Искры над водой

В мареве полуденного зноя миру стало жарко. Он вдыхал и выдыхал, поднимался над опухшей землей — как распаренная кожа — и опускался. Каленый воздух ворочался, тяжелой массой катаясь с боку на бок. Лесок у берега в штиль кривился жаром, словно в ураган, масляной краской таял — и все вокруг обращалось вязкой рекой, что в Аму впадает, как любой ручеек на Плато. Сама она, Ама, неподвластная прочим природным капризам, лизала берега, что поросли осокой. Строптивая, своевольная, хозяйка вод Амниса и мать всего живого, что есть на Плато, бросать на нее узду — все равно что совать голову в пасть дикому зверю. Однако можно было подумать, что на солнце разморило и ее. Глянешь только на веера капель — искры лесных пожаров, — и на душе пускала корни приятная нега — свежестью в разгар лета. Торжество порядка, который утвердила сама природа — взбалмошная и незыблемая — познавшая гармонию крайностей. Лаон нашел свой покой под зелеными кронами у реки. Высокая трава щекотала румяную кожу — ее первый загар целовал, искры прыгали по щекам, над головой эсы разные лениво шептались, тревожа листву. Увлекательней, чем подслушивать духов, было лишь фантазировать, какие сплетни солнце могло разносить по земле через своих болтливых подданых. Но икры начало припекать, и Лаон откатился глубже в тусклую прохладу, спугнув эсов с ветвей. Впрочем, какой смысл в тени прятаться, если солнце-то — здесь, рядом скачет, скалится простодушно во все зубы да воду речную беспечно баламутит? Селин обернулась через плечо, нелепо махнув руками на стесанном водой камне. Крохотная девчушка — дебют еще далеко впереди, ей только исполнилось десять лет. Лаону было тринадцать. Ее взгляд сразу нашел Лаона. Она улыбнулась — просто так, непроизвольно, потому что увидела его. Улыбка коснулась глаз, кончики их истончились, — кристальные брызги в прозрачном воздухе. Вода, от одного вида которой хочется пить. — Иди сюда! — весело манила она и опять чуть не потеряла равновесие. — Это ты иди сюда, — нарочито сурово грозил пальцем Лаон. — Только попробуй упасть, течение тебя не пощадит. Заглотит, как маленький камушек, — и бросил Аме горсть гальки. — Ну, ты же меня спасешь, — легко откликнулась она, прыгая дальше вдоль берега. — Еще бы, полезу я в ледяную реку, нашла дурака. Прыжок, еще один — Селин быстро ноги тонкие переставляла, кружа, словно в вальсе, кончиками пальцев разрезая поверхность воды. Ама от ее касаний шалела и задорно тянулась навстречу. Платье вилось за Селин вуалью, сотканной из речной пены, иногда острые коленки открывая. В светлые волосы ветер вплел капли: алмазы настоящие, они могли бы затмить ее голубые глаза — лишь когда она жмурилась от восторга. Лаон, ослепленный, откинул голову в траву. Закрыл глаза, однако сияющий образ — золотой ореол и жар не от солнца — отпечатался на сетчатке и в темноте сомкнутых век только стал ярче. Прыжок, еще один — остановилась. — Но ведь спасешь же, правда? Если я упаду? — Конечно… — лениво ответил Лаон. И вдруг услышал всплеск. — Селин! О пламя, Селин! За три стремительных шага он оступился трижды — о траву, об упавшую ветку, о свои ноги, — прежде чем достиг берега. Ама пенилась, кипела в горячем зное, норовистая да ненасытная, тянула девушку прочь по течению — и на дно. Лаон не слышал криков: в ушах грохотало сердце, он ничего не видел, когда прыгнул следом, веки сжав. Красочная картинка сменилась пузырями и вздернутой на миг ладошкой — там, где вода воронкой кружит. Жадные волны схлестнулись, и их обоих не стало. Он все еще был оглушен ужасом, когда выбрался на гладкие камни с Селин на руках. О том, что она смеялась, он догадался по ее счастливой улыбке и нежному объятью. — Я же знала! — радостно щебетала она, фыркая и лучась восторгом. — Я так и знала, что ты меня спасешь! — Ты… — Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! Заливисто смеясь, она болтала ногами, теснее к его груди жалась, на солнце сверкая, как морская жемчужина или сокровище затонувшего корабля — память о первых богах, бессмертная красота на кончиках ресниц, искры веснушек — звезды в хрустале капель на щеках. Лаон подумал, что не сможет ругать ее такую. Он занес в тень, пока к бедрам липла ткань ее платья, а на плечах округлыми завитками ложились влажные пряди. — Я сначала так испугалась, но, честно, ни секундочки не сомневалась, что ты меня обязательно… — Селин. Он бережно поставил Селин на землю, стараясь раньше времени не сорваться. Следя, чтобы руки не дрожали, пока еще касаются ее. Запустил пальцы в волосы, откинул резким взмахом с лица, вытер глаза, стиснув зубы. Заметил, как улыбка медленно стекла с ее лица вместе с речной водой, точно на жаре испарилась. Отвернулся от нее прочь; под ногой