Искры над водой

«Где Иные искали золото, мы находим их кости». — Неизвестный автор, «Между человеком и душой»

Дождя не было с прошлой осени, а с потолка все равно почему-то капает. В воздухе клубится пыль, густая настолько, что трудно дышать, и гулкая тишина гудит эхом надсадного кашля. По крайней мере в этом можно было бы найти особенную красоту — серебреные светом частички, крохотные самородки, что блестят тут и там драгоценными камушками, сплетаясь в дикой ритуальной пляске, — однако в окно темницы луна больше не заглядывает. От кривых щербинок на каменных плитах веет холодом — поистине могильным. Лишенные блаженства лицезреть солнце еще сотни лет назад — чего уж жаловаться людям, они от проклятья страдают полгода, — серые стены год за годом трепетно впитывают энергию узников, надеясь насытиться их теплом, и все равно остаются голодны, лишь распаляясь жадным гневом. Но холода Серкиор не чувствует. Летняя духота и горячая похлебка не дают ему замерзнуть вот уже целых шесть дней. Невозможность считать еще и часы его очень угнетает. Он гладит свои запястья: багровые синяки, растертые цепью при задержании, почти сошли. Правда, физические повреждения ничего не значат в сравнении с дырой, сквозящей у жреца в груди. Душа трепыхается где-то там, далеко, в десятке метров, она ощущается недостижимым маяком, светом в конце бесконечного тоннеля, краешком ясного неба со дна бездны. Тело сводит бессилием крепче любых кандалов. В голове пульсирует боль, медленно сводит с ума. Как подобное может перенести обычный человек, не воспитанный под куполом Храма и не приученный с глубокой юности подавлять нужды души? К сожалению или к счастью, Серкиор не обычный человек. Серкиор — старший жрец культа Изначального, осужденный на смертную казнь за лжесвидетельство, клевету, ересь, дискредитацию герцогства и заговор против императорской власти. Серкиор — наивный двадцативосьмилетний мальчишка, который не оправдал надежд ни своего рода, ни Иерофанта. Даже собственных — и оказался проглочен глупой детской мечтой. Мечтой, что пронзает небо острыми шпилями, тучами заволочена и заживо гниет изнутри. А имя этой мечте — Амнис. Долгожданная поездка в столицу, мысль о которой жрец лелеял с юности, лишила его не только заветной цели, но и статуса, надежды на будущее, самой жизни, в конце концов. Зато, думает жрец, у него останутся кошки. Хотя вряд ли он еще когда-либо их увидит. Мариек, наверное, и вовсе разогнал их сразу, как только Серкиор переступил порог. О Хулу он не думает; о ничтожности своего существования и бессмысленности короткой жизни — совсем немного. Лужа на полу медленно тянется щупальцами-ручейками к его коленям. Мутную поверхность, методично отбивая секунду за секундой — плач одиночества мерзлых камней, — тревожит капель. Серкиор сбился со счета на второй тысяче, и горло сжимает тупая досада. Жрец накрывает лужу пурпурным платком: он ему больше не пригодится. Завтра ночью его казнят. Вероятно, Серкиору удалось бы оспорить решение Верховного судьи, разбить аргументами Второго советника, убедить императора в своей непорочности, как бы ни сомневался в ней сам. Ему не хватает лишь одного: смелости. А еще — повода бороться за жизнь. За правду — за истину. Кроме того, Серкиора до сих пор душит совесть. Ошеломительный страх в глазах младшего Волнагсса. Провальная защита чести Иерофанта. Капли пота на висках. Перед глазами всплывает сцена еретической проповеди: бесноватые огоньки на стенах, восторженно кивающие треугольники капюшонов, кисло-сладкий запах пота и травных релаксантов. Величественная фигура ересиарха, что в сколотую маску закован — и под ней улыбается наверняка. Пьянящее чувство единства с божественным началом, смесь торжества с ужасом в груди — и кончик кинжала на стыке позвонков. Серкиор боится, что если вновь получит право распоряжаться судьбой, то не сможет устоять — и обязательно туда вернется. А куда ему деваться — с еретическим символом на кристалле? Пожалуй, так будет лучше: неволя, чужой выбор — душа далеким маяком. Огонек запрятали под новые клети, чтобы лишить жреца возможности явить протест как пламенем, так и слабеющим в разлуке телом. Оставили пустой куклой считать минуты — без часов — до вестника смерти и метры до источника жизни — городской плахи и гаснущего кристалла. Серкиор со скуки прикидывает в уме и приходит к