Искры над водой

«Пожалуй, тому виной мое эгоистичное желание — оставить после себя хоть что-то. Но я рад, что оно вылилось в возможность писать для того, чтобы оставить в этом мире что-то о тех, кто по-настоящему достоен увековечения». — Дэсма Волнагсс, Первый советник Ее Высочества, «Огонь камень точит»

— Это труп, — весело констатирует Тоизу. — Если не уберешься отсюда, тоже таким станешь, — любезно советует Нозари. Он катит тележку с телом в соседнюю комнату и второпях почти сбивает ветериску, чуть последнее ложе мертвеца не опрокинув. Едва ли чувства трупа задело бы столкновение с грязным полом, если в ближайшем будущем ему придется уйти в землю, но все равно ведь неприятно. Нозари вот, в отличие от обычных мертвецов, обладает гордостью и не горит страстной любовью к мытью полов. С другой стороны, для этого ему и нужны подмастерья — от вещественных доказательств избавляться, к примеру. Пока он держит руку на пульсе Амниса, для профилактики слегка придушив. — Огонек в кристалле еще не погас, — наседает Тоизу, глядя в стеклянные глаза. Нозари морщится и кончиками пальцев опускает веки, затем крепит каталку и клонится к трупу. Тоизу высовывается из-за его плеча: — Значит, его можно спасти? — Не стой над душой, ладно? — раздражается понемногу лекарь. — Твоей или его? — Тебе кажется это смешным? — Он торопливо скребет следы мельницы с камня, но руки непослушные — забытие вечности травит разум — так невовремя его подводят. Ветериска появляется из-за другого плеча, и лекарь давит терпение сквозь зубы: — Над моей душой, Тоизу. — Так у тебя ее нет. Нозари резко выпрямляется в полный рост и шпилит девчонку тяжким взглядом. Тонкий и высокий, как одна из башен центрального здания дворца: такой же хрупкий и неустойчивый, так же может к земле рухнуть в любой момент — даже без всяких землетрясений. — Разве я не сказал тебе выметаться? — Вчера ты был повежливей. — Ты подвергаешь риску свою жизнь, не так ли? Клеть, тем более такая, как у тебя, не дает полной защиты от мельницы. У меня до сих пор нет точных сведений о том, как она распространяется. Хочешь оказаться на его месте? — Лекарь назидательно кивает на мертвеца, скашивает глаза травянисто-зеленые. — О пламя! — кричит он и бросается к чужой душе. — Она погасла! Бездна! — Покойся с миром, — скорбно хлопает Тоизу холодное тело. Нозари делает глубокий вдох, делает выдох. Нелепо кашляет на счете «три», сгибаясь пополам и чуть не утыкаясь носом в коленку трупа. Тоизу ведет ногтем по его серебряной цепочке. — А если… А Нозари чувствует, что сегодня до десяти он не досчитает. — Слушай, — перебивает он ветериску — и себя на «шести». — Тебе есть чему поучиться у своего братца. Он не сует нос туда, куда не просят и уж тем более запрещают. Не обижайся, если из вас двоих испытательный срок пройдет только Ноа, хорошо? — Ноа упал в обморок еще в коридоре при первом взгляде на труп. — Замечательно, можешь к нему присоединиться, — практически молит лекарь, нервно обрабатывая лишенную красок душу, и деликатно намекает: — Это значит, что тебе следует молча послушаться своего наставника и не попадаться ему на глаза пару часов во избежание новых жертв, ясно? Но Тоизу — шлейф белых волос тут и там, везде и нигде шебутные льдинки — явно настроена на самоубийство. — А ты их