Искры над водой

«А ведь до того, как Плато стало плато, оно было горой. И, быть может, люди подсознательно понимают: как только мы примем тот факт, что Плато превратилось в котлован, оно станет глубоким ущельем. А мы — мы будем для кого-то новыми Иными». — Сатит, «Критические восхваления»

Клинки сходятся с остервенелым лязгом, звуками поцелуев искрят воздух. Льется рекой кровь — глубокие раны, слезы рубиновые, пламя души и битые сердца. Золото и грязь, голубые вены по белой коже, серебро волос и жар янтаря. Чернильные пятна — мор и войны — на ленте времени, дыры в свитках и в датах пробелы. Топот копыт — рокот барабанов, которым откроют парад, начнется битва и разверзнется земля. Горы сходятся куполом — и рушатся метеоритным дождем, землю усыпая осколками тысячелетней истории. Звезды выстроены кривым ромбом. Мир падает к ногам мертвых богов, в Золище низвергается и воскресает из пепла. Эйгар видел все это. Так, словно рождение вселенной, жизнь каждого из королей и собственная смерть перед глазами мелькнули и врезались в память — черным по белому, белая вспышка и черный дым. Он видел все это так ясно, словно с самого детства не просто смотрел на буквы в романе. На волшебные иллюстрации, неизменно подписанные одним именем. — Эй, бездельник. Эйгар закусил костяшку большого пальца. Развязка вот-вот оборвет жизнь главного героя. Сердце зашлось волнением и оступилось в пропасть. — Эйг! Строчки уплыли вверх и пропали из поля зрения с тихим шелестом. Эйгар поднял голову и увидел нависшего над ним старшего брата. Лицо как обычно было смято глухим недовольством, а в руках болталась книга. — Мало того, что тебя не дозваться, так я еще должен искать вашу милость по всему поместью. — Мог уже составить логическую цепочку и сделать выводы. — Думаешь, раз не опозорил нас на дебюте, можешь делать что хочешь? — Нас опозорили сорок лет назад, так какая разница… — Скрипя зубами, Эйгар неохотно встал с травы. В голове таяли заветные строчки, и терять особого настроя не хотелось. — Отдай, а. Брат окинул его безнадежным взглядом и вяло качнул страницами. Он явно чего-то ждал. — Ну, зачем звал-то? — Не я, а матушка. — Зачем звала-то? — Эйгар! — Так бы сразу и сказал, — буркнул он и бросил напоследок: — Вредина. Тот закатил глаза, собираясь повернуть за ним. И взвизгнул испуганно, когда пальцы обожгло тонкой бумагой, оставив на коже алую полоску — не толще самого листа. — Мог просто попросить! — возмущенно провыл он. Эйгар махнул прощально украденным романом и показал брату язык: — Иди учи свои божественные откровения, Сер! Серкиор уязвленно цыкнул ему вслед. В следующий раз книжкой прилетело Эйгару по голове. Серкиор при этом выглядел так, будто орудовал священным мечом правосудия и при желании этой книжкой мог бы убить, свершив богоугодную казнь. Щуплый и костлявый, Серкиор всегда был слабее не только ровесников, но даже младшего брата, однако последний предпочитал уступать ему в ссорах. Правда, только в тех случаях, когда мог внутренне смириться с его правотой. Тщеславие играло с ним злую шутку. — Ты, своевольный наглец… — шипел на него Серкиор. — От гордости рода слышу! — Не переводи стрелки, я, в отличие от тебя, не перечу старшим! — Это ты про себя? — Про отца. — Он обидел матушку. — Позволь А́лефору самому во всем разобраться. — Но!.. — Эйг, — Серкиор вымученно потер глаза — мудрость юношеская и усталость на тысячу жизней вперед — ни одна из них не была хорошей, сколько за счастье не борись, — и с тоской произнес: — У книг мало общего с реальностью, даже если это учебник истории… В тот раз Эйгар не смел спорить, невзирая на то, что все его существо восстало против слов брата. Как будто чувствовал подсознательно: однажды его заставят принять и эту правду. На третий раз Серкиор поддался любопытному позыву и, дернув сокровище из рук брата, принялся листать иллюстрации. Эйгар с воинственным видом вскочил, готовый вернуть имущество с боем, но вдруг заметил нечто родственное — не только в силу крови Бокруссов — в бледно-карих глазах. Отряхнув налипшую траву — салатовые росчерки по белизне штанов, вечером он прольет немало воды, и руки от мыла сморщатся, — Эйгар заглянул в книгу из-за спины брата. Подбородок его опустился на чужое плечо. Они двое уже почти сравнялись в росте, пускай их всегда будут разделять три года. — Скажи, на меня похож? Эйгар ткнул пальцем в портрет главного героя — вероятно, доблестного рыцаря, каким являлся каждый из