выводу, что делят их не больше двадцати метров. Затем вдруг чувствует шевеление холодка в сердце и считает заново: получается около пятнадцати. Пробует снова… Расстояние явно уменьшается. Ноги не слушают, и, вскочив в возбуждении, он валится обратно на пол, хватаясь за грудь. Дышать становится легче, когда счет доходит до десяти метров, и со второй попытки жрец резво прыгает к решеткам, цепляется пальцами за металл. Солнце едва закатилось за горизонт, до начала судьбоносного — призванного скорее судьбу оборвать — дня еще много времени, никаких сомнений. Разум мечется в недоумении, а сердце, смирившись было со скорой смертью, заходится тревогой. Серкиор глядит в темноту по ту сторону ограды: по едва заметным очертаниям ступеней хлещет свет и тут же гаснет. Коридор наполняют стремительно нарастающие звуки шагов. Он почти теряет сознание, когда прямо перед ним вырастает невысокая фигура. — Жрец Храма? — тихо просит она. Голос сухой, сипловатый, но явно юный. Во рту совсем сухо, и Серкиор бойко кивает, не сразу догадываясь, что в дрожащем полумраке его движения незаметны. Однако его перебивает шелест: пришелец тянет короткий меч из ножен. — Не бойтесь, — предупреждает нервозно треснутый голос. Серкиор видит только нижнюю половину лица молодого человека: губы его недовольно кривятся своей слабости. Он направляет острие вниз, силится взяться обеими ладонями, но вторая уже чем-то занята. Внезапно перед глазами появляется еще один источник света, и жрец узнает в нем свою душу. — Возьмите, — протягивает парень рыжий огонек. А затем хватает рукоять меча двумя руками и, выдохнув, обрушивает его на замок. Тот со скрежетом клацает по полу. — Вы?.. — Я вытащу вас отсюда, — обещают жрецу серьезно, — не гарантирую, но очень постараюсь, — добавляют после. — Думаю, вы меня помните и понимаете мои мотивы. Нежданный спаситель, призывно махнув клинком, опускает капюшон, и Серкиор — о, Серкиор, конечно, помнит его. Высокие острые скулы, нос с благородной горбинкой и глаза с серо-голубым отливом. Четыре едва заметные родинки от кадыка до ключиц — они сейчас невидны. Жрец спотыкается о порог камеры. — Но почему?! — все равно восклицает он. Дэсма смотрит на него с невыносимой тоской, пока укрывается капюшоном обратно: — Вам достаточно быть хорошим человеком, чтобы я хотел сохранить вам жизнь. Серкиор без колебаний позволяет затянуть себя в коридор. Они прячутся в тенях, мешаются с ночью, во мрак дворцовых закутков ныряют и крадутся вдоль колонн. Счет перепрыгнутых ступеней обрывается на полусотне, когда Серкиор чуть не вспахивает зеркала носом. Дэсма хватает его за ворот и дергает на ноги, как ребенка, после чего увлекает за собой. Ноги предательски заплетаются, кристалл быстро бьет по тяжело вздымающейся груди. Противоречивые мысли все равно не лезут из головы, даже когда он спотыкается во второй раз. — Соберитесь, пожалуйста, — глухо шепчет Дэсма, вжимая Серкиора в стену, пока мимо марширует страж. Раньше в патрулях участвовало трое стражей, но мельница в равной степени не щадит как трущобных жителей, так и представителей знати. Один из них как раз уныло стучит каблуками по темному коридору, бессовестно игнорируя повод исполнить свой долг. А именно — словить беглого еретика. Серкиор панически сглатывает. — Я просто не могу понять… — У вас впереди еще целая жизнь, чтобы что-то понять, но если вы решите заняться этим сейчас, то опять лишитесь шанса ее продлить, — цедит советник и тянет жреца вдоль стены. — На этот раз навсегда. — Откуда вам знать, что я хороший человек? — выпаливает жрец горячим шепотом. Дэсма молча заворачивает за угол, к окну, манит Серкиора за собой и закрывает ему рот ладонью. — Ти-хо, — по слогам выдыхает он. Суровый взгляд прищуренных глаз — широкие зрачки — в темноту, тускло блестит серебряная кайма, рваная тень на белой склере — бегает по коридору. Такая близость позволяет Серкиору — яро глотать стылый ночной воздух — считать его ресницы. Он считает заодно далекие шаги стража. Как вдруг рядом с ними распахивается дверь. Дэсма подскакивает от испуга. В следующий миг он вскидывает меч, его мышцы пружинят, локоть уходит в сторону, как натянутая тетива. Еще секунда — и он сорвется. Серкиор что есть силы толкается от скользкого пола. Его руки хватают советника поперек груди. Он с дребезгом роняет клинок, и оба они падают из окна.