пронзительно хрустнула ветка. Все эсы смолкли. — Ты… О чем ты думала вообще? Ты хотела смерти? Ты хотела убить нас обоих? Ты хоть осознаешь, что натворила?! А что могла бы натворить! Он все-таки обернулся, злой, взъерошенный, мокрый — и вдруг понял, что не скажет больше ни слова. — Спасибо, — повторила Селин. Веселья в этом слове разом уменьшилось, однако искренности — отнюдь. — Спасибо, что спас меня. Ама за ее спиной хрипела, хлеща по гальке хвостом, рычала голодно, уши прижимала — пена лохматая — и топорщила седую шерсть. Сердилась, наверное, что ее хитрый образ посыпался битым льдом — и никто в полынью не свалился. Селин обняла себя за локти, и золотые огоньки — стайки сиэсов по волнам — очертили ее силуэт, подведя голову нимбом. Лаон молча сложил на груди руки, отразив ее жест. — Ах, конечно, т-ты хочешь… То есть я должна сказать совсем не это, да! — суетилась Селин, бросилась в своей излюбленной манере оправдываться в испуге. — Прости, — сказала она. Так проникновенно, что губы Лаона дрогнули, однако он сохранил непреклонный вид. — Точно! Больше так не буду, вот! — Уж надеюсь. Усталый вздох — и шоколадные глаза наконец встретились с небесно-голубыми. Отводил их Лаон не просто так: Селин сразу поняла, что ни капли гнева в них никогда не было, и, вновь смеясь так же ясно и легко, кинулась ему на шею. — Ты спас мне жизнь, — щебетала она ему в шею, тыкаясь носом туда, где ключицы сходятся и волнуется эхо сердца. — Больше не буду! Я правда не хотела! Она же правда не хотела умирать — в тот раз она просто баловалась.

***

А Фаль не хотел убивать. — Ты чуть не перепутал чашки. Ты понимаешь, чем это могло кончиться? Вопросы летят мимо ушей, не задевая Фальмира. Они — гневные, заискивающие, просящие, снова гневные и очень громкие — не делятся для него на слова и никакого смысла не несут. Все ведь и так очевидно. Ничего не может вызвать сомнений. Фальмир не собирался убивать; он бывает иногда опрометчив, инфантилен даже, глуп — безумен, скажут многие, и слишком впечатлителен, подчеркнет отец. Но не настолько. Как можно предположить подобное? Это единственный вопрос, который звучит в его голове. Он ведь не убийца, твердит он про себя. Он ребенок, не способный на страшный грех, верно, он же не хотел никого убивать. Он хотел всего лишь помочь Марою. Сделать то, что считал правильным, показать ему истинную природу вещей, открыть на правду глаза. Принц ведь ее не знает, принц, который три недели назад впервые нож использовал в качестве прибора столового, а не средства обороны. Воздать по заслугам — вот чего Фальмир хотел, но уж точно не убивать кого-то. Просто сам понял это не сразу. Он помнит, как осел на пол, у самого края кровавой лужи. Как люди вокруг него кричали. Как Лаон почему-то встал на колени перед своим отцом, дергал его за рукав, тихо в чем-то убеждал. Как Селин, словно марионетку, вздернуло с дивана вслед за Лаоном, как она, идя мимо, что-то тускло спросила у него, сквозь зубы, едва различимо. Фальмир мог догадаться, что вопрос был риторическим, а если и ошибся — Селин, тщетно сдерживая слезы и мелко дрожа, вряд ли стала бы ждать ответа. Он помнит, как последний раз мелькнула в дверном проеме белая коса, исчезнув вслед за Мароем. Марой дышал хрипло, и с губ его капала кровь. Тогда он окунул в темно-темно-рубиновую лужу палец и провел от нее вниз, к своим коленям. Совсем как крепкий малиновый чай, еще немного теплый. Затем он глянул в глаза отражению в полу: багровая полоса прошла ровно между глаз — цвета пожухлых листьев винограда, а светлую голову рассекла на две половины. Красный идеально подходит к зеленому. Уроки искусства, особенно прикладного, даются Фальмиру легко, за такие учебники он всегда берется с охотой. Красный и зеленый — летний закат, вино и трава, и изумруд, и терпкий, густой, смертоносный яд, — комплиментарные цвета. Черное и белое, огонь и лед. Отцу очень идет красный, а он почему-то выбирает одежду под волосы, под бледную кожу, под что угодно, только не под глаза. Предпочитает в таком вызывающем оттенке не пачкаться самому. Поручать его чужим ножам. Фальмир тоже этого не хотел: он никого не хотел убивать. Особенно свою мать. Ступени, ведущие в темноту, отблески капель — они в дерево впитались на годы, — и этот запах. Несколько недель ушло на то, чтобы решиться по ней сойти вниз. Всякий раз, как он смотрел вглубь черной прогалины, он видел там не контуры ступеней — он видел портал в бездну. Слышал хруст костей, глухой стук тела, удары о череду прямых углов. Слышал, как мама зовет к себе своего убийцу, чтобы отплатить за грехи. Каждая лестница напоминает ему о ней. Он помнит, как его увели по одной из таких, по винтовой, потом еще по одной, решеткой хлопнули и щелкнули