типа… консервируешь? Щелкает замкнутая клеть, звенят медицинские приборы. — Типа? — после короткого молчания повторяет лекарь. Он сосредоточенно глядит в бледный осколок; длинные пальцы дрожат, когда жмут его сильнее. Среди зелени глаз что-то мелькает — что-то, что не остается без чужого внимания. — И как, получается? — Нет. Твоими стараниями. — Я и правда старалась, — ехидничает Тоизу, на грани упрямства и сумасшествия, — а то уж начала опасаться, что попала не по адресу. Ну, знаешь, безумный гениальный алхимик, все такое… Он кидается на нее хищным зверем, змеей смертоносной, будто разом разжата пружина, которую усердно сминали годами, — разбужено лихо да тихий омут встревожен. Печатает ее в полки, сосудами грохоча — углы острые целятся между ребер, — сгребает за горло поистине мертвой хваткой. Сжимает, пока Тоизу не начинает жалобно хрипеть и скрести ногтями по бесстрастной глади перчаток. Тянет ее подбородок наверх — и широко распахнутые голубые глаза дрожат неровной параллелью узким зрачкам напротив. Нозари предполагает, что Тоизу следовало остаться каким-нибудь друидом в своем Лесу, а не подаваться в лекари. Может, тогда она могла бы нагадать на осколке лунного камня, что сейчас ее кристалл лишат свободы воли, и спастись раньше, чем это станет невозможно. Что за сплетни пускают при дворе, кроме слухов о его безумии, если какая-то трущобная ветериска обращается с ним так бесстыже? Тоизу больше всего боится опустить взгляд, потому как душу ее пронзают связью. Вяжут по граням так, что вдохнуть больно. Поэтому она не дышит. — Он умер по твоей вине, — тихо произносит Нозари. Его пальцы трепещут сильнее. — Можешь считать, что убила человека пару минут назад. Что ты чувствуешь? Тоизу прерывисто скулит, обмякая, сползает по стене, головой стукаясь о полки. Боль она определенно чувствует. Нозари вздергивает ее обратно, выбивая всхлип. — Понравилось, да? Может, мне тоже стоит попробовать? Тоизу протестующе мычит, пытается рот открыть, но нижняя челюсть плотно прижата к верхней ребром стиснутой на горле ладони. В уголках ее губ блестит слюна, щеки кроют уродливые розовые пятна. Руки бессильно опадают вдоль тела. Как обладатель холодной души, она невосприимчива к высасыванию энергии из кристалла, но сейчас ощущает ясно: Нозари без труда оставит от нее пустую оболочку. — Ничтожество, — плюет он зло. — Да как ты смеешь, слышишь, — в лицо ей шипит, пока она едва остается в сознании, — как ты смеешь ставить себя выше других? Думаешь, все будут перед тобой ползать на коленях, пресмыкаться перед твоими амбициями? Общение с Ноа настолько занизило планку для всего человечества? Не ожидала, что не все люди такие малодушные, как он? Тогда вот тебе тайна мироздания, за которой ты так гонишься. Нозари грубо швыряет ее на пол. Несколько склянок падают с полок и бьются, воздух травя кислым ароматом гнили. Связь душ с треском рвется. Тоизу судорожно вдыхает, боясь, что сердце вот-вот остановится. — Мораль сама вынесешь? Ее губы — следы ногтей на подбородке, темно-синие полосы на шее — несколько секунд нервно ломаются, пока не складывают кривой оскал. Тоизу заливается истеричным смехом. — Вот оно, — едва различимо выдает она онемевшим языком, — именно это я и искала… Однако Нозари уже ушел, оставив ее — живую — наедине с настоящим мертвецом.