***

В тот день Дэсма не смог признаться Марою — ни в чем. Когда принц поднял на него глаза, огромные, пламенно-янтарные, что сочились любопытством жадным и холодным интересом, он понял: не сейчас. В этот раз он сделает выбор сам. Иногда Дэсме кажется, что Марой может читать мысли, и тогда он его боится. Советник весь вечер не мог выбросить из головы Селин, задавался вопросом, почему так легко ей доверился, вспоминал, как ощущалась близость девушки — как от нее кружило голову и безбожно вело. Как щекотал костяшки выпуклый шрам ее ладони. Он слушал веселый щебет Мароя, пока тот пытался расшевелить Фальмира, и косился в окно, ожидая возвращения Нодена с Рлим. А еще напряженно думал. Принц не донимал его: кажется, слова капитана про косу произвели на него должное впечатление, и Дэсму кольнуло робкой благодарностью. С другой стороны, теперь ему кажется, что обоим было бы легче, выведи его Марой на откровения. Сделай он выбор за него. Первый шаг — всегда за ним. А ведь с Мароем хочется быть откровенным до последней клетки тела — а он почему-то выбрал Селин. А ведь не делать выбора вовсе — это на самом деле тоже выбор. А ведь он мог выспаться этой ночью — но почему-то с вечера ждал у ворот, пока стражи, которые тайно тоже состоят в культе Первоначала, не разойдутся по своим постам. Неужели произошло то, чего он всегда боялся больше всего? Неужели он ошибся? — Это так вы пытаетесь доказать, что вы хороший человек? — тихо роняет он. Серкиор держится за спину, согнувшись пополам, и Дэсма предполагает худшее, пока тот вдруг не шмыгает в кусты боярышника. Сверху, на втором этаже, откуда они — с треском стекла, звоном металла по зеркалам и криками истошными — свалились в сад при западном крыле, грохочет топот. Когда стук каблуков стихает, жрец наконец шипит: — Вы собирались убить его… — Вовсе не обязательно, — нарочито уверенно возражает Дэсма, — достаточно было его обезвредить. А вот нас с вами не пощадят. — Я запаниковал! — признается жрец, и лицо его перекашивает сложным чувством. Дэсма знает: это не вина, это — чистый страх. Под его ногами визжат осколки; Дэсма сердито на них шикает: и на жреца, и на стеклышки. — П-прошу проще… А! — Серкиор обмирает, когда кусты отзываются на ласковое касание ветра тихим шуршанием. — Что это?! — Разве не очевидно? — зловеще цедит Дэсма. — Боярышник ринулся в атаку! Серкиор хмурится удивленно, и вдруг озорная ветка колет его в висок; тогда он глядит на советника с очень глубоким пониманием. — Прошу вашего прощения, — договаривает жрец. Беспощадный взгляд серых глаз чуть смягчается — но лишь на миг. — По вашей милости мы теперь безоружны. — Я подставлюсь под удар, если придется. — Дрожащие колени вас компрометируют. — Благодаря им я не смогу трусливо сбежать. — Ладно, — трет переносицу Дэсма, другой рукой раздвигая густые ветви. Судя по разросшимся кустам, львиную долю садовников также скосили лопасти королевской мельницы. — Не надейтесь на помилование, если мой меч опознают и меня заклеймят преступником. Вы как минимум разделите это бремя. — Я и так обязан вам жизнью. Листья хлещут его по щекам, оставляя на бледной коже розовые отметины. Голос жреца не дрожит, пусть даже он поминутно оступается о корни и цепляется за плащ проводника. Серкиор не упоминает, что, вообще-то, эту самую жизнь ему продлевать не просил. — У вас будет шанс отплатить этот долг, — охотно соглашается Дэсма. — Так и знал, что вы спасаете меня не за выдающиеся душевные качества… Дэсма оглядывается на ходу, капюшон слетает с вороной головы, и в темноте его оскал вспыхивает звериным. — Тогда, может, вы догадаетесь и о том, чего от вас хочет культ Первоначала? Этот выбор он тоже делает сам.