замком, оставив в одиночестве на несколько часов, или дней, или лет — Фальмир не успел ощутить голод, хотя в животе постоянно сводило пустотой. Она пульсировала и немножко сводила с ума. Он не помнит, что испытал, когда убедился, что крохотный флакон с ядом пуст. Ему только на секунду стало интересно, какой он на вкус. Горлышко лизнуть не дали: изъяли в качестве вещественного доказательства, унесли на экспертизу вместе с обеими чашками. Черничный чай и малиновый — первый не тронут отравой, и Нозари, кончив отчет, выпил его, давно остывший, залпом. Может, лекарь выпил бы и порцию Лаона, но суд не стал бы ждать, пока он скорчится в предсмертной агонии и умрет наконец во второй раз. Помимо этого, малиновый чай был такой же уликой, как и флакон; а Нозари ссориться посмертно с Сенатом вряд ли хотелось, не так ли? Дозы наверняка хватило бы для того, чтобы погрузить в кому самого Фальмира, однако Лаону, его цели, подобные порции нестрашны. Покушение быстро переформулировали в угрозу — с легкой руки Хастура и парой кивков Фальмира на невнятные вопросы Торна. Усугубляет ситуацию тот факт, что сам покуситель дозу не рассчитывал. — К тому же, — Лаон устало отклоняется на спинку кресла, как только сенаторы покидают зал, — Фальмир не раз попадал в сомнительные передряги, поэтому его репутация уже подпорчена. — Я читал, что герцоги неподсудны Верховному суду, а решения об их судьбе принимает лично император, — говорит Марой, подавшись вперед. — Верно. Однако Фальмир пока и не герцог. — Как это не герцог? Разве титул не определяется по рождению? — Технически, титул великого герцога получает старший сын после смерти отца или после достижения совершеннолетия. Только по этой причине, например, Дэсма имеет право принимать участие в заседаниях, а вот место за столом сенаторов он выбил себе сам, своими заслугами. Марой опирается о стол трибуны, испытующе рыжие глаза щуря. Думает о том, какого Дэсма отвесил бы ему сейчас щелбана, и кости в языке, едва кольнув десны, тают без следа. — То есть если я совершу преступление, меня не будут судить? Лаон проясняет и этот аспект все так же беспристрастно: — Этот вопрос будет решаться исключительно Маркэ и, разумеется, вашей совестью. — Понятно. — Марой расслабленно падает обратно на диван. — Тогда помолимся Мормо за торжество правды, какой бы она ни оказалась… Фальмир из монолога Торна цепляет слово «приговор». Выныривает из своих мыслей, ртом хватает воздух, чуть не захлебнувшись. На его правом плече лежит ладонь Хастура — советник чуть сжимает пальцы. — …Осуществить строгий надзор за отбыванием наказания в виде ограничения свободы. Рука опадает, после себя оставив гретое клеймо. В этот миг сын как никогда остро чувствует, насколько разочаровал отца — и насколько тот не хочет этого выдавать. Фальмир смотрит себе под ноги, где в ответ тоже пялится пара круглых зеленых глаз — правый опять стал темней на полтона, — и говорит себе, что готов теперь разочаровать кого угодно, если того требует благополучие Мароя. Даже того, кто совсем недавно занимал в его сердце столь же высокий пост. Зрачки его мутного отражения расширяются. — Обязанности надзорщика до праздника середины осени будет исполнять капитан специального отряда. Щелкают каблуки — будят Фальмира от ступора. Он едва не сгинул в пучине мыслей, что глубже влекут — дальше от реальности, в другой мир. Туда, где он всегда прав и где он дважды не убийца. Может быть, даже манят по лестнице вниз. — Рлим хис Шайис, капитан специального отряда. Чинно отсалютовав, стражница вновь садится на место, даже не глянув на обвиняемого. Снова щелкают каблуки, шелестит форма стража. В скрипе ее кожаных перчаток Фальмир слышит хруст своей шеи. — Ветериска? — Хастур упирает ладони в стойку трибуны и едва не переворачивает ее на Верховного судью. — В доме герцога, Второго советника, приближенного императора, главы рода потомков Махра? В моем доме — прислужница Миис? — Капитан специального отряда, — тускло повторяет Торн и сворачивает свиток с приговором. Скрипят по дереву ногти, и что-то мелькает на лице Хастура за мгновение до новой фразы. Фальмиру везет это заметить: так мрачнеют глаза отца, когда он взвешивает варианты ответов. Оценивает эмоции, прежде чем их примерить и показать. — Скоро у каждого над душой поставят часового! — сетует он сердито. — Это возмутительное неуважение, а в соответствии с моим титулом… — Ваш сын чуть не убил мою единственную дочь. Во вздохе Торна — тихий праведный гнев и глухая горечь. Его грузное тело, неповоротливое, дышит надсадно, немного качается, и он, грань отчертив сразу после себя, объявляет: — Суд окончен. Фальмир готов клясться, что услышал бы, как скрипят у Хастура зубы, если бы тот знал, что ответить.

