув комично на краю пропасти, и в последний момент вверяет свой покой инстинктам — возвращается в исходное положение, едва не рухнув на пол. Обнимает себя руками, баюкает в забвении. Мальчик, который никогда не засыпал под колыбельные. Пламенно-янтарная душа резонирует с чужим кристаллом, нежно-персиковым, как зрелый абрикос. Марой смотрит на примятое гнездышко одеяла возле своих ног. «А я за это вышвырнул беднягу с его собственной кровати. — Смотрит на влажную ладонь. — И залил ее кровью. Ну дела…» Он шмыгает носом. Фальмир распахивает круглые глаза, суетливо озирается, как вспугнутый зверек, чуть не катится все-таки с кресла. Затем цепляет из окружения непреложный ориентир — Мароя — и впечатывается в него осоловелым со сна взглядом. — Ты чего это? — сипит он, сползая на пол. — Чего? — В крови весь… — Да так, — принц равнодушно ведет плечом, силясь представить, как выглядит со стороны, — сон приснился. Фальмир пугается заранее. Кудряшки у него смешно примяты с левой стороны, как у мохнатого щенка с одним стоячим ушком. Аккуратные ладони перевязаны: после инцидента во дворце он уже успел нажаловаться всем в округе, дескать, он больше не сможет рисовать из-за травм, и мир теряет в его лице юное дарование. Возвел свою маленькую трагедию в абсолют. — Страшный? — Не совсем… — Марой ищет под потолком слова, воскрешая в памяти события ночи, вновь примеряет на себя пронзительный мороз, мельтешащие образы, звуки тревожные. Чужие волосы по коленям, зыбкая пустота под пальцами. — Скорее жуткий. Забудь, я и сам уже забыл, — врет легко, явно не в первый раз. — Понятно… Фальмир сонно моргает, и Марой вдруг осознает, что это уже успело встроиться в порядок вещей: обагренная кровью постель, волнение в голосах, плывущая перед глазами картинка и беззаботные заверения, что он в порядке. Правда, все это весьма гармонично вписывается в реалии жителя Трущоб — еретические песнопения, несмелые линии между осколками бутылок, — и все же приятно, что простыни под рукой теперь шелковые, да еще и еды всегда хватает. Живот как раз вспарывает болью, пуская фейерверки перед глазами, а на языке появляется мерзкий осадок ржавого железа. Марой этот привкус знает — он пробовал. «Кушать хочется», — понимает он, и его укалывает смутным чувством дежавю. Крахмальный хлопок по коже, тугие воротники и рукава широкие, длинные плащи — не потому, что открытый участок кожи делает тебя привлекательной целью мучительной смерти, но потому, что это красиво, — все это входит в привычку тоже, как часть рутины, как уроки танцев и заучивание Знаков, как обеденные чаепития и величавые подсвечники по всем углам, которых по всему дому не пересчитать: прячься — не хочу. «Поразительное расточительство, — решает про себя Марой, надев на соломенную голову Фальмира изящную диадему и ограничившись в итоге цепочкой на поясе, — просто ужасное», — соглашается сам с собой, выбирая между тремя разными пирогами и в итоге отхватывая по куску каждого. «Мы, кстати, бедствуем, — сказал ему однажды Хастур, когда принц в подробностях описал, какой хочет меч. — Разорились почти». А потом Хастур удивлялся, почему Марой ему не поверил. И громко возмущался на предложение остричь свою золотую шевелюру и решить ее продажей половину проблем. Пара роскошных локонов — и расходов как не бывало. «Так или иначе через пару месяцев вся казна будет принадлежать мне, разве нет?» После этого заявления в расписании юного принца опять появились уроки финансовой грамотности, и настала его очередь возмущаться. С другой стороны, для мальчишки, который вчера защищался от зараженных бродяг кривой вилкой, подарком станет любой нож; так благоразумно заключил Марой, согласившись обойтись простым клинком. В конце концов, осталось ждать какую-то пару месяцев — не больше. Какая-то пара месяцев — и Маркэ умрет, оставив Марою все Плато. Странно это — расценивать