***

Серкиору выбора не оставляют — после всего пережитого он, кажется, даже не против. Возмущается немного для виду, грозит имперской страже сдать, нелепо машет руками и самую малость краснеет. Дэсма только отмечает, что актерские способности в новом деле жрецу пригодятся, и настоятельно советует на пьедестале стараться лучше. «Вы знаете Знаки лучше любого великого герцога. И не хуже меня видите немалые… расхождения в них, не так ли?» А затем хлопает ободряюще по плечу и, украдкой сложив пальцами знак культа, утопает в расцветшей восходом ночи. Так Серкиор — начиная привыкать к абсурдным порядкам этого безумного города — становится еретическим проповедником. Каждый день он изучает трактаты ересиарха, а по ночам выступает в церквях культа Первого. Поначалу мудреные витражи складывались воображением в мстительные образы, рваными контурами жутких духов, чертили мрачную фигуру самого Мормо, что грозит предателю веры карой небесной. Но вскоре обещание неминуемого немезиса перестало его пугать, ведь куда страшней оказались предсказания главы еретиков. Пророчества эти вполне могут обернуться явью — если Серкиор откажется от своего благородного труда и позволит простому люду остаться в неведении. Так говорит ересиарх. Простой люд проповедям внимает с живым — для столь мертвой столицы — интересом, задает умные вопросы, ахает возмущенно или согласно гудит именно в те моменты, какие предусмотрены сценарием, будто каждому на входе раздали копию вербовочного текста. Жрец и не поверил бы, что лично чарует податливых слушателей магией чужих слов, если бы сам не ахал при первом прочтении. Иногда службы посещает и Дэсма, но не в качестве «простого люда»: он в толпе прихожан высматривает потенциальных соратников и приглашает их на тайную встречу. Его присутствие — недоверие не столько ему, сколько своему же выбору — трезвит Серкиора, когда жреца начинает слегка заносить, и он с благодарностью принимает суровые взгляды советника. Искрами свечей играет не только сталь его глаз, но и самая настоящая: по бедрам Дэсмы стучит меч, и Серкиор не сомневается, что рукава его плаща изобилуют кинжалами. Так говорит интуиция. Вербовочные отряды — как раз в таком состоит Дэсма — предназначены также для защиты проповедника, в случаях, если особо праведные граждане соизволят углядеть в его осторожных фразах недозволительную ересь. По рассказам самого Дэсмы, ему пришлось пускать оружие в ход лишь однажды, да и кровью он не обагрился. Правильные слова с легкостью подчиняют измученный народ, а представители знати с давних пор не бывают в храмах, предпочитая частные молельни. Впрочем, нельзя сказать наверняка, какой вариант они найдут более выгодным: выдать заговорщиков страже или их укрывать. Высокое происхождение Дэсмы очевидно даже с высоты пьедестала. Как бы ни воодушевлял советника быстрый рост толпы, он каждый раз брезгливо шарахается от чужих ног, полы плаща запахивает плотней, боясь костюм пачкать. О том, как сам он попал в секту, Дэсма упорно молчит. Не то чтобы у Серкиора было много шансов выведать его секрет. Однако интерес безудержно греет еще один факт: ересиарх для Дэсмы является кем-то большим, чем безличным вестником истины и сокрытой властями силы черного пламени. Так