***

Лаон с радостью впал бы в истерику тоже. Однако полученное за двадцать один год блестящее воспитание не позволяет ему таких вольностей. — Прошу вас покинуть мой дом и больше сюда не возвращаться, — очень вежливо говорит Лаон. — Император Амниса лично назначил меня вашим протектором, — столь же учтиво напоминает Эйгар. Лаон всплескивает руками в полной беспомощности. Незваный гость, который по пятам следует уже второй день, смотрит на него — лесной орех в молочный шоколад, глаза в глаза, моргая в статичном ритме — с такой безапелляционной преданностью и уверенностью в правильности своих действий, что становится неловко. Стыдно за — предсказуемое и закономерное — желание гнать его вон. Приходится в срочном порядке смотреть на его крепкую шею, на изгиб ключиц, на спрятанные мышцы под формой стража. На бессовестно выступающую из-под нее силу. На линию широких плеч и большие руки. Лаону почему-то за многое становится стыдно. — Вы только что чуть не разбили мой любимый чайник, — в отчаянии сдает он последнюю карту, пускай давно забыл, какая масть выпала козырем в их игре. — Да, простите меня, пожалуйста, — вполне искренне повторяет Эйгар, при этом не меняясь в лице, и спокойно объясняет: — Я замешкался, потому что вы очень красивы сегодня. Я оказался так впечатлен, что не удержал чайника в руках. Не подумайте, что я перекладываю на вас ответственность, это только моя вина, и я всецело принимаю ее. Впредь я буду аккуратнее и сейчас же домою посуду, если вы прикажете. Теперь неловко становится самому Эйгару, ведь Лаон пялится на него так, будто тот зачитал наизусть Знаки на ветерском. В личном переводе и стоя на голове. Даже без акцента — так легко сходят с языка слова. Не зная, чем заполнить пустоту после своего монолога, страж, кажется, формулирует новый комплемент. Герцог мгновенно раскрывает его страшные планы и, лишь бы тему перевести, выпаливает: — С-с чего бы вам выполнять работу слуг? — А кому же еще ее выполнять? Даже не поспоришь: Лаон сам противился нанимать новых слуг, когда те разбежались — поумирали — еще в прошлом месяце. Он решил, что справится с хозяйством сам. Так в глухом одиночестве родового особняка он писал портреты именитым графам на заказ, пока себе на окнах рисовал решетки. Возиться по дому нетрудно. Верховный судья живет весьма скромно, пышными обедами дочь не утруждает и в целом доволен уже тем, что его вовремя будят по утрам. Особенно если до этого он засыпает трезвым. Спорить с приемным отцом Лаон не стал, когда Торн согласился на расширение сферы услуг нового протектора. Он слишком устал для мелких пререканий, даром что от Эйгара ему в любом случае почти нечего скрывать. Самое главное он уже знает. Изначально, в соответствии с уставом, протектор должен сопровождать герцога в свете и обеспечивать безопасность за пределами поместья. Страшно представить, чего страж наболтал Торну, раз тот принял его в дом — Эйгар довольно покивал и подписался под всеми свободными должностями одним взмахом пера — и теперь на дочь судья косится с хитрецой. Лаон снова выбирает молчание: всяко лучше, чем терпеть его зловещие предсказания о том, какими способами маленькая девочка может сложить голову в эти суровые времена. Торн из виду упустил три факта: эта девочка — не девочка вовсе, головой она достает ему до плеча, а еще в принципе не против ее лишиться. Помощи Лаон никогда не просит — в крайнем случае он всегда может положиться на пол в своей комнате, — однако Эйгар с первого ужина принялся упрямо лезть в едва налаженную систему ведения хозяйства. Сердиться Лаон устал тоже: зато не приходится больше двигать табуреты к высоким шкафам. Эйгар сам за целый комод сойдет. — Но вы… — Я ваш личный подчиненный и выполню любое ваше поручение. — Уходите из моего дома. — Кроме этого. — Вы только что обещали… — Это противоречит моему контракту. Закон ради вас я нарушить не смогу. Иногда Лаон ловит себя на мысли, что упокоился бы с миром, если бы Фальмир со своим ядом довершил начатое, а сенаторы этому не препятствовали. Запах сырой земли, шорох землероек, стук капель по каменной плите — ему даже небес не надо. Никаких звезд. А потом он вспоминает, что бросил