них. Волшебный меч обагрен кровью, а в глазах тонко выписана отвага напополам с тщеславием. — Одно лицо, — фыркнули скептично в ответ. — Не в лице дело… Старший пропустил пару страниц, не вчитываясь в буквы, и остановился на невероятно детализированном изображении города. Сеть улиц дважды рассечена рекой, вдоль нее — розовые аллеи и башни живописным рядком, бесчисленные шатры вдоль набережной и купола величавого собора в самом центре. — Амнис, — шепнул Серкиор, и голос его звучал тоскливо, словно хоронить пришлось не сам город для себя, но себя — в нем. Эйгар кивал, щекоча открытую шею брата первой щетиной. С его щек только-только начала сходить детская округлость, и Серкиор, спиной чувствуя дремлющую силу взрослевшего тела, как никогда ясно ощутил, сколько успел потерять. — Очень красиво, — признал он. — Ага! — Эйгар открыл другую страницу и с жаром пояснил: — Она рисовала с натуры, представляешь, вот с этого холма… Это была чужая мечта: острые шпили до небес, ленивый рокот реки, что меж каменных берегов ворочается, шумные рынки под пестрыми лоскутами, кольцо белых стен, церкви в мудреных витражах, древние свитки и тайны поколений — рыжие волосы, янтарные глаза. Тем не менее Эйгар всегда забывал дышать, слушая брата. Серкиор упивался ей — своей мечтой, — хотя сам не знал, что хотел найти там, но — хотел, и душа его неумолимо рвалась в столицу. Вон из золотой клетки, прочь от застрявших в порядках родителей, на волю из полувекового изгнания, заточения, позора носителей его фамилии, которых он знает по карикатурам в учебниках. Лишь бы подальше отсюда. Однако без должной конкретики желания зачастую играют против нас. По достижении совершеннолетия второго сына семьи Бокруссов, в соответствии со Знаками, было решено сослать в Храм. — Я так скучаю по тебе, — говорил Эйгар, пихая брата в бок уголком книги, — по такому тебе, когда ты не превращаешься в занудного придурка. Но если ты уедешь, я буду скучать в сто раз сильнее. — Серкиор только слегка качнулся, не пытаясь предотвратить домашнего насилия. Не сопротивлялся — как всегда. Эйгара прошибло досадой, но он знал, что бессилен, ведь не имеет права лезть в чужую судьбу. — Скажи что-нибудь в свое оправдание. — Перед тобой наконец-то открывается уникальная возможность — поладить с Алефором, — шутит уныло тот. — Можешь благодарить меня за это. — Занудный придурок. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я вернусь с новыми проповедями и серьезно возьмусь за твое воспитание. — Ты вернешься? — поймал на слове Эйгар. Голос Серкиора звучал как будто из-под воды: — Вряд ли. Они увиделись в последний раз ночью того дня, когда будущий жрец — бывший сосед по комнате, навсегда скучный и безвольный старший брат — просил не провожать его, а потом едва на ногах держался, прижимая к себе повисшего на шее Эйгара. — Ну и катись, — буркнул после младший, толкнув его к экипажу. — Эйг. — Чего? — Встретимся в Амнисе. Между ними полночным маревом улеглась тишина, и затем Эйгар — нежность неохотная, легкая хрипотца — забвение канувшей в сон обиды, — отсалютовал по образцу имперской стражи: — Договорились. Через полгода Серкиор перестал отвечать на его письма, и Эйгар перестал их писать. Так бывает, когда устаешь любить того, кто всегда был рядом — и иногда бил тебя по голове книжками, раздражал то менторством, то аморфностью, вызывал уважение разумными советами, которым не следовал сам, — а потом от него остаются только сухие буквы. В любом случае Эйгару всегда было что почитать. Тогда у него уже появилась мечта, куда более ясная и, наверное, чуть менее достижимая. С длинными русыми волосами, что на концах вьются, с мягкой линией плеч, она перетекала в лебединую шею — он был уверен, что мог бы ее обхватить ладонью, а также уверен, что никогда бы такого не сделал, — и шоколадными глазами, темными и глубокими, как сама бездна в его любимом романе. Мечта с изящным округлым почерком и твердой рукой, которую благословил невероятный талант и поставил наработанный навык. Еще Эйгар был уверен в том, что сама Лаонна Биатисс сильно умалила свое очарование на автопортрете, а в будущем надеялся убедиться в этом лично. Его голос сломался, когда Серкиор уже не мог его услышать, и ему не удалось похвастаться тем, что наконец-то перерос старшего брата. По крайней мере, одного из них: но Алефор не был заинтересован в достижениях младшего, увлеченный соответствием статусу наследника. Поэтому он упустил