говорят культисты. Губы Дэсмы шевелятся, вторя давно заученным словам, когда Серкиор читает особо яркую цитату из труда главы культа — «Критических восхвалений». Семьсот одиннадцать страниц. Серкиор подкован в магии чисел и их значениях. Он уверен: даже это в трактате Сатита — не просто так. Жреца пробирает благоговейной дрожью, и он чувствует, как глубоко в душе, на самом дне скрытого одеждами кристалла, шевелится крохотный, засвеченный рыжей бронзой, таящийся в ее недрах со времен самих Первых, дремлющий в ожидании, — черный огонек. «Критические восхваления» представляют собой научно-философский трактат, который ставит под сомнение тезисы, который вывел опытным путем Кемисит — канувший в небытие придворный лекарь. Его причастность к появлению губительного мора доказал император Маррот, но ответить за свой грех и понести наказание алхимик не успел: бросившись в бега, он бесславно сгинул от своего же творения. Так говорит история. Сам Серкиор днем экономно цедит слова, чтобы ночью оглашать чужие. Скрывать ему уже нечего, и тем не менее искусственный образ рушить нельзя: для высшего света он остается мертвым не только как праведный служитель Мормо, но и как человек. Дэсма же говорит, что весть о его бесследном — если не считать утерянного дорогого клинка, о чем напоминать он не устает, — исчезновении не попала даже в Сенат. По его словам, Первому советнику доложили и том, что мятежный жрец умер незадолго до казни, истощенный разлукой с душой. Волнагссы якобы подозревают, что теорию эту сфальсифицировали, чтобы поставить Храм под больший удар. Новость о том, что выдающееся искусство подавление огня меркнет вместе с верой в сердцах жрецов, наверняка подорвет авторитет церкви, и без того страдающий. Одна казнь в тот день все-таки состоялась, но Дэсма о ней умолчал. Память о воздействии, какое оказало на Серкиора имя человека, что вместо него взошел на плаху, велит язык держать за зубами по примеру самого жреца. Мариек ничего не говорит. С самого начала разбирательства, тайного и весьма сумбурного, от Иерофанта не поступает никаких вестей, поэтому в Храм вместе с паломнической процессией к Истоку Амы направили отряд стражей. Им поручили вернуться с Мариеком — живым или мертвым, значения не имеет. Серкиор представляет, как захлебнувшееся в дорогом вине грузное тело дерут на части оголодавшие кошки. Затем думает, что в Храме их наверняка уже не осталось — все пушистые хищники сбежались скрести у него на душе. Становится почему-то легче, когда он, обняв себя поперек груди, мысленно шутит, что уж тут-то им всегда будет чем поживиться. Иногда ему кажется, что с ним говорят огоньки свечей. Иногда — пестрые витражи и угловатые буквы, что временем затерты и прихожанами. Иногда достучаться до его сознания пытается сама столица, обнимает стальной хваткой со спины, лижет лопатки холодным потом, вокруг шеи вьет Амой и выдыхает в лицо облако дыма, душного, гнилого — не гарь, не дождевые тучи, а будто дух нечистый мутит разум и глаза вяжет маревом. Иногда Серкиор сползает по стене на пол, обхватив голову руками, и спрашивает Амнис, почему этот город не позволил ему убить себя пару недель назад. А иногда город ему отвечает. И голос у него приглушен расколотой маской.