затею уповать на дождь, когда над дворцом сгустились тучи, и последнее, что растревожит его покой, — это слезы Селин. Может быть, даже скромный букетик цветов. Он обещал, что никогда не заставит ее плакать, однако обещание нарушил в день, когда решил побаловать себя чаем. Угораздило же этот чай предложить Фальмиру. Еще и яда туда залить. Он же просил: без сахара. Когда юного советника увели, Селин рыдала от страха Лаону в плечо и едва смогла выговорить его имя. Тогда Лаон не думал о Селин — давил в зародыше злость, губы кусал до крови, пока она на грудь не закапала, «ты чуть не перепутал чашки», — но сейчас, в ретроспективе тягучих будней, он понимает, что с каждой ее слезой — и каплей его крови — любил ее все больше. Именно Селин потом велела ему ни на шаг не отходить от протектора. И Лаон честно очень старался. Старался отойти от него подальше, однако Эйгар оказался крайне компетентен, как и заверял капитан Ноден, и не спускал с подопечного глаз. Лаон не удивится, если узнает, что страж приплатил Фальмиру, чтобы тот воспылал лютой ненавистью и решил взять на душу грех. С другой стороны, враждебность к юному советнику в ореховых глазах выглядит более чем натуральной. Выдающиеся навыки и блестящие манеры сложно отнести к его негативным чертам, но Лаону удалось бы выдумать для безотказного отца повод выставить Эйгара за дверь или в крайнем случае сменить его кем-то покладистым. Кем-то, кто сразу уйдет обратно. Но Лаон почему-то до сих пор этого не сделал. Дело не только в том, что представить кого-то лучше Эйгара в этой роли сложно. В особо тяжелые дни Лаон имел привычку лежать на полу в полном забытьи — едкость под языком и горечь в горле, пальцы дрожат — он не чувствует, — а Эйгар его из этого состояния слегка выводит: при нем как минимум слегка неловко сходить с ума. Да и потребности острой будто бы нет. Эйгар ведь — без всякой видимой причины — такого высокого мнения о Лаоне, что даже соответствовать хочется. Он не уверен, как долго сможет ворочаться в этом самообмане, однако теперь выходит из дома — причем по своей воле. Хотя бы для того, чтобы остаться в одиночестве. Эйгар раздвигает шторы. Тушит свечи, блеклые на фоне солнца — оно едва выбралось из-за Цепи и тут же погрязло в серости. Резкий свет бьет в лицо, и Лаон вяло щипает веки. — Такого поручения я вам не давал. — Солнце давно встало, и на улице достаточно светло, чтобы сэкономить на свечах, — безмятежно протирает подсвечники страж. — К тому же вы страшно бледны, вашей коже необходим солнечный свет. — Это вне вашей компетенции. Вы вмешиваетесь в мой порядок жизни. — Мое присутствие призвано продлить ее. Поэтому я хочу сделать вашу жизнь лучше. — Вы слишком фамильярны, — отрезает герцог. Лаона, пожалуй, спасает лишь многолетняя закалка: бесчисленное количество отраженных комплиментов таких же бесчисленных претендентов на его руку — руку дочери Верховного Судьи, Лаонны Биатисс, если быть точней, — научили его не теряться под влиянием слов. Но услышь он в этот момент недавний тезис Дэсмы, без сомнений согласился бы: подача порой имеет куда большее значение, чем форма. И Эйгар каждой своей фразой это подтверждает. Торн принял Эйгара в дом, казалось, еще в тот день, когда он представился кучером, задолго до назначения протектором. Обычно Верховный судья игнорирует его, все поле зрения сводя к одной точке — к своей Лаонне. Эйгар не оскорбляется роли мебели и с готовностью берется за странные поручения судьи, когда его все-таки замечают. Одним из таких странных поручений была, разумеется, просьба неотступно следовать за его дочерью. — Я не понимаю, — растерянно вздыхает Лаон. Эйгар планомерно движется от одного канделябра к другому, и герцог медленно вертит голову вслед, наблюдая за ловкостью больших рук. — Это просто нелепо… — Вы сделали мою жизнь лучше, — пожимает плечом Эйгар, на миг обернувшись — чтобы в памяти освежить его облик. — Почему бы мне не хотеть сделать того же? — Не помню за собой подобных подвигов. — Я же говорил. — Он обводит диск последнего подсвечника завершающим штрихом и стирает воск с пальцев. В ореховых глазах — свежесть елового леса. — Ваши картины научили меня хотеть жить. Хотя