момент, когда легкая склонность Эйгара стала одержимостью. — Я поступлю в Академию, — так Эйгар поставил семью перед фактом. Отец не впечатлился, мать покачала головой, прикрыв измученно глаза, Алефор разбил бокал. Казалось, все, кроме брата, наслышанного о его страсти от Серкиора, не восприняли мальчика всерьез. Однако вскоре этот мальчик достиг восемнадцати лет и стал юношей. Упертый до упрямства, решительный до самоуправства, прямолинейный до толстокожести, он болезненно воспринимал посягательства на свои принципы, пестрил восклицательными знаками и бушевал грозовым небом, но он повзрослел — и принял решение, которое грело его душу еще со времен дебюта. Во избежание очередных жертв в рядах кухонной утвари Эйгар больше не говорил о столице, так что о своем отъезде он уведомил домочадцев короткой запиской. А также наставлением Алефору: стать достойным главой дома и трепетно беречь их матушку. Так младший Бокрусс, известный всем как своенравный юнец, навсегда покинул родовое поместье. Амнис встретил нового гостя совсем не так радушно, как пророчил Серкиор. Над дворцом в тот год начали густеть серые облака. Эйгар с треском провалил первый экзамен. Он даже не удивился, ведь ни разу не принимал участия в строевой подготовке, хотя вызубрил всю теорию. Отступать, разумеется, он не собирался. Снял комнату в трущобах, продав пару костюмов, организовал из местных мальчишек целый полк, днями напролет тренировался с ними, учился — и учил — не только руководить, но и подчиняться. Нашел работу: грузил уголь в вагоны самых первых поездов. За несколько месяцев огрубели не только руки, но и заточился нрав, пошел рябью извечный ряд восклицательных знаков в речи, а вспыльчивая требовательность обернулась грозной строгостью, нашедшей свою точку равновесия. Аристократичная плавность движений оправилась бурлящей силой, он вырос широким в плечах и крепким в бедрах. Все в нем стало выразительней и четче — как и давняя любовь к романам, что на почве суровых будней достигла небывалой глубины. К романам — и к иллюстрациям в них, а в особенности — к их автору. Когда его приняли в Академию, трудовые будни сменились буднями студенческими. Обходясь скромной стипендией — за весьма нескромные успехи, — он ночевал в казармах, а свободное время проводил либо в библиотеке, либо в компании дисциплинарного комитета, либо на тренировочной площадке, намеренно не давая себе поводов отвлечься от главной цели. Стать достойным — если не Лаонны, то образа, доведенного до абсолюта небезызвестным «Звездочетом». Образа человека, которым он обязал себя стать. А до тех пор он был согласен наблюдать со стороны.

***

— Как-то так, — заключает Эйгар, чиркая спичкой. — Ты не против? — и зажимает в зубах сигарету. Рлим машет рукой, позволяя любые вольности. — И что потом? — Ну, — он затягивается, уперевшись в запертую дверь — не на балкон, конечно, ведь не мог позволить себе подслушивать, — я еще немного попрыгал по социальной лестнице. Туда-сюда, пока стражем не стал… А у тебя как? Тебе лет-то сколько? Рлим чуть морщится от резкого запаха дыма. Ее плечи расслаблены, однако тело натянуто струной, гибкое и ловкое. Их локти соприкасаются, и в равнодушии голубых глаз мелькает проблеск чего-то нового. — Тридцать два, — спокойно отвечает она. Эйгар от удивления заходится кашлем, согнувшись пополам. Рлим только добродушно фыркает. — Я в шоке, — повторяет страж свою коронную. Они поладили. Не потому даже, что им пришлось, но потому, что при близком знакомстве — взгляды недоверчивые над чужими макушками, сильные руки на рукоятях, осторожность через слово и в мерцании душ, янтарь и лед — ловушка незадачливой жертвы, она волной настигает и кует вековыми айсбергами да рыжим стеклом, — не нашли повода отказать в этом друг другу. — Та самая тайная магия ветерисов-долгожителей? — беззлобно иронизирует Эйгар. — Не обязательно каждый раз ссылаться на мою расовую принадлежность. — Не обязательно было вылезать из Леса и занимать рабочие места потомков Махра. Отказать они не смогли — но вот научиться соглашаться друг с другом им только предстоит. Рлим не отвечает на провокацию, наоборот, поднимает ладонь, призывая умолкнуть. Принюхивается — запах на сигареты похож, но все-таки это не он. Эйгар непонимающе пускает кольцо дыма — оно почти вьется вопросительным знаком, — готовый в клочья рвать внезапную тишину едким замечанием. Но его опережает звучный рокот, и тогда зеркала сотрясает дрожь.