***

— Я видел его тело, — говорит Марой. Дэсму передергивает от легкости тона принца. Но когда советник мельком косится на безмятежное лицо — прямой нос — веснушки-созвездия, — вихры непослушные и рыжие-рыжие, — то напоминает себе, сколько мертвых тел этот мальчишка успел повидать. А затем — сколько тел стали мертвыми по его вине. — Когда на последнюю аудиенцию ходил, да? — быстро отвернувшись, равнодушно бросает Дэсма, хотя уже знает ответ. В паре метрах от скамьи, где они разместились бок о бок, неповоротливо скачет с коротким мечом Фальмир, подгоняемый Ноденом. — Ага, — бурчит в кружку Марой, — это точно был он. — Делает два больших глотка, утирает рот рукавом. Шмыгает носом. — Лица я не видел, но эта аура, такая подавленная… Знаешь, как будто душа уже мертва, но еще хранит на гранях запах Храма… И яблок, что ли, намного сильнее, чем на заседании Сената. Если б я этого запаха не знал, то даже не заметил бы. — Не зря все-таки жрецы известны как лучшие шпионы Амниса, — зевает Дэсма и щелкает неприятно зубами, когда его требовательно дергают за рукав. — Эти святоши?! — Марой повышает голос. Фальмир смотрит на них через плечо, уводя в сторону меч, и пропускает удар. Он методично выводит из себя Дэсму резвым лязгом стали. — Это многое объясняет, — как всегда констатирует принц, однако вопреки привычке, которая бесит советника не меньше коллеги, делится выводом: — Например, почему Хастур несколько лет провел в Храме и что он оттуда вынес помимо способности подавлять душу. Дэсма закатывает глаза: — Выдающиеся навыки лицемерить и юлить он оттуда вынес. — Ничего, нам этого тоже хватает, — беззлобно парирует тот. — Сидим с тобой как старые девы на лавочке и косточки перетираем всяким крайне высокопоставленным личностям. — Звучит как стандартные будни доблестного императора и его мудрого Первого советника. — Может, из нас с тобой и правда что-то выйдет. — Человек бы из нас нормальный вышел, хотя бы один на двоих — и то хорошо… — Вот ты, кстати, был бы неплохой правой рукой. Ну, для императора. — Да и левой, что греха таить, этот император, вон, только считать нормально научился. — Ага, и глазами, и ушами… — И вообще головой. — Да-да, я ведь весь из себя «безнравственный идиот», правда? Губы тянет лукавая ухмылка, одна бровь — наверх, и Марой, ловко забросив удочку, терпеливо ждет, гадая, заглотит ли жертва наживку. Он и представить не может, сколько раз Дэсма вспоминал их первый диалог. Вспоминает он его и сейчас. — Только с отвратительно хорошей памятью, — фыркает советник, небрежно косу за спину закидывая — и ногу на ногу. Суетится непроизвольно, лишь бы не смотреть в янтарные глаза. — Фаль охотно с этим поспорит. — Ты забыл про День рождения бедного мальчика? Дэсма бессовестно язвит, однако голос выдает отнюдь не ехидную злость. Марой вновь отмечает прогресс — и самую малость тает. — Судя по его словам, это что-то посерьезней… Фальмир ловит в зыбком зное эхо своего имени. На тревожные переглядывания времени не остается: навстречу ему несется клинок. Драться Фальмиру не нравится. Он то паникует, то слишком нервничает, реагирует бурно, в любом жесте подозревая подлую атаку, на которую яростно торопится ответить равноценным маневром, злится на свою слабость и нескладность, на учителей, на предателя-Мароя с еще-большим-предателем-Дэсмой, на жаркую погоду, твердую землю, невкусную воду и постоянно скользящую из потных ладоней рукоять. Лезвие сечет воздух в паре эсах от его плеча, и Фальмир, жмурясь до слепящих искр, вскидывает обе руки, защищаясь от удара. Это никогда не помогает. А когда на мягких щеках выступают некрасивые пятна и дыхание рвется из груди с надсадным всхлипом, ему всегда помогает Рлим. Чувствовать в такие моменты связь с чужим кристаллом довольно страшно, но как только стражница скрадывает из его души избыток энергии, жизнь на какое-то время становится проще и понятнее — и даже Марой как будто приветливей ему улыбается. Почти так же, как своему Первому советнику. Последнего хочется щекотать кончиком ножа по внутренней стороне горла, но Марой