Искры над водой

«Уничтожить мир куда проще, чем развивать его: для создания условного рая на земле необходимы усилия большинства, а для конца света достаточно инициативы одного человека. Таким человеком стал я — и я этим не горжусь». — Кемисит, «От прошлого ближайшего будущему отдаленному»

— Его Высочество Марой Мортат! Ултар провозглашает имя принца, и десятки глаз впиваются в него, едва он преступает порог зала Сената. Огоньки свечей тянутся к Марою, фитили гнут гибкими ветками — шеями длинными, на конце — язык, — и все глаза опускают в поклоне, ладони вокруг клетей сомкнув, как предписано Знаками. Самого же Мароя настигает то же чувство, которое вело его по красной дорожке тронного зала. Он облизывает губы в легкой лихорадке, дружелюбно кивая по сторонам. Он смутно узнает графов и герцогов, которых встречах на официальной части приемов или замечал в толпе на балах. Имена все еще даются Марою с трудом, поэтому Верховный судья в его бестиарии пока остается «унылым груздем», ректор Академии — «мутным типом с потешным длинным носом», а единственная герцогиня в Сенате — «величавой мадам в синем». Он не очень старается. Стражи покидают зал: лишних ушей в этих стенах нет. Графы занимают места вдоль стен, в то время как герцогов приглашают к столу. Дэсма вежливо приветствует коллег, когда его называют, и садится рядом с отцом. Сразу за ним к столу зовут Яртосса, затем Биатисса, Гирас — и — к общему удивлению — жреца культа Изначального, который, воровато оглядываясь, садится возле императора, старательно на него не глядя. Маркэ, бледный как сама смерть — как никогда — и кислый при этом как обычно, — вяло отсылает протектора. Восседает на высоченном троне с таким видом, точно это не его тощие ноги до пола не достают, а пол не достает до них. По-хозяйски гостей изучает, считает по головам, пока те не смеют глаз на него поднять, наученные тысячелетием под властью Мортатов — их спесью и мнительностью в первую очередь. Створки монументальных дверей смыкаются. — Объявляю… очередное заседание Сената открытым. Все разражаются аплодисментами. — Итак… Сперва хочу поздравить всех вас с началом календарного лета, да. А начнем совет… С того же, с чего начинали и все предыдущие, полагаю… — С отчета о расходах на внутреннюю политику, правильно? — деликатно суфлирует Дарий, шурша стопкой бумаг. — Совершенно верно. Именно с этого… Слушайте, может, кто-нибудь хочет начать первым с какого-то очень важного заявления, а? Хастур тут же, будто команды ждал, встает и мгновенно приковывает внимание всего зала. — Позвольте спросить, Ваше Величество! Изумрудная брошь в вычурной золотой окантовке на груди вторит блеску прищуренных глаз. — Позволяю, — уныло вздыхает Маркэ, заранее неготовый к еще не озвученному вопросу. В этот раз Дарий его поддержать не успел. — По какому поводу к нашему собранию присоединился служитель Храма? Вектор смещается на Серкиора; Дэсма узнает его сразу. Жрец жмет ладонь к груди, словно боится дышать слишком громко, и бегает суетливо темными глазами, совсем так же, как при их первой — и последней до сего момента — встрече. Тогда внезапный знакомый, что затесался в ряды знати, приглашенной на дебют принца, сразу попал под подозрение советника. Однако имя Иерофанта расставило фигуры по местам — и Дэсма свой ход сделал. Хотел бы сейчас и он дыхание задержать, сердце успокоить одним касанием, упрятать душу под складками одежд. Интуиция грозит исподтишка скорой карой: последние годы от визитов жрецов никто добра не ждал. Особенно еретики. Хотя у некоторых из них есть свои гарантии, связанные с тем же Иерофантом Мариеком, легче от этого не становится — становится страшно, и Дэсма, уверенный в своей безопасности холодным рассудком, огоньком души мечется по стенам. Серкиор тем временем поднимается тоже, в свой кристалл вцепившись обеими руками. — У меня и правда есть важное заявление. Как представитель официального культа, как старший жрец Храма, говорить я, разумеется, буду о вере. — О той, что бессмертным огнем горит в вашем сердце, верно? — опять влезает в короткую паузу Хастур. — Да. — И это ее вы пытаетесь там удержать, так судорожно хватаясь за душу? — Что?.. — Прошу вас, покажите нам, что вы так скрываете