чужую смерть новым началом своей жизни. Все ничего до тех пор, пока смерть и правда чужая. Так Марой отказывается от аудиенции с Маркэ, ссылаясь на плохое самочувствие. Отказывается от следующей. Боится случайно полюбить его, своего последнего родича, подвергшись влиянию не жалости да искренней симпатии, а крови Мортатов. Все его родственники до единого, кроме самого Маркэ, давно лежат в земле, совершенно незнакомые, точно чужие, и Марой не хочет оплакивать последнего из них. Так он решил — пока его преследует гнусный дух гнили и перегара, скорченный жженый труп, три буквы имени по стенам — в глубоком детстве. А вот поскорбеть над абсолютной властью монарха целой империи было бы интересно, и о такой перспективе он еще не помышлял. Марой наблюдает, как Фальмир резво бросается на другой конец стола, лишь бы уважить его нелепую просьбу, как заискивающе в глаза смотрит, как трепетно касается одежд, оправляя край рубашки. Представляет со скуки, как скажет: «голос!», и тот послушно загавкает. Скажет: «фас!» — и Амнис сгорит дотла, похороненный под вторым слоем пепла. Такие перспективы пока что тоже остаются за гранью его понимания — к радости потомков Иных. К их ужасу, он уже начинает о них задумываться. Хастур не доносит вилку до рта, ловя взгляд принца. Щурит стылые змеиные глаза и тут же смыкает второе веко, наложив на радужку фильтр. Равнодушие да добродушие — сплошная душевность — слушает, пока не начнет душить. — Невкусное? — Кто? — застигнутый врасплох, уточняет советник. — Вино, — дружелюбно поясняет принц. — Невкусное, что ли? Хастур задумчиво качает бокалом, обдавая стекло рубиновым соком. Хорошее, дорогое вино — Марой, конечно, не разбирается, но чует его сладковато-пряный аромат очень ясно и напоминает себе, что в будущем ограничит личные расходы исключительно оружием и, может быть, чуть более надежным полом. Советник и раньше носился с принцем как с писаной торбой — по мнению Дэсмы, — пылинки с него сдувал и грозился после каждого побега запрятать его в подвал; а теперь совсем зачах в своих тяжких думах, темнея глазами при каждом взгляде на Мароя, точно ждет очередного взрыва. Того и гляди — превратится в такого же параноика, как его сын. Подозрение Мароя о том, что статус кронпринца тут ни при чем, от таких настроений лишь крепнет. — Если бы вы явились вчера на аудиенцию к императору, сегодня получили бы шанс выступать перед народом, — игнорирует провокацию Хастур. Марой делает вывод, что тот еще просто не проснулся до конца, да и вино ему действительно не нравится. — Упущен очередной шанс заработать какую-никакую репутацию. — Очередной? — За то единственное заседание Сената, на котором вы присутствовали, вы не проронили ни слова. — Оно и к лучшему, иначе те прекрасные кресла повторили бы судьбу постели Фальмира. — Я вовсе не осуждаю вас за бездействие! Но о репутации все же задуматься стоит. — Недостаточный повод поступаться личными причинами. — Помимо этого, — Хастур отставляет бокал, так и не сделав глотка, — по вашей милости Нозари сегодня придется справляться самому. — Вы в нем сомневаетесь? — Он лекарь, Ваше Высочество. Еще и, — неопределенно рукой поводит, вставая из-за стола, — мертвый, не знаю. Сумасшедший и очень старый. Несчастный, пожалуй. А несчастные люди либо способны на страшные глупости, либо совсем ни на что не годны. — А вы счастливы? «Это допрос?» — играют в зелени хитрые смешинки — мерцанье удивления, проблеск довольства, — «Или викторина?» — но вместо этого Хастур хмыкает: — О, уж на глупости я способен. — И, не позволяя Марою продолжить соревнование в ехидстве, последний раунд оставляет за собой: — Заканчивайте и одевайтесь, хорошо?