явно не оценит такого финта, пусть даже развлекаться будущий Второй решит наедине с конкурентом. Лаон в его воображении залпом пьет чашку малинового чая, и по шее у него стекает розовая струйка. Фальмир жмет ладонь ко рту, когда разбитую губу начинает щипать. На языке оседает привкус металла, словно непутевый ученик лизнул зачем-то тренировочный меч. Острый кончик меча со скрежетом едет по плитке. Ноден отвлекается на Рлим — они нелепо руками машут, пока капитан не хватает стражницу за запястье, шепча ей что-то на ухо, — тени плещут под ноги чаем черничным, серо-фиолетовым и наверняка ядовитым тоже; а губы Мароя лениво складывают слова, но Фальмир их не различает. — …Да ладно тебе, — встряхивает принц нечесаной головой, глядя на Дэсму из-под ресниц. Огненных, точно язычки пламени выстроились вдруг в ряд и замерли в ожидании команды светила. — Я ж знаю, куда ты вечерами ходишь. Дэсма каменеет совсем так же, как во время их первого боя, когда Марой возомнил себя гениальным стратегом и схватил его за косу. Он до сих пор гадает, насколько глубоко вошло бы в горло сточенное до тупого лезвие, не остановись они в последний миг. Тогда советник случайно прочел эту мысль в янтарных глазах, и сейчас она наложена на чужой портрет, как цветной фильтр фотопленки. Ошибка? — Неужели, — сухо брякает Дэсма. — А то! Думаешь, никто не заметил твоих расшитых рубашек и начищенных ботинок, наивный? Советник тяжело вздыхает, оттягивая момент, когда придется ответить. Ставит на паузу мир, давит рычаг тормоза, с рельсов сводя бесконечный локомотив, который несется на скорости мысли принца. И посреди дробленой секунды, еще не снесенной в осколки крушением поезда, — внутри все стихает замертво, на выдохе заходясь вновь, — их взгляды пересекаются. Нет, мысли Марой читать все-таки не умеет. — Правильно говорят, — вдохновенно щебечет принц, — любовь воистину делает из человека глупца, мой романтичный друг… — Что? — Ну вот, видишь. Сегодня небось опять с ней гулять пойдешь? С Селин, да? Или все-таки прибережешь для меня голову? — Я… оставлю тебе левую руку. — Сжав зубами рвущуюся на волю растерянность, громкую такую, что стыдно становится до колик в груди, Дэсма сохраняет дар ровным голосом подыгрывать шуткам. — Может, даже парочку ушей. — И как мне смириться со столь невосполнимой потерей? Селин совсем тебя очаровала… — Ревнуешь, — хмыкает Дэсма. Он чувствует, как липнет к шее душный воротник, и позволяет себе немного его ослабить. Расслабиться самому — на этот раз. Потом поправляется: — Завидуешь, то есть? — и переводит вектор внимания: — Самому-то Лаонна на шею прыгать готова, вот уж точно повод для всего Амниса завидовать. — Лаонна, может, и готова. А вот Лаон… — Зарезервирован очередным преданным фанатом? — Упрятан под стражу, даже в гости не позовешь. — Да ты сам приди, он против не будет. — Совершу вооруженный набег на поместье Биатиссов. — Выкрадешь заточенную в башне принцессу. — А она там с драконом сидит и приданным обменивается… — Неловко выйдет. — Не то слово. Они переглядываются опять, нарочито серьезно кивают друг другу, театрально хмурятся. — Но, знаешь, — Дэсма складывает руки на груди, — говорят, император после упразднения гарема места себе не находит. Наверняка он не посмеет обделить вниманием повод вознести хвалу Мормо. — Ты имеешь в виду Единство? — вспоминается название праздника. — Оно самое. Праздник должны закатить божественных масштабов. А уж сидеть в такое время под замком — это святотатство. — Значит, нас с тобой ждет еще один танец, — подмигивает принц, шутливо строя советнику глазки. Озорное бесстрашие, от которого живот сводит — Марой уже потерян в тумане открытого океана и на будущее маркеров-якорей не ставит, не ждет его в предвкушении и в прошлое не глядит, смотрит прямо на Дэсму — и порой, в самые ясные ночи, на звезды. Зависть с жалостью хлещутся с таким пылом, что каждую минуту хочется проживать до секунды. — Надеюсь, не друг с другом, — говорит Дэсма, подразумевая обратное. Марой не читает мысли — но его, Дэсму, иногда понимает слишком хорошо.