***

Марой смотрит на Рлим. Рлим смотрит в ответ: не сводит пронзительно-голубых глаз, цвета отраженного в блеске клинка низкого зимнего неба, не бегает взглядом по его лицу, не поднимает удивленно бровь, не лыбится нервно от зрительного контакта, выдержку свою напоказ не выставляет. Просто смотрит: так, словно Марой — ценная побрякушка или кулек монет, который не следует забывать случайно на прилавке или ронять из кармана. Но побрякушка эта занятная — смотреть на нее все-таки хочется. — Вам не скучно? — наконец спрашивает принц, получив из внешних данных стражницы все сведения, какие ему доступны. — Я на работе, Ваше Высочество. Ее голос — метель снежная, песчаная буря, им реки можно сушить и штурмовать города. Его голос — сплошное баловство и любопытство, оно в самой сути души засело — равнодушие — бездушность почти, ломкие нотки последних аккордов переходного возраста да падевый мед игривых тонов. — Вам интересна тема урока? — Марой подпирает щеку кулаком, однако в гляделках сдается — роняет взгляд в тетрадь. — Вы так внимательно следите за тем, как я делаю записи… Надеюсь, скажете, если я совершу ошибку? — Вы отвлекаетесь, — отрезает Хастур, не отворачиваясь от доски. — Мое свободное время сильно ограничено. Раз вы с Фалем не хотите слушать гувернанток — будьте добры терпеть меня, а я не буду так же лоялен, как тридцатилетние нищенки. — Я лишь беспокоюсь о том, чтобы страж вашего наследника не заснул на рабочем месте, — шутит Марой и пихает Фальмира в плечо. Тот головы не подымает, однако под водопадом соломенных кудрей четко различима робкая улыбка. — Мало ли, что он учудит, пока вы у доски колдуете, правильно? — Неправильно, — негромко вклинивается Рлим. — Вот тут, Ваше Высочество, — и пальцем указывает на последнюю строчку в его тетради. Короткие белые пряди выбиваются из высокого хвоста и падают на скулы. Не только волосы выдают кровь Рлим: длинное лицо, более вытянутое, чем у владельцев теплых душ, подбородок узкий, плечи и бедра — ветерисы выделяются своим андрогинным телосложением, благодаря которому грани между мужчинами и женщинами среди детей Миис почти стерты. Однако есть в ней это — тонкое, плавное, немного коварное — то, что зовут женственностью. Марой никогда не видел ничего подобного. За годы в Трущобах ему довелось познакомиться со многими женщинами. Он знал всех улыбчивых красавиц, что прибывали с другого конца города, чтобы посмотреть на его дуэль, и некоторым забавы ради передаривал выигранные цветы. Торговка сыром была с ним очень мила: то за щеку потреплет, то скидку сделает в обмен на комплимент. Женщиной она была немолодой, однако озорная вежливость нищего мальчишки ей малость льстила. Марой даже в борделе побывал — так, из праздного любопытства, даром что выволокли бедолагу на улицу еще до того, как он успел проникнуться атмосферой. И все-таки это — совсем другое. Женственность Рлим — на стыке тайного и показного, она ее не прячет и ею кичится, не пользуется и не душит. Есть в ее манерах нечто истинно ветерское: андрогинное и внеземное. Таких женщин не бывает при дворе, как отметил принц, и в городе их не встретишь. Так держатся лесные нимфы и по ночному небу тянется луна — так гордость тысячелетней истории бурлит в венах наследницы Миис. Специальный отряд стражей создали при дворе семьдесят лет назад. Изначально такая структура была необходима для того, чтобы дать ветерисам шанс выбиться в высший свет: когда земли Леса официально стали частью империи, они дрейфовали вне социального строя, принятого в Амнисе, поэтому впаивать их в общество пришлось искусственно. Со временем специальный отряд стал важным подспорьем Мортатов, несмотря на то, что герцоги в большинстве своем брезгали к ним обращаться. При поступлении в Академию ветерисов обязывают обрезать волосы — идеологически важный элемент их культуры — в знак преданности и подчинения. Так сделала и Рлим: серебряные нити, не попавшиеся ленте, едва достают до плеч. Косая челка спадает по вискам — редкие узоры инея. Раньше, когда понятия терпимости для столичных жителей, кажется, не существовало вовсе, отыскать ветериса с короткими волосами было куда проще, чем дитя Миис, что ревностно чтит заветы своей