***

Улицы полнятся людьми. Экое событие: неделю празднования Единства в первый же день омрачает еретический подрыв, и теперь сам Первый советник на пару с личным лекарем императора собирается выступить перед народом с речью. Всевозможные оттенки красного и синего — холод и пламя, янтарь и лед — поражают воображение, слепят игрой контрастов. Центральная площадь — водоворот красок. В своем апогее он сходится на Святилище — храме культа Первого, который собой украшает столицу дольше, чем этим хвалится дворец. Жители Амниса давно смирились со смертью, что заселилась по соседству, и в ажиотаже теряют страх: ныряют в толпы, локтями пихаясь, жмутся теснее вокруг Святилища. А Дэсма — будто когда-то бывало иначе, будто ему есть с чем сравнивать — искренне наслаждается привилегиями статуса, лишенный нужды лезть в плотные ряды, чтобы расслышать речь отца. Спрятав руки в карманах длинного плаща и отклонившись к стене, он избегает общества прочих аристократов. С тенью играет в прятки — но спрятано лучше то, что всегда на виду — за вуалью дыма сигарет. Он уверен, что выявил для себя повод внимательно слушать не столько Дария, сколько следующего оратора — Нозари. Тем не менее против компании Мароя он не возражает — удивляясь самому себе, почему с первой встречи вилять от его приставаний не хочется, пускай он и не может этого себе позволить. Советник, как-никак. Хитрая манипуляция, как жалуется он принцу. «Он Мортат», — в который раз упрямо твердит себе Дэсма, все еще силясь изображать перед собой отвращение. Статика шума, всплески смеха и сердитых криков; оба молчат, ища в толпе знакомые лица. Только взгляды их расходятся: внимание Дэсмы поглощает спор сенаторов неподалеку, а Марой, непривычно тихий, глядит себе под ноги, куда стекаются горожане. Тихий Марой — они знакомы достаточно — это понятие, которое идет вразрез с уставом вселенной. Такое нужно Знаками запрещать и скорее править. «Это противоестественно, — решает Дэсма, — ему не идет», — и эсы дергают его за язык: сам бы рта ни за что не раскрыл. — Что, скучаешь? — небрежно брякает он. — А сам как считаешь? — томно отвечает Марой, словами дышит как воздухом, за ними в карман не лезет — а Дэсма тем временем глубже прячет ладонь. Ложная тревога: уставы вселенной в полном порядке. — Если бы я как-то считал, не стал бы спрашивать. — По тебе я скучаю всегда. — Ой, и барды сложат баллады о разбитом сердце юного принца… Марой задорно вторит шутке, рифмуя пару строк, суетится — размашистыми буквами, что сразу ложатся по строкам; шебутное веселье в разгар праздника и войны человечества со своими душами, легкое и внеземное. Дэсма перестает слушать на «к полночному небу он взор обратил и был удостоен вдруг взглядом светил», когда тонкое изменение в ритме уличного гула идет волнами по рядам и тянет народ к Святилищу. Советник отмечает каждого новоприбывшего. После трагедии в первый день Единства Селин обошлась легкой травмой и теперь лишь слегка хромает, держа под локоть Киран. Лаону пришлось тяжелей: вывих вправить было нетрудно, однако на полное исцеление связок уйдет время. Эйгар властно отводит от своего господина толпу графов. Фальмир отделался легкими повязками на ладонях и коленках — все в синяках и порезах, зато он явно самый живой из наследников. Все-таки народ в Амнисе поразительно живучий. Покуда дело, очевидно, не доходит до камней на шеях — метафорических или буквальных — тех, где заперт огонь. Капитан армии — самоуверенность вездесущая — разнимает сенаторов, указывая наверх, и те замолкают, перебитые стуком распахнутых створок. Ноден хмыкает, уперев кулаки в бедра. Находит Дэсму — или Мароя, который еще декларирует нескладные стишки, — взглядом и быстро отворачивается, ведь прямо над его головой появляется Дарий. — Умолкни, — вежливо подсказывает принцу Дэсма, за что получает легкий удар в плечо. Советник возмущенно открывает рот, но не смеет перечить себе, мирясь с хихиканьем принца. Зачем-то пытается вообразить, что бы это поразительное создание выдало с высоты балкона Святилища, если б не