я очень далек от искусства, конечно… Лаон только думает, что Эйгар сам — картинка из рыцарских романов, которые герцог осмелился пятнать своими художествами. Тоскливо представляет, как писал бы его с натуры. Ведет по контурам взглядом. Опыт рисования с натуры у Лаона ограничен одним случаем: ему позировала Селин. Это было давно, настолько, что от истлевшей памяти остались лишь жгучие, пылкие чувства, которые художник надеялся упечатать густым маслом и запереть под стекло. Которые надеялся не испытывать — особенно к лучшей подруге детства. Однажды они вернулись с улицы в дождь — тогда дебют Селин остался позади, а Лаон учился отвергать поклонников. Мокрые насквозь, озорные, они прокрались домой незамеченными, чтобы не схлопотать нагоняев от Киран, и помчались в комнату Селин переодеться. Вода с темных от влаги волос текла по шее за ворот, лопатки огибала, щекотала позвонки, пока Лаон в ожидании считал в коридоре доски на потолке. Вдруг дверь в комнату приоткрылась, и Селин утянула его внутрь. Она просила его застегнуть пуговицу на спине, там, откуда у духов лесных на древних фресках растут крылья и где у Селин каплями шоколада застыли две родинки. Лаон коснулся пальцами ее кожи — и внизу живота затянулся тугой узел. Он до сих пор не понимает, что в нем изменилось так внезапно, ведь он видел ее фигуру раньше, в купальном костюме или даже ночной рубашке. Однако в тот день что-то щелкнуло в подсознании, и рукам захотелось исследовать все ее тело. Тогда Лаон просто застегнул пуговицу. Он помнит, как замешкался из-за странных мыслей и новых ощущений, пугающих и странных, и Селин долго шутила над его неряшливостью. А потом помогла ему одеться и волосы высушить. Он сам настаивал, чтобы портрет отражал лишь ее голову и плечи. Селин немного огорчилась, жалуясь на то, сколько времени тратила на выбор платья, но художник был непреклонен. Ту картину он не окончил, решив, что способен подавить свою низменную тягу без нужды провоцировать ее снова. Селин не обижалась, когда Лаон подарил ей пейзаж ее любимого уголка в саду. Как было бы славно, если бы его обрекли на заточение в беседке, где они говорили с дождем и плели из ромашек венки. — К слову, — говорит Эйгар, — через пятнадцать минут у вас как раз назначен урок живописи. — Разве? Я настроился на скрипку… — Скрипка будет через три часа. Лаон поднимается на ноги, шурша тяжелым платьем, с некой завистью следит за полными энергии жестами стража. Убирает длинные волосы в пучок. Давит не то вздох, не то зевок, путаясь в светлых прядях. — Позволите вам помочь? — С ума сошли, — равнодушно бурчит Лаон, — не позволю. Уж с волосами я как-нибудь справлюсь. — Не сомневаюсь, ведь речь не о них. — Эйгар качает головой с мягкой улыбкой — сварливость Лаона его забавит — и подходит так близко, точно правда примется причесывать. — Я с первого дня заметил, как для вас это важно — настроиться на конкретное дело. И как вам тяжело переключаться с одного на другое. — Вы предлагаете меня содержать, чтобы я мог ничего не делать? — хмыкают в ответ грустно. — Нет, вы бы очень оскорбились, — говорит Эйгар. Лаон вдруг роняет светлые пряди по плечам, удивляясь самой мысли, что кто-то это понял, пока страж обходит его кругом и одергивает подол платья, что зацепилось за угол стола. — Но сделать вашу жизнь легче я могу. Это несложно: выделите отдельные дни для каждого занятия, не пытайтесь успеть всего понемногу, а мелочи, которые вас сбивают, я возьму на себя. К тому же так дни перестанут походить друг на друга. Поверьте, вам не только станет легче морально, но и продуктивность ваша повысится. Лаон оборачивается и Эйгара оглядывает снизу вверх, так, словно забыл, как тот выглядит, и не проживет без этого знания ни секунды. Палец кладет к узкому подбородку, кусает вдумчиво губу. — Хм, — оглашает он результат своих размышлений. — Кстати, вы опоздаете на занятие, если задержитесь здесь еще на минуту. — И правда, — отвечает Лаон не то Эйгару, не то своим мыслям. — Спасибо. Я пойду. В смысле, — смущенно спохватывается, — вы ведь тоже пойдете. Точно. — Тогда пойдемте вместе. Бьющий из окна свет чуть теплеет, и жизнь кажется легче — самую капельку.