в вашем нагрудном кармане? — Я не… Не перебивайте меня! Это просто мои записи, чтобы ничего не забыть! Серкиор от волнения краснеет до ушей. Дэсма почти боится, что кристалл под пальцами жреца треснет, когда он откидывает полы пурпурной мантии и демонстрирует блокнот. Хастур манерно цокает языком. — Не забыть проповедь, которую вы читали на собрании еретиков? — Что вы несете? — Тогда предоставьте алиби. — С чего бы я стал что-то прятать и уж тем более показывать вам? — А почему вы так яростно противитесь? Это наводит на мысли, что вам есть, что скрывать. — Вы меня просто провоцируете! — Хастур! — осаживает герцога Маркэ. — Дай ему сказать. Ты еще успеешь выслужиться, — ехидно добавляет он, — когда настанет твоя очередь отчитываться о прошедшем месяце. Вновь грохочет стул, натужно и тяжело, атмосферу нагнетая, точно густые сливки. Из-за стола встает Торн Биатисс. — Ваше Высочество, во имя справедливости… — сипит он из-под усов. Низкий звук его голоса отдается в костях, и кажется, словно он издает его всем своим телом — вибрацией мелкой в топком воздухе. — Как представителю закона в Сенате, гм… Позвольте осмотреть жреца. Я принесу свои извинения, если окажусь неправ, и Его Светлость, уверен, тоже. Просто за ним уже замечали, хм, подозрительные действия… — Какая глупость, — звенит женский голос. Все взоры обращаются к ней — к единственной, кому голос этот может принадлежать, к единственной женщине в Сенате. Киран Гирас оправляет подол платья, что зацепился за ручку кресла, властным жестом, и шелковая ткань покорно опадает к ее ногам. — Позорнейшая глупость — заявляться в самый центр империи с еретической меткой на клети. Секундная тишина — и зал полнится возмущенными вздохами, гневными криками, шелестом, шепотом и верным предвестьем опасности. — Нет, поймите, меня зас… я не!.. Серкиор едва на ногах держится, громко, нервно дыша, ковыряя стенки сосуда, где нацарапан неровный символ. Круг, пересеченный тремя чертами, что сходятся в центре. Он виден там, где в черных кольцах клетей рыжеет плешь. Кристалл прыгает из потных ладоней и на цепи безвольно виснет, стукаясь о лихорадочно вздымающуюся грудь. — Показывайте! — хрипло гремит Биатисс. Маркэ тянет раскрытую ладонь. Серкиор снимает цепь через голову, в звеньях ее остаются пряди каштановых волос, когда он дергает нить — та путается — сачком для бабочки — прутьями клетки, и на глазах от боли выступают слезы. Камешек бросают на центр стола. Сенаторы припадают к добыче, чужую душу взглядами пожирают, но тронуть не смеют: не то мельницы опасаются, не то боятся заразиться чем пострашней. — У меня есть оправдание! — Ересь, — провозглашает Хастур, — пустила в Амнисе корни. Даже официальный культ — наместники Мормо на Плато, хранители Знаков, его учения! — пал жертвой этой губительной болезни. Она разъедает империю изнутри, совращает чистые души! Эта зараза ставит под сомнение не один лишь статус нашего создателя, но и власть его наследников. Никто не пытается остановить Второго советника на этот раз, и сам Маркэ, выпучив янтарные глаза, подает неосознанно пример всем остальным. Марой, не обличая своего присутствия — точно непричастный совсем, — лучится нездоровым любопытством. Киран опускает подбородок на сцепленные пальцы, уперев локти в стол, пока Торн осмысляет ценность своего титула, а Дарий упорно не поднимает взгляда от зеркал. Дэсма полностью поглощен эмблемой Первоначала на кристалле жреца. Серкиор дрейфует на грани срыва — душа, отнятая от тела, бешено пульсирует. Лоб, теперь мертвенно-бледный, кроет испарина, когда звучит очередной громкий тезис: — И вот эта хворь уже впивается в главный культ империи. — Это не!.. — Значит ли это, — повышает голос Хастур, — что… — Я прибыл в столицу по поручению!.. Последние слова его тонут в грохоте. Стол от удара заходится рябью, а кристалл в самом центре делает пару робких кувырков в сторону хозяина, после в ужасе замерев. Хастур медленно поднимает ладонь, встряхивает садящие пальцы, рукав степенно отворачивает. — Я не договорил, — любезно сообщает он. — Знайте свое место, старший жрец. — Вы!.. — Значит ли это, — продолжает Хастур, когда Серкиора останавливает Торн, — что император, который так набожно чтит Знаки