прогуливало аудиенции. Сбитый вдруг с толку остывшими янтарными глазами, что скользнули с его лица, потеряв интерес, Дэсма осознает, что пропустил вступление речи своего отца. Однако потерял он немногое. «Это был тяжелый год», — верно, это уже было: официальная часть все-таки уже позади. — …И в результате акта вопиющей безнравственности, настоящего варварства, дворцу был нанесен определенный ущерб. Но куда большего внимания заслуживает урон, который получило общество за последние месяцы. Стоит помнить, что и та, и другая утрата, безусловно, восполнимы. Поэтому сейчас, от лица Его Величества, я напоминаю вам следовать голосу разума, не вестись на провокации и не ввергать свою душу богохульникам, обрекая ее на вечные муки… Старая песня: будьте правыми, пока все вокруг неправы, только с левом не путайте. Дарий объясняет причину и следствия взрывов, читает нотации на тему праведности и патриотизма, наставляет не терять веры в светлое будущее в самые темные времена, когда у самого — седые пряди по скулам — в глазах умирает непрожитое счастье и изжившая себя любовь. Толпа отвечает сухим негодованием: эта вера в будущее, причем самое ближайшее, заключалась в поблажках со стороны Сената: в честь праздника, в знак понимания, в оправдание неурядиц, бессильной власти и просроченных обещаний. Звучат дерзкие выкрики, и Дэсма почти надеется услышать в них хотя бы намек на присутствие здесь членов культа Первоначала, наивно и неоправданно. Представляет, как сделал бы шаг из тени и провозгласил бы с высоты своего статуса — верхнего яруса площади — об истине. Как вспыхнула бы спичкой правда и полилась кровь. Слишком уж он поддается сегодня нелепым фантазиям. А Дарий уже исчезает в дверях Святилища. Ноден бросает скучающий взгляд вниз, облокотившись о перила. Поигрывает в пальцах кинжалом, ковыряет краску черенком. Дэсма хочет дать ему по рукам. — Его не очень любят, — заключает внезапно Марой, кивнув туда, где только что был Первый советник. — Они вообще никого не любят, — закатывает глаза Дэсма. На кончиках пальцев — эхо надменности — тлеет иррациональный позыв, наследие благородных предков: запахнуть плотней плащ, откинуть изящно за спину волосы, снисхождения во взгляд напустив, и отдергивать от льстивых поцелуев руки. — Ты только посмотри на них: живое воплощение ненависти. Пока что живое. — Я был их частью. — Плохой аргумент, подумай еще раз. — Твоя правда, — с кротким вздохом соглашается Марой. — Однако все куда лучше, чем я рассчитывал. Люди готовы терпеть ту власть, которая у них есть. — Им и без того проблем хватает. Легкое мерцание смеха. — И Маркэ — не главная из них. — Маркэ — исполнитель. Если бы кто-то хотел докопаться до корня проблем, то пришел бы к Сенату. А из всего Сената люди жалуют одну только Гирас, — а затем с неохотой Дэсма признает: — и, может, Яртосса. — С чего бы им любить госпожу Киран? — Из самого приметного: она наворотила интересных реформ, которые позволяют ремесленникам обходить пошлины, да так, что Маркэ не почуял подвоха. А когда Яртосс в ужасе бросился объяснять, что Его Величество такое подписал, было уже поздно. Советник фыркает и непроизвольно ищет глазами Киран — скорее, ее дочь. — Кажется, тебе она тоже нравится. — Неглупая женщина. И потому умело скрывает свое прошлое. — Еще и загадочная, выходит. — Кто этим не грешит. Марой бросает на него косой взгляд. Клонит голову, пряча улыбку. — А как ты думаешь, — тягуче-медленно складывает он и с разбегу — в стылую серьезность, — скрывать свое прошлое — значит бежать от него или же наоборот цепляться слишком отчаянно? Дэсма скрещивает на груди руки. Сублимирует желание обнять себя за плечи, пока приступом тревоги поперек груди хватает. Ком в горле мешает ответить, и эта интонация лукавая — за нос словами водить, манить в круг софитов, где препарировать нещадно, споив концентратом