***

Капелька ароматного концентрата — размокшее дерево и вареные грибы, принюхивается Ноа, когда бежать поздно, — с шипением жжет кожу. — Б-больно! — визжит Ноа и сносит в панике колбу. К счастью, пустую. Тоизу дико ощеривается. — А будет еще больнее, если ты… — Промой водой и приложи кашицу из щавеля, хорошо? — Нозари спокойно перебивает Тоизу, двинув остальные приборы дальше от края. — Тоизу, собери осколки. — С чего это я должна за ним убираться? — Ты хочешь поспорить? Ветериска храбро встречает взгляд травянисто-зеленых глаз — стекла очков щурятся тонким лезвием, — а затем пылко мотает головой и кидается за метлой. После недавнего инцидента она стала куда покладистей. Высокомерная улыбка — она сменилась другой, безумной и неразгаданной, — появляется теперь лишь при общении с названным братом. Лезть в чужие отношения Нозари незачем, так что в обращении с подопечными он держится нейтралитета. Самому бы с собой подружиться, а потом уже остальных сводить: однажды он совершил на этом поприще огромную ошибку. «Детский сад», — вымученно мнет лоб Нозари. И вспоминает, чем измазаны его перчатки, когда лицо обжигает болью. От его кожи и так мало что осталось уже после первой смерти. — Ноа! — Он торопливо стряхивает грязные перчатки. — Принесешь и мне щавеля? Ноа рад быть полезным. В тех случаях, когда знает, что точно справится. В любом другом он не рад: заикаясь, просит испуганно повторить незнакомые слова, пугается еще больше, на пол сползает, закрыв голову руками, и качается из стороны в сторону, пока щиколотки не начнет сводить. С Тоизу это всегда работает: она раздражается и делает все сама. С трущобными соседями тоже получалось: уже через пару минут его переставали бить. С Нозари немного иначе: он гладит мирно по голове, объясняет каждый термин, предлагает разные вкусные корешки — и тоже делает все сам. Но главное ведь — работает. — Чего ты там копаешься? — звучит где-то сверху усталый голос. — Вторая полка снизу, справа, вот тут. Запомни, ладно? — Д-да, — виновато мямлит Ноа, пока Нозари мажет по его волдырям нечто цвета своих глаз. А когда Ноа опять треплют по волосам, чувство вины спадает, уводя заодно боль. Машинально он тянется вслед за ладонью, ластится ручным зверьком, лелея детские мечты о бескорыстной любви и счастливой семье. Однако Нозари уже торопится за шкирку тащить Тоизу от какого-то прибора. Ноа касается макушки там, где только что было тепло. Раньше его голову грели разве что злобные пинки и собственная кровь. По крайней мере до того дня, когда маленького ветериса защитила его землячка — девочка по имени Тоизу. Ненависть к ветерисам цветет в Амнисе новыми бутонами — иссиня-черные синяки на бедрах, розовые гематомы смазанной помадой по ребрам — на плодородной почве общего упадка — и дает плоды. Нельзя сказать, что ветерисов в принципе когда-либо любили, особенно в столице. Боялись — да, но с того момента, когда исконные угодья Миис включили в состав империи, страх вытеснила из людских сердец ксенофобия. Высший свет выучил урок после первого восстания, в результате которого правящая семья недосчиталась трех человек, а из Сената был с позором исключен род Бокруссов — за излишний консерватизм и подстрекательство к травле. Но Трущобы живут по особым законам и выводы делают тоже по-своему. Тьма над городом густеет — и ненависть клубится в голодных душах. А может, в угнетении другой расы люди просто находят оправдание куда более страшным поступкам. Например, когда есть уже нечего — и приходится есть кого-то. Заразы вместо крыс разносят только блохи, до адресатов долетает все меньше почтовых голубей, а Нозари до сих пор гордится пойманной кошкой. Однако Ноа едва стукнуло девять лет, и вряд ли он так глубоко вникал в суть людской природы. Он за истину принял то следствие, которое лежало на поверхности: проблема в нем. Он проклят и нечестив, он оскорбляет город тем, что просто живет, он низкое создание и порождение ложного бога — как его Плато носит и небо на голову не падает, — он — болезнь кошмарней мельницы, рана на теле Амниса и угроза для общества — потому, что родился ветерисом. Потому, что его волосы окрашены лунным серебром, глаза поцелованы ясностью голубого неба, кожа белее первого снега, а