***

Марой на портрете хмыкает — улыбка дразнящим изгибом, завиток из-под кисти, — и Фальмир отводит руку от холста, щурясь с придиркой. Пальцы его, измазанные всеми оттенками закатного неба, сжимают треснутое древко кисти. Он не замечает ни далекого шума, ни запаха — лишь рябью зашлась земля, щекоча ступни, — но тут же поджимает ноги под себя и кладет подбородок на колено. Осторожно касается кончиком кисти там, где выточен карандашом острый нос и где намечены веснушки. Смыкает зубы на черенке. — Получается? — интересуется Лаон, выглядывая из-за своей картины. — Как будто сами не видите, — огрызается Фальмир. — Я вижу, что вы грызете мою кисточку, — хихикает воздушно тот, и смех растворяется по вечеру, когда Фальмир чуть не катится с сидения, дернув инструмент изо рта. — Ничего, я тоже так постоянно делаю. У вас определенно есть задатки художника… Фальмир, клубочком свернувшись на табурете, давит колени к груди. Нарисованный Марой смотрит на него загадочно, с легкой издевкой, сверкает бликами из глаза — второй так и остался недописанным — и показывает в усмешке клыки. Еще не угрожающе, но уже опасно. Его волосы рыжими мазками раскиданы по холсту, словно их треплет ветер, и кожа кажется прозрачной, тонкой, хрупкой, совсем как бумага. Фальмир боится его трогать. Боится испортить, боится… сделать неправильно. В монохромном наброске единственного глаза плещется скука. Точно Марой с улыбкой готов его закатить. — Вижу, что получается. Лаон, подойдя сзади, глядит на портрет из-за его спины. Не спрашивает — утверждает. Складки пышного платья гладят лопатки — так, наверное, ласково подбадривала бы мама, инстинктом любви, заботой. Хочется разжать пальцы, податься расслабленно назад и познать тяжесть другого тела, позволив поймать себя и увлечь ближе. Фальмир прячет лицо в коленях. Нельзя чувствовать себя в безопасности, даже если ножик всегда топорщит карман. — Вам видней, — мямлит он, скрыв за кудрями щеки. Ощущение чужого присутствия быстро тает: Лаон наконец отходит. Когда Фальмир поднимает голову, Марой смотрит на него с нежной заботой. Он замечает несколько новых штрихов там, где должны быть брови, но ничего не говорит. По следам зубов на черенке ведет пальцем, мажет персиковый градиент. Мысль о том, что Лаон лучше знает, как рисовать Роя, больше отчего-то не будит жгучей ярости. Только обиду с оттенком досады. Фальмир пытается представить, каким цветом изобразил бы это чувство. Не моргая, он впивается взглядом в Лаона, кусочки пазла складывая в голове, добавив на палитру новые краски, пробуя их на вкус — и в сочетании друг с другом. Вокруг него витает аромат сладких цветочных духов. И еще какой-то странный запах. Все внутри холодеет. Пол с грохотом взрывается осколками, брызгами бушующего океана, словно морская гладь разверзается в преддверии донного монстра, и лучи солнца на их кривых гранях рубят воздух искрами. Фальмир падает, снесенный ударной волной. Чудовищный дребезг оглушает его, в голове — звон, свистящий и ослепительный, будто выдирает с корнем язык — он, кажется, прикусил его, — и в спину вонзаются острия крошечных зеркал — как десятки ножей промеж ребер. Он хрипит, хотя сам себя не слышит, и в панике пытается вскочить на ноги. Падает на колени, сраженный болью и головокружительной мешаниной звуков. Поднимает к лицу ладонь. Окровавленные пальцы двоятся и дергаются. Он силится сделать вдох. А потом мир — искалеченная лодка — кренится и идет ко дну. Его вдруг толкает в сторону, ноги скользят по косой горизонтали, подкашиваются, он падает снова, бедро протыкают осколки, кисточка летит мимо, исчезает из поля зрения, и он катится куда-то вниз. Куда? Прочь от балконной двери. Сердце колотит бешено, дыхание рваное, на него нет времени. Фальмир