опиума, — немного выводит его из себя. Но это не злость — злость он знает лучше, чем любую прочую часть своей души — передняя ее грань, игра яркого света по контурам кристалла, — это страх. Дэсма не хочет отвечать. И от следующих слов — что лишают его долга заполнять паузу своими — испуганно вздрагивает. Марой ответа будто и не ждал: принц смирно молчит, когда на балконе появляется новый оратор. — Братья и сестры, первые и последние, теплые и холодные, — начинает Нозари, с высоты балкона воздев ладони еще выше, — на наших глазах творится история, так не стоит ли нам благодарить Мормо за столь насыщенное представление? Тонкая линия горизонта, исчерченная зигзагом гор, заволочена туманом, стерта границей неба и земли, мучает город хмурыми облаками, сердитыми, низкими. Солнце в зените тонет в их эпицентре, роняя на землю скудные капли лучей и все еще ни одной — дождя. Белый шар медленно пятится к краю той земли, которая людям досталась от Иных в наследство. Столица — бутылка закупоренная, тесная клетка, где стен не видно и нет неба, где каждый звук раздается эхом, а воздух густеет в предвкушении, в ожидании — готовится ловить твердью звезды, когда под тяжестью свинцовых туч они решат грохнуться вниз. Нозари едва давит из слабого горла слова — но каждая фраза по коже пускает мурашки. Дэсма кусает губу и боится моргать. — Все мы похоронили кого-то в многолетней войне со смертью, не так ли? — продолжает лекарь. — Всеобщий голод, повлекший всплеск популярности психопомпов, первая вспышка мельницы, присоединение ветерисов, тоже не прошедшее бескровно, набеги горцев и сопротивление ополчения… Мы помним каждого сына, каждого возлюбленного, каждую мать, ставшую жертвой чудовищных обстоятельств, правда? Помним — и боремся с новыми перипетиями в память об их гибели, что не была напрасна. По рядам несется одобрительный шепот. Рассеянный свет мажет фигуру оратора, точно он — валеная игрушка с неровными краями, окунает лицо в полутень, буквы не дает угадывать по губам, и кажется, что его голос доносится отовсюду. Вкрадчивый и мягкий, он будит кислыми нотами неприязнь на сердце, но мешает ее с доверительной теплотой. Чудеса акустики, вершина творчества древних архитекторов. Над словами Нозари не хочется думать — их хочется впитывать в первозданном виде. Однако у Дэсмы такой привилегии нет. Он лихорадочно размышляет. Вспоминает и сравнивает. — Неужели вы думали, что одни в своем горе? Мельница поставила на колени великих герцогов, заставила их пачкать дорогие платья в грязи, касаясь лбами урн с прахом. Отпустить тех, с кем хотелось делить клети, пришлось даже императору. А потом оказалось, что отпускать вскоре придется и его самого. Толпа пошла волнами, в них теории безумные — соленые брызги. — Он жив, — гудит повсюду голос, — но панацеи нет. Нет до сих пор — и нельзя обещать спасения, когда мор мутирует быстрее, чем дает наводки к своему уничтожению. Могу ли я просить вашего понимания и терпения, когда оно закончилось у самых терпеливых и понимающих? Когда Плато устало носить на себе людей, а боги — покровительствовать им с Первозданного Ромба? Когда Мормо допустил расслоения своей веры, стоило только пятьдесят лет назад его детям объединиться перед лицом общего врага? Могу ли давать новые обещания? Хочется зажать уши, отгородить растущий шум. Голоса глушат не столько саму суть речи, сколько мысли в голове, и Дэсма морщится, подаваясь вперед, навстречу лекарю, справляясь с тревогой догадок без помощи горожан. На миг ему кажется, что их взгляды с Нозари пересеклись. Он ждет его — случайного намека, короткого жеста, знакомой нотки — хотя бы слова об истине или черном пламени. Но не добивается ни единой подсказки. Нозари на наводки скуп похлеще мельницы: та Амнису хотя бы подкинула Мароя. Лекарь в новых выражениях повторяет выступление Дария, две страницы развив до пяти. Он