душа источает чистейший лед. Он был на грани, когда один человек рассказал ему об этой нечеловеческой красоте. Так Ноа попал в культ Первоначала. Здесь он нашел ее — бескорыстную любовь, огромную семью и надежду на светлое будущее. Философия еретиков разуверила его в собственной ущербности, научила принятию. А особенно — терпению; и Ноа покорно ждет, когда черное пламя поглотит мир и сделает каждого человека лучшей версией себя. Точно так, как пророчит ересиарх. Он был рад чувствовать себя полезным, когда привел туда Тоизу. Тоизу, кажется, была рада тоже — в своей особой манере: с безумными искрами в дерганом глазе, с таинственным «вот оно как» и довольным «я же говорила», с вопросами странными и обещанием прийти вновь. Еще Ноа чует, что Тоизу поняла то, чего не понял он сам — и чем делиться с ним не планируют. Допытываться до нее он не решился. Ему вполне хватает того, что он уже обрел — ощущение общности, единства и убеждение, что он — свидетель великого явления, которое впишут в историю рядом с гибелью Иных и пришествием Изначального бога. Может быть, даже второго Изначального — это Ноа понял не совсем, но почему-то уверен, что Тоизу однажды ему объяснит. А пока ему остается лишь ждать. — Да подожди ты, куда лезешь?! — взвывает из глубины лаборатории Нозари. Ноа ловит едва слышное шипение — его догоняет запах горелой кожи. — Не суйся под руку, — увлеченно пыхтит Тоизу, поливая вязкой жижей стену лекарской. Легкие ожоги кроют ее ладони до кистей, прихватив угольками-укусами длинные рукава, будто девчонка тушила о них сигареты. — Смотри, тут еще больше букв, до самого угла! Это точно ветерский! Оба лекаря с лихорадочным румянцем скребут субстанцию, которая защищала стены и не давала опасным газам сочиться в другие части дворца. Нозари орудует шваброй, оплавленной почти до черенка, а Тоизу стягивает через голову халат и трет им надписи. — Ты понимаешь их? — волнуется Нозари, когда Тоизу садится на корточки, и опускается рядом, глядя на буквы. — Я и подумать не могла… — Тоизу рассеянно гладит завитки и тут же дергает обожженную руку. — Это имена… Знаешь, что это? — Что? — хрипло откликается тот и сглатывает в нетерпении. — Здесь оставил след каждый ветерис, который работал на Мортатов. Как будто их автографы! Вот Фели, а тут Кемисит… я добралась сюда ради него, старикашка, ты представляешь? Вот здесь Симо… — Симо, — тупо повторяет Нозари, — ага. — А тут сам Сатит! Это все что-то значит! Что-то важное, и эти даты… — Что-то, что мы обязательно найдем? Тоизу облизывает губы, ее зрачки расширены так, что голубые айсберги плавятся до тонкой окантовки инея –серебряная кайма вокруг сапфира. — Что-то, что мы уже нашли.

***

Маркэ молится. Злостно переча Знакам и едва ли завоевывая симпатию Мормо — зато со всей искренностью, присущей как его жалобам и нытью, жестким приговорам или развязной жадности, так и истошным мольбам. Он сомневается, правда, что последние достигнут богов, зато они, в отличие от предыдущих пунктов, не станут достоянием общества. Раньше его молитвы следовали формуле, какую в древности установил Храм. Он трепетно держался структуры, выражения подбирал, вторил заученным текстам, которые набатом отдавались в голове под звон колоколов Святилища. Но время шло — и выговаривать многостраничные обращения к мертвым предкам становилось сложнее. Особенно когда в голове шумит после двух бутылок вина, а губы с языком не слушают хозяина, тяготея к той деятельности, где разговоры служат в качестве краткой прелюдии. Потом слушаться перестали и ноги, поэтому в Святилище Маркэ почти не захаживал. Когда чистую любовь к высшей сущности в его сердце сместила любовь иного рода, молиться было уже впору самому черному пламени. О Первых ему напоминали только символы на зубцах короны. Отказавшись от молитв, он не собирался предавать веру, душу обрекать на вечную агонию и осквернять честь культа, вовсе нет. Но как-то странно было клясться в благочестии и обещать очиститься от грязи, а потом вызывать в спальню пару симпатичных мальчиков. «Диссонанс выходит», — справедливо полагал Маркэ. Насчет своего благочестия Маркэ иллюзий не питает. На все свои грехи он смотрит с открытыми глазами — иногда даже с удовольствием, — не