богини. Их ловили в подворотнях и брили налысо. Их ненавидели, ущемляли и обязывали укрывать свою суть под тоннами краски и слоями платков. Сейчас же Марой, напротив, дивится первому ветерису, который отрекся от своей гордости. Принц любуется бессчетными отметинами-шрамами, которые словно веснушками осыпали лицо Рлим. Ожоги солнца — такие у Мортатов не заживают, врезаются рыжими крапинками по всей коже — ожерельями по шее сплелись да браслетами по запястьям. Помнит ли она о происхождении хотя бы десятка из них? Об их виновниках? Когда ее ладонь возвращается на рукоять меча — память о затянутой ране осталась обручальным кольцом на безымянном пальце, — Марой впечатленно мурлычет: — Можете считать, что прошли проверку! Подтянете меня по экономике, а? Она сверяет его полным иронии взглядом, не принимая всерьез ни единого слова, и едва заметно кивает в сторону Хастура. Тот, к радости выдохшегося Фальмира, оставляет доску в покое и, сложив на груди руки, прочищает горло, готовый слушать оправдания. У Мароя таковых, к сожалению, не находится. — Может, Рлим еще сама выйдет и расскажет всем нам эту тему? — стучит советник ногтем по выбеленному мелом грифелю. — Это не входит в мои полномочия, Ваша Светлость. — Слушайте, а я бы не отказался! — загорается мигом Марой — затекшие коленки да шебутная юность по венам. — От урока фехтования уж точно! Научите меня чему-нибудь? Пожалуйста? — Это не входит в мои… — А если я прикажу как кронпринц? — Специальный отряд находится в личном подчинении у императора. Не отвлекайтесь, Ваше Высочество. — А если… Хастур опускает руку: выводы в его голове складываются если и экономические, то не имеющие отношения к сегодняшней теме. «А если» находит с его перспективы иной конец. Он щурится, оценивая риски, шансы сверяя, подогнав реальность под картинку, которую выписало воображение. Образ принца, что весело донимает стражницу, застилает мыльная пелена, теряется фокус, и он почти видит за их спинами еще одного участника сцены. Пока что его здесь нет. Так у советника рождается идея. Меткий взгляд Рлим — острей любой ветерской стрелы — вспарывает купол его фантазий, и Хастур спешно выдает: — И правда! Почему бы не добавить в распорядок пару часов фехтования? В наше время базовой подготовки недостаточно, вам обоим есть куда расти. Он дожидается, пока на лицах трех его домочадцев — двух учеников — выразится весь спектр эмоций, на какие способен каждый из них. Марой готов броситься в оружейную по первой команде, Рлим с бесцветным вздохом кладет руку на ножны, а Фальмир своей нервозностью полнит комнату до краев. Хастур, как бы ни хотелось ему сейчас распахнуть окно — проветрить слегка либо испытать способ избавиться от надзора, который практикует Марой, — понимает сына как никогда. И ласково продолжает, подмигнув: — Раз уж Рлим не имеет на это права, а сам я хорош исключительно в словесных поединках… Я сегодня же лично займусь поисками преподавателя. Что скажете? Марой вспыхивает восторгом. — Скажу, что у меня есть кое-кто на примете. — Помимо герцога Волнагсса, я надеюсь. — А, — тушуется принц, — вообще нет, но… да, теперь есть! — Ваши протекторы? — Кое-кто получше, — обещает он, — не в обиду этим ребятам. — Я не сомневался, — ни секунды не лукавя — довольный блеск по уголкам зеленых изумрудов в пол-оборота, — Хастур возвращается к доске. — Обязательно прислушаюсь к вашей рекомендации, если вы соизволите выполнить задание этого занятия. Без подсказок нашей доблестной стражницы. — Тут Фальмир предательски ойкает, получив легкий тычок в плечо от Мароя; фырканье Хастура поднимает крохотное облачко меловой пыли. — И друг друга! Тихий смех, скрип ножек стола, шорох одежды и снова смех — на этот раз уже обоих ребят. — Кстати, а ведь оно уже закончилось. Ну, занятие, — напоминает Марой и выжидающе сверлит спину советника. — А у вас на следующий час намечены… ужасно важные и загадочные дела… разве не так вы говорили?.. — Например, обсудить с вами детали вашей затеи? — В том числе! Солнце, оспорив недавно изученные законы механики, медленно катится по небосклону, забывая про ускорение так же просто, как делает это Марой при решении задач по физике. В комнату светило больше не глядит: все пути для лучей перекрыты густыми облаками. Если за городом насладиться погодой еще можно, то сама столица почти канула в круглосуточный сумрак. Невзирая на начало лета, фонари здесь жгут чаще, а свечей в домах становится больше. Или меньше — еще незажженных. И последнюю свечку сейчас прямо из-под носа Фальмира уносит Марой. Торопясь поспеть за принцем, Фальмир теряет тетрадь и карандаш. Рлим успевает поймать его за пару эсов от пола. По привычке сжимает в кулак, будто в качестве холодного оружия сейчас применит. Фальмир тормозит на пороге, чувствуя на себе ее взгляд. Затем крадется диким зверьком, круглыми глазами смотрит снизу вверх, не испуганно — а так, словно ему есть чем ответить на острый кончик грифеля — в случае чего. И все же с раскрытой ладони — черточки-черточки шрамов, как неровные штрихи на меловой доске — карандаш он забирает. Даже благодарит, пусть только одними губами: не может он молчать, когда взгляд строгой Рлим вдруг неуловимо смягчается. И тут же выскакивает в коридор. Отца он находит сразу, в компании принца, а потому не гнушается подслушать. — Неужели? — говорит Хастур, и Фальмир не знает предмета его с Мароем диалога, однако может сказать сразу: отец ничуть не удивлен. — Ага, — довольно кивает Марой, — у меня есть определенные, скажем, рычаги давления, так что я не сомневаюсь в успехе. — А вы быстро втянулись в ритм жизни высшего общества. — К своему возрасту я научился только одному — приспосабливаться, — наигранно хвалится Марой, вздернув игриво нос. — Но не фехтованию. Ну так что, вы все устроите? — Разумеется. Более того, вы наверняка видели у Волнагссов замечательную тренировочную площадку, на которой сам господин Дэсма вместе с капитаном Ноденом провели не один день… — Это один из тех самых рычагов, — усмехается плутовски принц, и на короткий момент солнце — небывалое чудо — обтекает его красным золотом, как только Фальмир слышит: — Ноден просто не посмеет отказаться. Марой не оглядывается, когда шаги за спиной стихают. Он продолжает подыгрывать тону Хастура, пока Фальмир смотрит в их спины, что удаляются вслед за вечером — уходят в ночь. Но еще один проблеск заката — белое пятнышко по краю зрения, — и перед его носом шуршат охапкой тетрадных листов. Рлим нетерпеливо пихает бумажки ему в руки. Ей в спину Фальмир тоже смотрит долго.

***

Фальмир как будто умудряется подружиться с Рлим. Что-то в ее безапелляционной — но простой и честной — неприступности отдает мертвой матерью. Доходя всякий раз до такого вывода, он хочет думать все меньше — особенно такими словами — и сам же старательно ищет сходство там, где нет и намека, искренне жалея, что лучше помнит мать мертвой, чем живой. Словно подсознательно стремится это исправить. Мать в его фантазиях хрипит надрывно с последней ступени и зовет на суд из гнилой тени лестницы, как из могилы. Рлим сама тенью покойно следует за ним — даже не надо звать. Такова ее работа: следить, но не судить. Следить для того, чтобы судить потом не пришлось. Даже когда Фальмир, косясь к стенам от страха, случайно чуть не подпаливает ее форму свечой, Рлим не выдает обвинений. Словно понимает тоже: он не убийца. Словно не считает его способным хоть на что-то. От этого ему, пожалуй, легче. — О, мой милый друг, ты подружился с Рлим? — дразнится Марой, вставляя ему за ухо веточку, которую стражница только что выпутала из соломенных прядей. — Неужто доверяешь ей? Фальмир, опешив, совершает пару интересных открытий о самом себе и впадает в ступор. — Она неплохой человек, — отвечает он неуверенно, — просто выполняет свою работу… — Ее работа — шпионить за тобой, что думаешь? — Ваше Высочество, вы пытаетесь нас стравить? — равнодушно интересуется Рлим. Марой — оскорбленная невинность — тянет Фальмира к себе за плечи и веточку из его волос преподносит ей, как куцый букет. — Что вы, я всего лишь полюбопытствовал! Фальмир прячет нервный смешок. С Ноденом они не подружились, что было предрешено еще их первой встречей — и подтверждено каждой следующей. Все-таки Ноден любит Дэсму, а Дэсма любит его. — Я развяжу с горцами войну, — запальчиво хрипит сквозь зубы Дэсма, — только для того, чтобы ты на ней сгинул! — Смелое