призывает народ к благоразумию, рассчитывает на порядок и бдительность. Наставляет напоследок: — Уверен, вы не станете повторять ошибок своих соотечественников, заплативших не только своей честью и свободой, не так ли? Целый букет интерпретаций распускается тут же на плодородной почве воспаленного сознания. Дэсма ограничивает их до двух. «Это послание обеим сторонам, — быстро размышляет он, пока Нозари под гвалт исчезает за створками Святилища. — Одни решат, что это призыв докладывать страже о еретиках… А сами еретики сообразят, что ошиблись методом и должны быть осторожнее, — уши советник все-таки закрывает, жмуря глаза. — Или призывает к обратному? Как будто он дал каждому додумать самому… Как будто не занял ни одной из сторон?» — Дэс? — раздается вдруг совсем рядом голос Мароя. — Да… — Ты же не собираешься сам повторять чужих ошибок? — Что? Вопрос с размаху влетает в мысли, приводя их в хаос, и Дэсма спешно дергает себя на волю, едва не заблудившись. Лицо ломает нелепый ужас, когда он, сглотнув, как спасенный утопленник, поднимает голову, а затем — тревога небрежно хлопает по спине, ладонь ее холодна, — впечатывает взгляд в Мароя. Ему почему-то становится жутко. Он вдруг осознает, что Марой себя должен бояться больше, чем сам Дэсма боится его. Однако с Мароем ведь все вечно идет не так, как думает Дэсма. Игра трактовками, двусмысленность и многозначность — его стихия. Но когда кто-то раскрывает в ней чуть больший талант — проиграть становится страшнее, чем просто сдаться. — Что ты только что сказал? — Ну, я имею в виду, — Марой запускает пальцы в волосы, смотрит куда-то в сторону, — ты выглядел так, будто как я захлебнешься сейчас кровью и побежишь в обморок падать. Вот я и поинтересовался, нужно ли тебя ловить. Тревога из-за плеча смеется, кольнув напоследок промеж лопаток — давний любовник, ей все дозволено, — и тает в полуденном мареве. Исчезает не без следа. — Не надо, — кривится Дэсма, трет переносицу, чуть не сходит с ума, — это все погода. Не люблю жару. — Понимаю, избалованный аристократ, никогда не ночевавший в снегах… — Принц легко ныряет в беззаботные насмешки, нетронутый сомнениями и неподвластный страхам грядущего. — Освободи для меня в своем расписании первый день зимы… — Первую ночь? — хмыкает советник. Собирает себя в подкожном беспорядке, по местам все ставит. Недосказанности между ними тают в шутках, но остаются непреложной константой — застывший воздух, спираль облаков — глубоко в сердце. Там, совсем рядом, зреет безумная идея. И она, как верит Дэсма, сведет теории, которым счета нет — так грани Ромба расходятся веерами, когда замыливается взгляд, — не к дихотомии, а к одному варианту. Достанет ничтожную песчинку с глубокого дна истины, воды над которой скованы крепким льдом. — Эй, ты куда собрался? Марой смотрит на него обиженно. С острой претензией, хочет снова стукнуть в плечо. Ловит его запястье, почти собственнически, почти — сейчас стукнут первым, — и Дэсма едва успевает вырвать ладонь, прежде чем их пальцы сцепятся замком. — От тебя подальше, — озадаченно подается Дэсма обратно. — Что случилось? — А как же танец? — Какой… еще танец. — Который ты мне обещал. — Сморщив нос, точно за секунду до чиха, Марой комедийно руки в боки упирает. В такой позе — да в черноте белого убедит, не заметишь. — Как раз на Единство. — Ты сам понял, какую чушь сморозил? — Дэсма невольно фыркает; ему бы спастись поскорей, оправдаться весной, даром что по календарям две недели как лето. — Я бы такого никогда не сказал, — авторитетно заявляет он. — Ты смеешь сомневаться в моей памяти! Нет, честности? Нет… — Ты заставляешь меня сомневаться в собственном благоразумии. Бежать Дэсма не торопится, только вид принимает отстраненный и снова замыкается ракушкой. Марой думает недолго — за рукав тянет его к себе и урчит с прежней укоризной: — Руки в карманах держать