пытаясь лукавить ни перед собой, ни перед Мормо. Однако это, к сожалению, не делает его святым праведником, а добиваться этого титула — после прогноза о будущем своего государства и жизни в целом — мотивации Маркэ не хватает. Иногда он воображает, что стал бы неплохим Иерофантом. Читал бы вдохновенные проповеди, вел бы торжественные службы, да и печати у Храма куда вычурней, чем у Мортатов. А облачение Его Преосвященства? Ничего общего с тяжеленной мантией, и золотой короной, которая виски натирает да пахнет дурно, и шелковыми рубахами, что вечно ползут с плеч. Сказка. Потом он вспоминает, что стало с его двоюродным братом, не успевшим трон занять вместо него, и впервые его жалеет. Впрочем, не больше, чем себя самого. Он, Маркэ, вообще-то до сих пор жив — загадочным образом, — поэтому сочувствовать ему должен весь почивший род Мортатов, а не наоборот. Однако на эту самую жалость со стороны звезд или Первозданного Ромба он не рассчитывает. Как и на помощь высших сил или их снисходительное прощение. Возможно, близость смерти заставила его вспомнить о тех, кто подарил ему жизнь и теперь забирает обратно. Или он просто оказался еще большим трусом, чем полагал. Весть о зреющем в гареме бунте, которую принес Ноден, не напугала Маркэ. Ради Мормо, придушите его во сне, свяжите алыми лентами да воткните кинжал в горло — в вопрос длительности жизни императора такой акт кардинальных поправок не внесет. Разбираться с последствиями в любом случае предстоит Сенату во главе с бедным Мароем, а его вечного сна не прервет даже какой-то конец света. Но когда капитан вскользь упомянул кару небесную, под ребрами закололо праведным ужасом. Чем откровеннее становились богохульства Маркэ, тем скорее крепчал его сокровенный страх перед расплатой — но тем сильней он усомнялся в праве обращаться к Мормо хотя бы с извинениями, какими бы искренними они ни были. Все грехи ему все равно не замолить, будь в его распоряжении долгая и здоровая жизнь. Так он падал в объятья коварного самообмана, катясь все ниже и успокаивая себя тем, что выбраться у него все равно не было ни шанса. Однажды Маркэ лег спать на трезвую голову, и трезвая голова любезно подсказала ему путь раскаяния. Всего-то и требовалось, что ослабеть физически настолько, чтобы не быть способным ублажать свое тело, поддаваться низменным инстинктам и преисполняться во грехе. Теперь гарем распущен, заговорщики брошены на улицы, а подстрекатель принят подмастерьем придворного лекаря. В исключительно трезвой голове императора этот факт долго не укладывался, но аргумент Нозари о том, что дерзкая ветериска пригодится ему в поиске лекарства от мельницы, сыграл в его пользу. Этот великий подвиг обязательно упомянут в его биографии. Мол, дозволил дитятку чужого бога проводить опыты в стенах дворца, а она в итоге взяла и спасла мир, все в таком духе, как фантазировал Маркэ. Если же нет — еще раз, все-таки разбираться с последствиями в любом случае предстоит не ему. А потом Маркэ узнал про еретиков. И пришел к выводу, что настало время умолять богов обратить свой взор на его скромную персону — он ведь так возмущен порочными учениями и так торопится доложить об этом главам официальных культов! Он даже не подозревает, сколько змей осознанно пригрел на груди, уже почти не источающей тепла. Ересь — вторая, новая чума Амниса. И Маркэ, умирая от первой, не скажет точно, какая из них страшней. Маркэ не уверен, слышно ли это в его жалкой молитве, но возмущен он поистине страшно. Стыд и позор — кто-то посмел оскорбить святую веру сильней самого императора, непростительно, сделайте с этим что-нибудь. Убейте его, что ли. Когда-то он мечтал украсить страницы истории выдающейся биографией достойнейшего из правителей Амниса, подумать только. А его сестра совершила глупость и умерла вместо него. Кристалл души слабо дрожит, закутанный прутьями клетей. Сцепленные вокруг пальцы наконец расходятся и устало падают на острые колени. Император в заключение проговаривает что-то о милосердии звезд и ныряет в шелка. Под ребро впивается зубчик короны. Маркэ вертится набок, прижав ноги к груди и обняв их костлявыми руками. Вздыхает тяжело, гадая, проснется ли на этот раз. И честно надеясь, что Марой со всем разберется.