заявление, — горячо фыркает в ответ Ноден, — но меня упокоит то, что от твоей руки я точно не умру. Оба без раздумий взялись за оружие, когда Марой попросил их показать себя в бою. Они не сражаются — они танцуют, тиская не талию партнера, но рукоять мечей, кружат по площадке в такт мелодии стали, ударами меняются под звонкие поцелуи клинков. Прыгая в стороны и сходясь вновь, преодолевая за мгновения метры и сближаясь до ничтожных эсов, они рвано дышат и швыряются грубыми колкостями, пока их сердца бьются в ритме жаркой дуэли. — Слушай, мне, конечно, не достает пальца, — язвит капитан, — но ты-то и вовсе как безрукий сражаешься. — Не волнуйся, — каблуки Дэсмы оставляют в песке глубокие рытвины, — я уравняю наши шансы, одного пальца тебе явно было мало! Отразив очередной удар — и слова придержав, — Ноден переходит в нападение — агрессия в активный залог — с азартным оскалом. — Не успел унаследовать пост отца, а уже выдаешь в себе типичного клерка, — язвит капитан. — О эти движения приверженца сидячей работы! О эти приемы любителя бумажной волокиты! — Смешно слышать это от капитана армии, — рьяно отбивается советник, — который за оружие хватается реже, чем за сигареты, а теперь задыхается от пары выпадов! — Уверен, ты уже пожалел, что перенял у меня больше вредных привычек, чем полезных навыков! Ноден настигает его в обороте. От угрожающе сверкнувшего клинка он изящно уходит, выгнув поясницу, и бьет по чужой рукояти, как только Дэсма отводит ее в атаке. Кисть выворачивает под неестественным углом, меч лязгает по плитке, и советник, потеряв равновесие от мощного контрудара, кубарем летит прямо к ногам Мароя. — Буду иметь в виду, что окажись ты вдруг волею судьбы на троне, совершить переворот для меня не составит труда. — Первым указом я прикажу тебе спрыгнуть с твоих любимых гор прямо в устье Амы. Дэсма свирепо цыкает, отводит к затылку черные пряди: от пота они острятся и липнут ко лбу. На смешок Нодена он реагирует коротким рыком и порывается встать. Смотреть снизу вверх ему явно не привыкать: капитан над своим бывшим учеником высится на полторы головы. Марой легко может представить, как Ноден поднимает что-то над макушкой и хохочет, пока Дэсма скачет вокруг, пытаясь достать. И — ах, верно, это ведь Дэсма: будь он хоть полметра ростом, он бы скорее пырнул капитана ножом под коленную чашечку и был таков. Дивная картина. И Марой честно признает: — Это было… потрясающе! Только что сощуренные злобой стальные глаза теперь широко распахнуты: Марой нависает над проигравшим и предлагает ему ладонь. Дэсма, вновь цыкнув, роняет смятенный взгляд в сторону, хватает его руку и вскакивает обратно. — Согласен, — мурлычет в это время капитан. Резко цокнув самым носком сапога по мечу дуэлянта, он подбрасывает его в воздух и грациозно ловит в полете. — Приятная вышла разминка. Протянутый рукоятью вперед клинок Дэсма принимает с видом самого настоящего высокомерного аристократа. Марой провожает его восхищенным взглядом. — Я ведь смогу так же, да? Ну, сражаться в целом? — Нет, — тут же откликается Ноден. — Нет, — в унисон ему вторит Дэсма. Марой недоверчиво моргает, ответ обрабатывает, моргает вновь. Блеснувшие в узких зрачках советника смешинки — предатели и изменники — колючая обида, обман ожиданий, подавленная всесильной природой власть будущего императора — ранят лишь немногим слабее горькой правды. Принц смиряется с тем, что смириться ему придется. — Почему? — У вас слабое и неподготовленное тело, пускай гибкое и выносливое. Слишком много жил и слишком мало мышц, малокровие, тонкие кости и узкие плечи, — хладнокровно загибает пальцы Ноден, обводя его профессиональным взглядом — оценивающе, придирчиво. Он здесь — Верховный судья мира куда более приземленных сущностей и законов выживания. — Помимо всего прочего, ты почти перестал расти, твои мышцы уже далеко не такие податливые, как в детстве, — продолжает за ним Дэсма, изящно крутя меч в руке. — Момент банально упущен, а я занимался фехтованием полжизни и достиг такого уровня лишь благодаря многолетним тренировкам. Кончик лезвия хищно блестит, выписывая замысловатые узоры, и направляется прямо Марою в грудь. На обеих полюсах стальной горизонтали