и церковь, тоже обратился в ересь? Спокойствие! Как и все вы, я уверен, что это невозможно. Выходит, проблема в самой церкви и ереси в ней? Что следует очистить — трон или храм? Хастур оборачивается к Маркэ, ожидая императорского вердикта. И справедливо полагая, что тот не совсем уловил суть вопроса. — Тр… Храм, — неуверенно отвечает за всех Маркэ. — Храм, — согласно вторят сенаторы. Красноречивый оратор молчит выжидающе, дергает из-за ворота Серкиора записную книжку, листает пару страниц и тоже бросает на стол. — Храм? — тихо повторяет Дэсма. Он теребит в ухе черный гвоздик, пока запретная метка на сетчатке жжется и вертится следом. Метка — совсем такая же, какая иссекла его собственные заметки, много лет назад, когда сам он искал главу культа. Метка, которой никогда не клеймили еретиков и уж тем более не царапали на душах. Ноги отнимает тревога, и Дэсма при всем желании не мог бы из-за стола встать и заявить об очередном ложном свидетельстве, защитить чужую честь, подставить Второго советника, выдать его подлецом. А себя — поразительным знатоком запретных обрядов. Да, желания у него, конечно, нет. Он только замечает, что на заседании нет Нозари — лишь запах ядреных отваров, похожий бывает в Святилище после того, как там бывает ересиарх, — как вдруг чувствует на себе острый взгляд. Киран быстро отводит глаза. — Так к чему все это? — будто не выдерживает она молчания Хастура. Тот кивает, переняв инициативу. — Все эти справедливые соображения ведут нас к важному выводу. Не волнуйтесь, я не собираюсь клеветать на невинных без всяких доказательств. Мне и не придется — ведь самое главное доказательство стоит прямо перед нами, — показывает он острия клыков. Кончики его пальцев соединяются. — Но мне хотелось бы узнать ваши версии — услышать вашу правду. Что скажете, господин Волнагсс? Дэсма от неожиданности вскакивает на ноги, ощущая стыдную дрожь в коленях. Ноги все-таки работают исправно, пускай служат не ему. Воздух в зале ножом резать можно — так замесились сливки напряжения. Источник его — он сам: вставать Знаками велено только в том случае, если вопрос задан императором, но сядь он сейчас, когда зеркалу под ним впору трещиной разойтись — так скрежетал двинутый стул, — будет выглядеть куда глупее. Впрочем, не всяко лучше, чем стоять теперь молча. Пожалуй, иногда ему следует думать чуть меньше. Серкиор пялится на него недобро, и Дэсма заставляет себя не сводить глаз с Хастура. Лед хлещет зелень; если первый все усилия прикладывает, чтоб не растечься талыми снегами, второй вьюнком шипастым тянется на уровне инстинктов, врожденной привычкой, естественной манерой. Дэсма из пут не лезет: и в легких распускаются цветы. Он прочищает горло. — Если необходимо очистить Храм, — со всей уверенностью говорит он, — то самый очевидный способ сделать это — сместить Иерофанта со старшими жрецами и назначить новых от имени Мортатов. Но в голову приходит и множество других вариантов, к примеру, можно расформировать культ и передать полное руководство Храмом в руки императора, так, чтобы не допустить больше самоуправства жрецов. Речь советника не вызывает даже перешептываний. Дэсма, прямой, как струна, в ожидании реакции немного мешкая, опускается на свое место. — Очень интересное мнение. Однако спрашивал я не вас, — скалится Хастур, гуляя по очень тонкой грани между «вежливым» и «Ноденом». — Так что же скажет Первый советник? Дэсма закрывает лицо руками. Переносицу массирует и не хочет жить. Надо было садиться молча. — У меня нет версий, — качает головой Дарий, — давайте к делу. Пожалуйста. — Конечно, закроем глаза на мою маленькую вольность. Извините, господин старший жрец, что перебил вас ранее, — вдруг сменяет Хастур кнут на пряник, пряча то, что поопасней, за спиной, — но что же все-таки привело вас в столицу? Зеленые лозы — шипами ядовитыми усыпаны — по рукам куют жертву и по ногам; так болотная тина вяжет в сети утопленника еще до того, как из его легких выйдет весь кислород. Серкиор — свежий труп, который из реки стащили: такие у него под глазами синяки сочные, и вены выпирают, и волосы темные на фоне бледной кожи — еще темней, словно мокрые. Он и правда весь взмок. — Меня привело поручение… Его Преосвященства, Иерофанта