ошалело озирается: небо утекает вбок, а банки красок — водопадом — в другую сторону, треск и крики, мутнеющее сознание, удушающий запах гари и слабый флер приторного нектара. Балкон ломается надвое — грохочут расколом плиты — и складывается пополам, утаскивая за собой Лаона. Мимо летит нарисованный Марой: его недописанный портрет смешливо зыркает одним глазом и исчезает где-то внизу. Реагирует будущий советник быстрее, чем успевает дать себе отчет. Не лучший показатель для претендента на столь высокую должность, однако такие аспекты отходят на второй план. Рушатся зеркальной скорлупой, градом — вниз, бьются в сверкающую крошку — звездный прах — муку. В урагане серебряной пыли вспыхивает кинжал. Фальмир всем телом разворачивается к Лаону, едва балансируя на ногах, и внезапно срывается — кубарем летит к нему. Его тело проезжает по вставшей дыбом плите, катится к зубастой пасти, бездне далеко под ногами, а рука вдруг хватает Лаона за запястье. Лаон вскрикивает от боли, когда плечевой сустав из-за рывка выходит из паза. Его платье исполосовано пятнами крови, шелковые складки секутся, на левой скуле к утру назреет синяк. Он едва дышит. Кинжал вонзается с треском, упрямо и неохотно, прямо в бетонные стыки — с показным нежеланием спасать еще одну жизнь. Скрипит и стонет под тяжестью двух тел, пока Фальмир скользит ногами по безжалостной вертикали, онемевшими руками подтягивая к себе Лаона. Взвывает иглой по зеркалу, когда Фальмир стукается грудью, хрипя от ужаса — от близкого конца. Они оказываются подвешены над развалинами: кинжал, воткнутый в ту половину балкона, что еще не обвалилась; Фальмир, вцепившийся в рукоять; и Лаон, пойманный Фальмиром за руку. И когда оба герцога в полной мере осознают свое положение — вот тогда кинжал трескается. Лезвие крутится в воздухе — целит острием новую жертву, — и наверняка лишило бы Лаона глаза, если бы тот инстинктивно не отвел голову вбок, жмурясь изо всех сил. Кромка ножа лишь отсекает лоскут от его рукава. Ладони Фальмира теряют опору, скользят по крови, и он впивается сцарапанными пальцами в раздетый камень. Ломает два ногтя, болезненно всхлипывает. Пинает коленями последнюю опору и губы кусает до глубоких ран. Лаон в непрочной хватке качается над пропастью, готовой за ним сомкнуться. Фальмир на миг оглядывается через плечо вниз и видит где-то там лестницу, усыпанную битым зеркалом и плиткой. Смотрит на ступени. Они, кажется, приближаются. И тогда, захлебнувшись ужасом, он вопит: — Маро-о-ой! «Марой, — думает Дэсма, подхватив Селин — та взвизгнула и тут же зажала себе рот — на руки, когда пол под ее ногами оскалился трещиной. — Марой…» В паре метров от них падает огромная люстра. Свечи моментально гаснут, витиеватые золотые узоры гнутся жутким клубком, в дребезги разносят пол, кого-то мнут под себя. Люди орут, даже, наверное, умирают, и раздается еще один взрыв. Дэсма ладонью закрывает Селин одно ухо, другим уложив к своей груди. Вторая рука стискивает ее колени, пока у самого ноги невыносимо дрожат и просят встречи с ковровой дорожкой осколков, мечтая окрасить ее в красный. Он рвано рычит сквозь зубы и несется прочь. — Марой?! Голоса тонут в общем хаосе, лживыми нотами фальшивят, неблагозвучным аккордом, воем музыкального инструмента прямиком из Золища. Из какофонии звуков Дэсма ловит глухой стон Селин. Она утыкается носом ему в грудь, плащ сминая, и неосознанно дергает к животу подвернутую — как надеются оба — ногу. Случайный прохожий, беженец от судьбы, промчался мимо и задел ее, вызвав приступ боли. Дэсма держит Селин так, чтобы не подвергнуть воздействию толпы, и спешит дальше по коридору. Лестница завалена, нужно идти в обход. Выбраться на улицу не получится так же просто, как в прошлый раз. Он