вспыхивают ухмылки — щекотка по ребрам и где-то под ними, там, куда без глубокого пореза не достать. Незнакомый трепет передается Марою по острой кромке меча. Однако Ноден хлестким ударом опять выбивает клинок из рук Дэсмы, при этом что-то назидательно бурча скривившемуся советнику. Свой меч капитан демонстративно убирает в ножны. — Вот подавай тебе после такого руку, — причитает Марой. Дважды — лишь в его присутствии — уязвленное самолюбие советника достаточно веселит принца, чтобы не дать досаде просочиться сквозь показную ехидность. Он только пинает меч в сторону, когда Дэсма тянется поднять его, и злорадно разводит руками. Еще секунду назад Дэсма выглядел невыносимо довольным собой, а теперь сердито сопит, наступая на клинок, который откатился прочь. Он бы не удивился, если бы Марой успел к эфесу привязать пару невидимых нитей или выучиться телепатии, пока он по площадке сутками скакал. Однако принц видит: смешливые искры не гаснут — ровно до того момента, пока серые глаза не встречаются с желтыми, и скрещиваются вновь незримые шпаги. — Вам и не нужны эти навыки, — вдруг вклинивается Рлим, и ее голос — лед колоть да оазисы обращать в пустыни — пресекает не успевший начаться поединок на корню. — Ведь у вас есть душа. С силой черного пламени. — И револьверы, — тихо добавляет Фальмир раньше, чем кто-либо успевает оспорить замечание стражницы. На его слова все почему-то молчат. Тот тушуется, внезапно став центром внимания. — Ну, револьверы… Почему почти никто их не использует? — Пустой казне всякие затраты на инновационные разработки уже не под силу, знаешь ли, — пожимает плечами Ноден. — Все кузни куют клети. Говорят, мол, сейчас жизни спасать надо, а не обрывать новыми способами. А если остается лишнее золотишко, то идет на поезда, слышали? Они пригодятся, чтобы от зараженных избавиться, а здоровых — вывезти, например… в последнее путешествие. — К тому же револьверы очень громкие, — добавляет ветериска. Взгляд ее то и дело мажет мимо Нодена, попадая случайно то на одного мальчишку, то на другого, но никогда — на самого капитана. — Резонно! — Даже если я не достигну таких высот, я все равно хочу научиться хоть чему-то. — Да пожалуйста, — выпрямляется всем телом капитан. Форма, что крепко обтянула его талию, дыбится вертикальными волнами и словно тянется тоже. — Все равно я обязан исполнить ваше желание. Но на вашем месте я бы занимался развитием души. Ну, знаете, — он поводит рукой, иллюстрируя высокие материи, — не поиски себя и резервов вселенской эмпатии, а того, что может пригодиться в бою. А может, и не только там, кто знает. Еще и вечный двигатель изобретете, с таким-то запалом. — А вы знаете хорошего учителя? — допытывается Марой. Ноден, думая недолго — какую-никакую планку «хорошего» определив, — уже готов отрицательно мотать головой. — Каждый день вижу в зеркале, — тихо хмыкает Рлим. Холодности при этом в ее тоне не убавляется. — Как бы культуру ветерисов ни терли с Плато, их наследие будет вечно жить в детях Миис. — Чуть помолчав в нерешительности, она поясняет: — Ведь для этого и был создан специальный отряд. Марой инстинктивно запускает ладонь в волосы: что-то в голове как будто щелкнуло с последними словами Рлим. Специальный отряд, который подчиняется лично императору и состоит из потомков самых искусных укротителей душ в Амнисе. Их капитан, приставленный к его временному сожителю и постоянному спутнику. Судом — Сенатом — лично императором — или тем, кто в настоящее время, на затянувшемся пути к могиле, оказывает на него наибольшее влияние. Кто, может быть, особенно заинтересован в том, чтобы Марой усиленно занимался «поисками себя». Или того, что сокрыто в нем с рождения. Он смотрит на зеленую траву, листву, узоры на форме стражей. Зеленый — он все это время был вокруг него. Марой смотрит в глаза Фальмиру — нет, цвет совсем не такой. Крутит в пальцах травинку, волокна растирает до светло-салатового. Пятна ползут по коже, забиваются в жилки. Если это проделки Нозари — Марой явно сорвал куш. — Ваше Высочество? — с зачатками нетерпения зовет Ноден. Марой ловит его взгляд. — Ага, — и с дежурной улыбкой бросает травинку прочь. — Я с радостью воспользуюсь услугами вас обоих.