культа Изначального. — Мариека. — Да. Я должен был… — И что же он вам поручил? — невозмутимо перебивает Хастур. Жрец совсем сбит с толку; в его сетях рыболовных сплошные дыры, латать плеши сюжета ему придется заточкой; чувствует подвох, но не ловит сути. Он начинает заново: — Я должен был проникнуть в секту. Хастур театрально хмыкает. — Нелепая ложь того, кто в эту секту посвящен полжизни. Ах, разумеется, сначала надо замочить ноги, чтобы поймать акул, да? Серкиор хочет ответить, но лишь бросает удочку, хмуря брови. В Амнисе нет морей — и вся вода на Плато пресная. — Что такое… акул? — А, ну… — Хастур слегка теряется. — Неважно. Дряхлые заветы Иных. В любом случае! К сожалению, преступное прошлое господина старшего жреца оказалось раскрыто императорским информатором, а по совместительству — его подельником. Дэсма пальцами давит на виски, пока в глазах не вспыхивают искры — мысли-идеи-догадки затмевают сумбурный самосуд. Не похоже, что слова советника имеют к нему отношение: он не упустил бы шанса столь изящно подставить наследника заклятого соперника. Может ли под информатором подразумеваться сам Хастур? Если не он, то кто может быть приближен к императору или Иерофанту и, допустим, при этом состоять в культе Первоначала? Знает ли его Дэсма? Не поставит ли он под удар свою репутацию, если спросит об этом прямо? Может ли он… дать правдивые показания в пользу новобранца, которого на его глазах освятили трижды рассеченным кругом? — Стоящий перед вами человек, порочащий одним своим существованием священную веру, оказывается… Но что бы ни решил Дэсма, жрец его опережает. — Нет, какое еще преступное прошлое?! — взрывается Серкиор, готовый и дальше рвать волосы. Ладони он роняет на стол — что, к его горести, не оказывает на сенаторов такого же эффекта, как аналогичный жест обвинителя. — Где факты? Откуда она у вас? Что за информатор? — бушует жрец, но получает лишь имя. — Хулу, — просто говорит Хастур, и оба знают, что это не ответ на вопрос. Это угроза. Серкиор падает на колени. — Вы не… нет. Она ни при чем! Она просто купила вина… Послушайте, вот как все было: Его Преосвященство поручил мне отыскать секту, выяснить, что затевают еретики, проложить дорогу инквизитору, только и всего, а этот символ я вырезал са… Нет, то есть, не поймите неправильно. Мне было так велено! Я прочитал, что первоначальщики узнают сообщников по символам на душах, которые легко выставить за трещины!.. Дэсма в замешательстве косится на жреца, который зачем-то принялся самозабвенно врать, и размышляет, стоит ли подать ему знак прекращать закапывать себя глубже. — Они не делают так уже много лет, — мягко возражает Хастур. — Поэтому мы и не можем их отыскать. Дэсму мигом осеняет: разумеется, вот как он мог подать свои знания, чтобы не выглядеть подозрительным! Надежда на оправдание жреца колет его в сердце, однако Хастур новым выводом разбивает их вдребезги: — Это лишь доказывает то, как давно вы состоите в культе. Может, лучше расскажете, как вы, еретики, опознаете друг друга теперь? Это может скосить вам срок. — Я ничего не знаю, я же говорю!.. — Очень жаль, — грустно кивает тот. — Хулу здесь никак не замешана, — повторяет Серкиор, — она даже не знает ничего, совсем ничего, и… — Как любопытно, — замечают в ответ спокойно, и жрец краснеет снова, не сразу обретая дар речи. — Вы яростно защищаете свою пособницу, при этом ни слова не говоря о верности Мормо, хм? — Да как же вы… Хотите знать, кто на самом деле мой информатор? Тогда знайте, — его глаза бешено сверкнули, заражая злой паникой, — он сейчас находится здесь! И это… — Я, — громко оборвал его Хастур, — могу поручиться за каждого, кто сидит за этим столом. Если у вас осталась гордость… — Это!.. — Даже не смейте! — Дэсма Волнагсс! В зале — тишина. Дэсма едва не сползает на зеркала, но ловит себя за локотки кресла. Дарий отдергивает от него руку, когда он подскакивает обратно. В глубине души он давно готовился к этому моменту. — Позвольте мне… — Лжесвидетельство. Дэсма таращится на Хастура. Советник, опять все внимание Сената воруя, надевает маску строгого спокойствия. Роскошные кудри — подвески бесчисленные, изумруд в заколке, золотые нити по рукавам — вся его фигура — слепит не драгоценной статуэткой, какой он привык выступать в свете, а занесенным топором. Только вот шея в колодках почему-то принадлежит не Дэсме. Но чья голова окажется в корзине? — Когда вы посещали собрание? — обращается Второй советник к Серкиору, даже не глядя на сына Первого. Возвышается, роняет глубокую тень, заземляет атаки несчастного жреца, на себя принимая урон. — Вечером позапрошлого дня… И там же был Его Светлость! — Я ручаюсь за господина Волнагсса. Тот вечер мы провели вместе. — Советник держит паузу. — Его Светлость встретился мне еще до заката, когда возвращался из дворца, и проводил меня до аптеки, а затем мы покинули внутренние стены столицы. Мир вокруг Дэсмы плывет. Или это он опять сползает под стол. На плече он чувствует ладонь Дария. — У меня… у меня есть доказательства! — тараторит ошарашенный Серкиор. — Его Преосвященство дал мне его портрет… Я сейчас… Он суетливо отстегивает плащ, путаясь в петлицах и чуть не выкрутив мизинец из сустава, роется по внутренним карманам; потом, краснея, осознает, что его блокнот уже давно швырнул на стол Хастур; хватает свои записи, листает, листает дальше, трясет страницы, за корешок держа, обливается ледяным потом — и ничего не находит. — Как же так… — Все-таки лжесвидетельство, — холодно заключает Хастур. — Против великого герцога. Будущего Первого советника, — смакует он чужие титулы, не то на себя меряя, не то упиваясь страхом бедняги. Дэсма вспоминает о том, что еще недавно он обозвал его «лишь родственником знатного придворного». — Что ж. Вас ждет законная кара, — мило напоминает герцог под конец. — Насколько вы помните, за лжесвидетельство, — ему очень нравится это слово, — у нас в столице принято подвешивать преступника на столбе. И предавать огню. — Что-то заставляет его запнуться. Так гениальные канатоходцы порой теряют равновесие — и снова возвращаются в строй. — По расчетам ученого совета, приговоренный горит еще около двадцати минут, прежде чем умереть от боли… — Подобные вопросы подлежат рассмотрению на Верховном суде, — наконец выдает Дэсма, решив — где кончается жалость — и принципы начинаются — хотя бы попытаться. Жрец рывком поднимает голову. — Я так-то повыше Верховного суда буду, — вяло бурчит Маркэ, отмахиваясь от герцога, как от назойливого дитя. — И Биатисс на месте, что ж еще надо… Так, Его Величество думает, ясно? Серкиор встречает взгляд льдисто-голубых глаз и светится узнаванием, сменив образ с обличителя изменника на старого товарища. Он умоляюще в душу смотрит, на поддержку надеясь, уповая на правду — на истину. Ту самую истину, черным пламенем объятую и заточенную в самой глубокой темнице Амниса, ту самую истину, что вырвется на свет волею ересиарха культа Первоначала. Но Дэсма отворачивается, как будто с головой погружен в мысли — как будто с ним не знаком. Как будто ничего не может сделать. И так, окончательно отчаявшись, Серкиор вновь клонится к полу. Он наконец догадывается, откуда у Мариека портрет младшего Волнагсса. Догадывается, как здесь замешана Хулу. Догадывается, что угодил в ловушку еще тогда, когда ступил за порог Храма. — Хастур, — снова подает голос Маркэ, — ты говорил что-то про выводы, про очистку трона… Я все в толк не возьму, объясняй давай. — Я рассчитывал на вашу изумительную память, Ваше Величество! — любезно кланяется тот. — Я буду с вами откровенен. Все мы наизусть знаем Знаки и помним порядок назначения Иерофанта: им становится второй сын побочной ветви Мортатов. А значит, в случае отсутствия непосредственного преемника он может претендовать на трон, я ведь не ошибаюсь? — Верно, однако у меня теперь есть кронпринц. — Именно! В противном случае эта высокая должность перешла бы именно Мариеку. Зачем, по-вашему, ему поддерживать еретический культ в такое время? — Покушение, — откликается Гирас много раньше, чем успевает осознать это сам император. — Через людей, которым он доверяет больше всего, он собирался устранить эту помеху. Идея в этом? Помеха, носящая имя Мароя, не выдает ни вздохом, что речь идет о ней. — Так и есть. Но будем ли мы учитывать его кандидатуру теперь, в случае, если список наследников вновь опустеет? В зале царит гул, слышится скрип перьев да шорох листов. Маркэ подзывает Ултара, что-то шепчет протектору на ухо, после чего тот забирает со стола душу, вздергивает обессиленного Серкиора на ноги и уводит его прочь. — Хитро, — бормочет под нос Дэсма, подразумевая отнюдь не Иерофанта. Он провожает жреца мрачным взглядом в прощальном акте сочувствия. — Да, — слышит он тихий голос отца, который вдруг склонился к нему, — однако… — Дарий в тревоге поджимает губы. — Кое-что не сходится, — стучит он кончиком пера по свитку, где чернеют ветвистые разводы. — Кроме того… Можешь себе представить, чтобы Хастуром руководила безраздельная преданность? Ладно императору, но вере? Хастуром, верным одной только личной выгоде? Просидевшим несколько лет в Храме? Дэсме хочется смеяться ему в лицо. Он только едко фыркает, глядя в грязный лист. — Ты начинаешь понимать, да? — Если я ошибался на твой счет… — Ты ошибался, отец, — говорит Дэсма. — Однозначно ошибался. В темных глазах Дария плещется бескрайняя усталость напополам с горечью — и самая капелька раскаяния. — А теперь, — провозглашает Хастур, хлопнув в ладони, — подвергнем рассмотрению записи старшего жреца для составления полной картины его грехопадения. Кажется, вы хотите начать? — гнет он одну бровь, уверенно кивая Дэсме. — Лучше бы вам позаботиться о праведности вашего наследника, — огрызается тот — и почти физически ощущает молчаливое возмущение отца. Прогресс сведен на ноль — его как не бывало. Что-то ушло в минус. — О, не волнуйтесь. Наши с сыном отношения с самого детства строились на взаимном доверии и понимании… господин Волнагсс. — Хастур выделяет его фамилию глубокими нотами. — Я в нем не сомневаюсь.

***

Фальмир тем временем сомневается в самом факте своего существования — настолько мутнеет перед глазами золоченый вид — и сознание готов терять. В самом деле, он не откажется по доброй воле от такого развития событий, где мог бы хоть на миг выставить себя жертвой. — Он отравлен, — констатирует Лаон. Герцог мягко накрывает ладонью чашку Селин, которую та как раз оторвала от стола. Молочный шоколад густеет до темного, очень горького темного шоколада. Фальмир звучно выдыхает — на грани между скулежом и рыком, — пока икры шпарит холодом. Страх режет сухожилия, почти на колени ставя, но он не двигается, точно впаянный в лед. Нужно что-то сделать. Сказать что-то в свое оправдание, довершить скорей начатое — что-нибудь. Он уже собирается своим единственным оружием — чайной ложечкой — вскрывать вены, пусть и не знает пока, кому именно — и насколько это возможно, — когда за спиной слышит шаги. Торопливые шаги очень большого количества ног. Двери в коридор распахиваются настежь. — О, Фаль, — чуть светлеет Марой; за секунду до того, как рухнуть на колени и захлебнуться кровью. — Р-рой! Голос Фальмира ломается тонко, и лед битый колет ступни на каждом шагу. Принц тяжело падает на локти, надрывно хрипя. Его спина гнется, как тетива оттянутая, когда он сплевывает на зеркала. Глубокий, надсадный, сорванный — страшный кашель колотит все тело, что ежится нескладной заводной игрушкой. — Идиот! — рявкает Дэсма, подскочив к нему быстрее всех. — Так вот чего ты молчал все заседание! Марой едва дышит, по его челюсти, по шее, по ключицам, как по речным порогам, стекает темно-алая кровь. На контрасте губы, искаженные оскалом, кажутся почти синими. Воды Амы по весне — тревожный цвет. — Черт, — принц поднимает голову, силится источник звука найти невидящими глазами, — я ж почти все прослушал… Мощный рывок опустошает легкие: Дэсма хватает его поперек живота, вторую руку пускает под согнутыми ногами и резко поднимает в воздух. — Не разговаривай, — рычит он ему в волосы, а тот упрямо сипит: — С тобой или?.. Расписной потолок, отраженный полом, снова красится рубином, тушуясь до яшмы; так по воде идут круги. Марой клонится вниз, плюет кровяной сгусток и вновь никнет к плечу Дэсмы. Тот сердито сопит, на провокации больше не ведется, ведь знает: если Марой придумает, что ответить, — его под страхом смерти не заткнуть, он ответит обязательно. Дэсма лишь удобней его обнимает, роняя парадный плащ, и бросается к тем дверям, из которых только что вышел. — Нозари у себя? — на бегу бросает он Ултару. — Наверное, он… — Куда? — Направо, по лестнице