бежит дальше. Руки на его шее — кольцо доверия — напоминают о недавней беготне с решившим помереть принцем. Тогда на свежем воздухе ему и правда сразу стало легче, однако с того дня советник без устали настаивал на визите к Нозари. Дэсма затащил бы Мароя в подземелья дворца насильно, однако лекаря на месте как на зло не оказалось. Однажды, злорадно мечтает советник, он запрет их в одной комнате на сутки и проверит, кто выйдет оттуда живым. Дэсма надеется, что в этот раз Нозари соблюдет свои обязанности и осмотрит Селин — если для начала они отсюда выберутся, — пока люди вокруг кричат. — Нужна медицинская помощь! — Лекаря сегодня нет, вызвали аптекаря! — Как нет?! Какой-то страж сбивает по пути подсвечник и прыгает на улицу. Дэсма провожает его убийственным взглядом. Окна выбиты. Одно — то, которое он разбил с Серкиором, так же спасаясь от смертельной опасности — или очень уголовной ответственности, — в другие бросаются слуги и те, кому терять уже нечего. Беглый взгляд, хрупкая вера в чудо: его меча тут нет. О чем он думал? Ах да, Серкиор. Нозари, которого нет во дворце в момент подрыва. Вопль смертника о торжестве справедливости. Культ Первоначала. Что-то начинает складываться; Дэсма спотыкается на ровном месте и едва не выпускает из рук драгоценную ношу. Восстанавливает равновесие, дыхание, картинку в голове. Серкиор вызывает все больше доверия у ересиарха и все меньше — у Дэсмы. Он пропустил недавнюю проповедь жреца, и можно лишь подозревать, что именно тот наплел благодарным слушателям. Сколько вложил отсебятины — а доля ее увеличивается с каждым разом. Насколько неверно истолковали его нотации самые несчастные мира сего. Насколько неверно истолковал их сам Серкиор. Насколько ошибался Дэсма. Он думает о том, что прятать душу под одеждами способны не только жрецы культа Изначального — но и те, у кого этой души толком не осталось. Те, кто, как и говорил ересиарх, могли уже умереть один раз — на костре. И теперь сочиняют проповеди, ведя добрую сотню людей к светлому будущему. Но зачем? Дэсма вышибает дверь черного хода ногой, ломая каблук, и — в лицо бьет поток горячего воздуха, сушит горло — давится свободой. Ищет глазами помощь. Оглядывается назад. «Марой». — Марой? Марой! Хастур, швырнув еще один валун, остервенело пинает обломки. Хватается за голову, золотые волосы — в полный бардак, вертится на сто восемьдесят — отчаянная пауза бессильной злости — и снова обратно. Сдавленно стонет. Держится за плечо: старые шрамы дают о себе знать — как всегда невовремя. — Да что вы встали? Вы дадите ему умереть?! Толпа — взгляды безумные, лохмотья шелка и вуаль серебряной пыли — молчит, уставившись на советника. На необъятную груду за его спиной силится не сводить разноцветных глаз. Отчаянная пауза бессильного страха. Дарий, Ноден, Рлим, Киран, Ултар. Последний без сознания: по волосам ползет багровое пятно, и Гирас силится привести его в чувства, вновь и вновь отрывая полосы ткани от своего подола и промакивая рану. Платье все равно безвозвратно испорчено. — Если он… там, — тихо говорит Дарий, — то он уже мертв, Хастур. Хастур в бешенстве. Не лучшая его черта: в тех ситуациях, которые не предусмотрел изворотливый ум советника, рычаг его эмоций делает выбор в пользу либо полного ступора, либо истеричной ярости. Так или иначе в корне обоих вариантов лежит страх. — От вас я помощи и не ожидал, — рявкает он, — вам же лучше от его смерти! — Оставьте ваш изысканный флирт для часа, когда не решается чья-то жизнь, — резко осаживает их Киран. — Мы не разгребем эту кучу обломков и за несколько часов. Думайте, что еще можно сделать. — Подорвать потолок второго этажа так, чтобы все это по частям скатилось вниз? — задумчиво бормочет Ноден. Его руки вздрагивают, и он