неприлично, — дразнится он, — а ну-ка, показывай все свои ножи! — С тобой о приличиях легко забыть, — не остается тот в долгу и поясняет: — так и хочется по голове треснуть. А ведь нельзя. — Для тебя, мой милый друг… — Не паясничай. — Короче, руки в ноги — и пойдем хотя бы красотищу на главной площади оценим! Закон обязывает на торжество. Вот для меня государственный праздник, знаешь ли, — не пустое слово! Дэсма коротко вздыхает. — Вообще-то он национальный. — Не делай вид, будто сам видишь разницу. — И еще это два слова. — Ну вот, аж два непустых слова! Видишь, какой я ответственный. Он вздыхает еще раз: теперь с преувеличенной дозой драматизма и почему-то меньшим раздражением. — Ну, чего ты от меня хочешь? Выгулять тебя по городу, что ли? — Выгуляй, — охотно соглашается принц. — Можешь даже поумничать немножко. Только чтобы голова у тебя не заболела. — С тобой это… Сложно — глупости говорить, врать безбожно и по слогам выкладывать оборону, мосты горят быстро — стены рушатся еще быстрей, чем ввысь растут, и Дэсма не успевает никак отстроить заново третье кольцо. Замолкает он как-то сам, когда перестает верить себе, и вдруг замечает, что Марой до сих пор сжимает его рукав. Мысли Марой читать не умеет, и наставляя его, что суетиться взглядом неприлично тоже, Дэсма не думал, что принц будет смотреть так прямо. «Лучше бы оставался трущобной бестолочью», — сокрушается он про себя: решил ведь вслух не врать. — Сначала пройдемся по набережной, — Дэсма сдает оружие, — потом можно и… Эй. Ты же не собираешься… Марой, который радостно бросился к перилам, намереваясь одним прыжком их перемахнуть, поднимает руки, как преступник, и осторожно отходит от края. — Никак нет, — невинно улыбается он. — Просто хотел посмотреть, где тут лестница поближе. Честно-честно. — В следующий раз приходи сразу с поводком, ладно? — Вот они, веяния культуры горцев… Представители знати как раз стекаются к лестнице, которая ведет в центр города, проложив путь сквозь ряды стражей. Они встраиваются в общий поток. Герцоги и графы оправляют плащи, укрывая поясные сумки, лица прячут вуалями или масками, однако держатся бодро: если в расчет не брать оглашенные новости, день выдался светлым и даже будто бы неплохим. Марой к аристократам приглядывается так, словно примеряется, какой хитростью будет обходить их меры предосторожности. — Кстати, а почему ты вуаль не носишь? — спрашивает вдруг он. В такие дни — неплохие и светлые — Дэсма о его рыжие глаза жжется до розовых пятен. — Зачем? Мельница не передается взглядом. — Советник изящно поводит плечами. Законы для него не писаны, он в этом мире прожил недолго — однако на звезды насмотрелся сполна. — Иначе многие… не погибли бы от нее. — На ходу пропускает ступеньку. Прошлое бьет в спину с размаху, и за годы он почти не привык. — Это заблуждение, которое для некоторых стало слишком выгодным, чтобы его развеивать. — А ты у нас, значит, не потакаешь массам… — Я вроде как умный, — хмыкает, — вот и весь секрет. Тебе тоже стоит этому выучиться, полезное в быту свойство, нередко меня выручает… Марой его колкости слушает с одухотворенным видом, после чего уточняет: — Голова уже болит? — Еще как, — признается Дэсма. Как не болеть, когда в ней — не повторять ошибок — к дихотомии, — так много правдивых слов, что места эмоциям не осталось, и вместе они — клыкастым дуэтом — сверлят ему череп. Тучи слегка бледнеют, опускаясь ниже. Он слишком много думает. Дэсма откидывает за спину косу. На ощупь она — тоже серебро, памятью веков трезвит. Он все боится ненароком — взглядом косым по рыжей макушке — забыть не только о приличиях. Догадки суетным роем гнездятся там, где клюет мигрень. На ходу советник оглядывается на балкон. Створки Святилища плотно заперты. Амнис — пороховая бочка. Фитиль искрился предвкушением взрыва. Но кто он — тот, кто держит в руках спичку?