вниз. — Яртосса задержите! Младшего! Ореолы свечей на стенах сменяют друг друга так быстро, будто фонари уличные несутся мимо скорого экипажа. Горизонталь смещается по вертикали вниз, Мароя трясет на ступеньках, на поворотах сердце с легкими тасуются колодой карт в руках плута-фокусника, а цепочка с душой на шее тянется петлей. Белая плеть косы хлещет по лодыжкам. — Стой, — давит принц из содранного горла. — Нет, вынеси меня на улицу… Дэс! Еще ступенька — и я помру, — сообщает он доверительно. — Ну все… — Эй-эй, хорошо! О бездна, только попробуй! Так ты точно мои планы порушишь! — Заранее поздравляю с коронацией… — Марой! — визжит панически Дэсма и летит по ступенькам уже в обратном направлении. Нога четырежды почти скользит с самого края. Грохот в ушах опережает дробь каблуков лишь чуть-чуть — на полшага мчится впереди. За спиной по полу мерзко хлюпает кровь. — Я пошутил, — делится принц и закрывает глаза. Когда Дэсма, запыхавшись, пересекает двор, как раз мимо фонтана — вода цветет ряской, — уличная сырость влажно целует в щеку и велит не сводить беднягу в могилу вместе с собой. А когда Мароя опускают на землю — вдоль ребер — ладони росчерком спрятанного в рукаве кинжала, — то удавка распускается тонкой веточкой — венком неумелым из полевых цветов, невинно и безболезненно. Трава мнется под тяжестью тела и ощущается реальной до волшебного, словно никогда такой не была. Руки зеленью щекочет там, где сходятся нежно-розовые линии. Тропинка складок, от браслетов и до колец; где-то там отмечена перпендикуляром смерть. Марой запускает в траву пальцы, дергает слегка, на пробу. — А теперь копай яму. — Марой, — стонет Дэсма, чуть не срываясь на жалобный вой, и рядом сползает по стене. От усталости голова кружится даже больше, чем просто болит. Чувство беспомощности сносит тайфуном, в щепки мнет плотину, которая стойко терпела волны паники во время беготни по дворцу. Беготни с умирающим наследником императора на руках, когда тот решил вдруг выплюнуть свое сердце ему под ноги. Какая ирония. — Марой, ты меня… — Ослепительная вспышка чужого хохота. — Да что?! — Ты так смешно!.. — сгибаясь пополам от сиплого смеха, принц упирается лбом ему в колено и тут же голову запрокидывает в приступе хохота. — Ты, ох, — кашляет глухо, трет глаза рукавом — тот насквозь пропитан и грязной палитрой пестрит, — ты так смешно сейчас выглядел! Голова кружиться перестает, да и болит как будто чуть меньше. Когда принц качается снова, Дэсма выставляет ногу так, чтобы ткнуть ему косточкой в нос. Сложно определить наверняка, правда ли это так насмешило Мароя или же он пытается разрядить обстановку. Дэсма готов верить, что проблема именно в нем: чужие эмоции нередко становятся для него загадкой похлеще арифметики, а собственные — тем еще ящиком Пандоры. Однако то, как быстро после этих всплесков Марой вновь окунается в мирную непричастность и каким спокойным становится его взгляд, вызывает у него гнетущее ощущение несоответствия даже на уровне банальной логики. Сама логика, безусловно, не чужда Марою. Только вот подчиняться ее законам он упорно не желает. Хрестоматийного алгоритма для решения такой задачи советник не знает — а потому рукой неверной заносит его в исключения. — С какой стороны… — Со всех. — Лоб Мароя рассекает алая полоса — свежая отметина, недавняя попытка промокнуть слезы. Дэсма смотрит на него со смесью стылого разочарования и очарованной усталости, подобрать ключа уже не пытается. — Ты как будто серьезно готовился меня хоронить. — Это несмешно, — противятся безнадежно в ответ. — Если ты думаешь, что я хочу твоей смерти, то ты глубоко ошибаешься. — Я немножко тронут, — признает принц. Улыбки у него как-то больше не складываются, хотя он честно старается. Советник со вздохом закатывает глаза, но откинуться на себя все-таки позволяет, словно отчаялся бороться с прихотями своего господина. Стыд — теплый падевый мед — топит легкие, и Марой сглатывает. Принц действительно ожил: лицо обрело естественный цвет, правда, с алыми разводами там, где их быть не должно. Крылья носа щекочут бурые чешуйки. Он выглядит как вампир, который неаккуратно обошелся с ужином. Дэсме хочется макнуть его лицом в фонтан, но он только брезгливо швыряет