складывает их на груди, сцепляет неподвижным замком. Он, кто спустился в одиночестве с гор и давил восстания по всей империи, — даже капитан армии такого не ожидал. — Ага, нам же мало сегодня взрывов, — пресно отзывается Дарий. — Где вся стража? — вновь вклинивается герцогиня. — Отлавливает подрывника. — Успешно? — По моим сведениям, да. Но он был не один. И дворец может продолжить разваливаться. — А где Маркэ? Дарий осекается на следующем ответе, и в резанувшей по ушам тишине Киран подозрительно щурится. Ултар у ее колен слабо хрипит, затем опять проваливается в забытье, и она машинально кладет ткань на разбитый лоб, не разрывая зрительного контакта. Затем повторяет: — Нам нужно уходить, господа. Где Его Величество? — Он тоже там, — цедит Хастур. — Как же иначе. — Погодите, — Ноден хлопает себя по щекам, — я думаю, — и все взгляды впиваются в него, выжидающе, удивленно, — Рлим, — обращается он к ветериске, и теперь внимание толпы всецело бросается на нее — озадаченно, заинтригованно, — помнишь, как ты соединила наши души? Непонимающе, ошеломленно — капитан слегка теряется, а уже через секунду морщится искаженным лицам безучастных зрителей. Он хватает Рлим за плечи, и низкий голос окутывает, сковывает, завлекает: — Сделай сейчас то же самое. Забери у меня энергию, а потом нащупай связью Мароя и передай ее ему. — Я не найду его под камнями без зрительного контакта. — Найдешь, ты ветериска. Виртуоз по части владения душой. А уж его-то душу даже я чувствую отсюда. Надо просто постараться. Поняла? Эй? «Я полукровка», — прячет под язык Рлим. — Да, я поняла, — сжимая и разжимая кулаки, произносит она и наконец — возвращает власть над своим телом — отводит взгляд. — Разойдитесь. А ты сядь. Смотри на меня, представь мерцание пламени… Желтые глаза темнеют до опаловой охры, а голубые леденеют аквамариновым хрусталем. Нить вьет узлы вокруг их кристаллов. Рлим предупреждающе кивает и не моргнув глазом ставит Нодена на колени мощью своей души. — Так не пойдет, твое сердце не успокоилось… — П-полегче! — взвывает капитан, дрожа с головы до пят. — Я требую нежного обращения! — Заткнись, — коротко обрывает Рлим, и он действительно затыкается. С восхищенной ухмылкой и кровью на верхней губе. — Нашла… Кажется, точно древняя магия в ее крови — последнем своем пристанище на Плато — суфлирует ветериске, что делать. Она рвет связь с камнем горца и сосредотачивает силы в одной точке: где-то там, в глубине развалин, под тонной обломков, зажигается свет. Слабый и едва различимый — свет живой души. Герцоги и графы — свидетели чуда, что не покинули тысячелетней гробницы, — робко торжествуют и таращатся на гору высотой в три метра, что только что казалась нерушимым склепом. А Киран — вся в чужой крови — безотрывно смотрит на Рлим. — Выброси все разом, — сплюнув кровавый сгусток, хрипит Ноден, — он рванет, прямо как в тот раз… — Я знаю, — шипит Рлим, ее руки сходятся коконом вокруг крохотного айсберга на груди, лоб сечет морщинка, губы изломаны напряжением, — знаю. — Разойдитесь все! — гремит голос Киран, и редкая толпа подчиняется. Рлим ловит ее взгляд и благодарно кивает. Ноден восторженно подается вперед, на руки падает, там, где пол вздыбил шерсть — совсем не чувствуя боли — новыми узорами по рисованной шрамами коже. — Еще немножко, давай, вот сейчас! Ослепительная нить вопит, гибким кнутом брыкаясь, и вдруг застывает безупречной прямой, трепеща от накала. Рлим замечает у капитана на поясе свою ленту для волос. Наклоняет голову и вся подбирается перед атакой: — Не командуй! За миг до того, как нечто сбивает ее с ног — и два сцепившихся тела летят на землю, пока одно из них пронзительно кричит: — Нет! Это убьет его! Это убьет Маркэ! Обоих глотает свет, а следом — взрыв.