ему свой платок. — Эта штука… я не помню, как она называется. В общем, прости, что испачкал тебе… — Примерно все, — сухо заканчивает за него Дэсма. По его груди ползут кровавые паутинки, уже успевшие подсохнуть, а там, где Марой в обмороке тискал ткань, она топорщится, как рваная рана. Как будто пуля со спины прошла насквозь, хотя кажется, что пробурили лоб. — А эта штука называется кафтан. — И за него прости, — соглашается тот. Дэсма зачем-то представляет, каково это: тяжесть холодного тела на руках — его холодного тела. Уже не синие, а белые-белые губы, бескровные, сухие. Влажная одежда, безвольно повисшие руки. Разжатые пальцы на грязном шелке — и вовсе не том, каким заправляют постель. Он такой нескладный, подросток на пике роста, длинноногий и гибкий; нести в объятьях такое тело пусть и легко, однако неудобно, даже когда оно не обвивает тебя за плечи и не хватает истерично за грудь, грозясь утащить к звездам. Можно сказать, ему еще повезло. А потом приходит оно — кошками со спины, их Нозари выхаживает и чешет порой за ухом, — и скребет по спине: осознание — ему ведь представлять не надо. Давно забытым голосом шепчет — громким, озорным. Щекочет могильным холодом шею. Дэсма ежится, надеясь, что Марой его не слышит — и не заметил. Это не та история, которую он ему расскажет. Из-за горизонта сочится закат, плавленым золотом набухает по чернично-бордовому, с розовыми подтеками, точно небо тоже кто-то решил застрелить, лишь бы разогнать над дворцом опостылевшие тучи. Или просто горло взрезал. Солнце на нем — смертельное ранение, заоблачное горнило, оно вскипает каждый день за минуты до того, как мир погрузить во мрак — и явить ему грани Ромба. Марой, залитый с ног до головы кровью уже не своей, но закатной, ловит последние лучи янтарной радужкой, шмыгает носом. — Не шмыгай носом. — Не могу, течет же. — Я не понимаю, может, укрепить клеть? Добавить прутьев? Что с тобой такое? — внезапно разражается Дэсма мыслями вслух. — Твоя сила как будто тебя изнутри убивает. Как будто хочет заставить легкие отхаркнуть, я не знаю. — Если верить ощущениям, все ровно наоборот… — Марой пожимает плечом. — К тому же раньше, до того, как мою душу сковали клетью, настолько плохо мне никогда не бывало. Я заметил, что кашель усиливается в стенах дворца, — усмехается криво, болтает словно не о себе, — похоже, Дэс, мое тело очень не хочет надевать корону. Вдруг она мне не пойдет. — Задумчиво роняет коленку к чужому бедру. Дэсма не видит его лица. — А может, это просто время… — Я все еще не могу гарантировать, что ты не какой-нибудь камбион, которого Ама давит со своей территории, как прыщ или занозу. — Во-первых, ты только что сравнил меня с прыщом, — загибает пальцы принц, опуская следом вторую коленку, — во-вторых, камби-кто? — Камбион, — хмуро повторяет советник. — Отродье инкуба и человека… Что это за взгляд? — Это сейчас было обвинение императорской семьи в якшаниях с демонами? — Я делаю выводы из твоего поведения, — ворчит Дэсма и щипает Мароя за бок, — сам виноват! Принц дергается от щекотки и разливается звонким хихиканьем. — А другие варианты, кроме обвинения меня во всех грехах, ты не рассматривал? — Есть у меня еще одна теория. Но я не хочу проверять ее на тебе, пока ты в таком состоянии. — Предсмертном? Может быть слишком поздно, — зловеще сипит принц, скрючив пальцы вокруг кристалла, что неровно горит под сердцем. Дэсма уже не справляется с хранением вида серьезного взрослого и вымученно трет переносицу. — Клянусь Махром, Твое Высочество, в следующий раз я тебя сам добью. — Звучит как государственная измена, — заговорщицки подмигивает тот, — я в деле. — Значит, мне все же придется оклеветать тебя как шпиона-сектанта. Некоторое время они молчат, пока темное золото заката стекает по их фигурам обратно за горизонт. Дэсма силится обмозговать догадку: если бы Марой не сдержал кашель и сорвал бы заседание Сената, судьба Серкиора повернула бы совсем в другую сторону. Но его собственная? Всего-то пришлось бы волочить принца по дворцу на пару лестниц дольше. Проще было бы кинуть в окно. Он все равно привык. Марой думает об этом тоже — и трагично шмыгает по жрецу носом. — А, точно, про эту секту! Я ж почти все прослушал…