Искры над водой

Когда веревка надрывно скрипит под пальцами, Марой почти верит, что исчерпал свой запас удачи. А когда благополучно валится за подоконник, он не сомневается, что не способен исчерпать его в принципе. Странный день выдался, долгий, насыщенный и, пожалуй, интересный. Принцу вновь довелось влезть в шкуру того, кто раньше занимал его тело. Того, чье короткое имя ограничилось всего тремя буквами, кто не носил узкие воротники и не пил чай с мороженым в четыре часа — по расписанию. Вместо этого он успел выбраться из дома через окно, посетить трущобную булочную, глянуть на подготовку к турниру, проверить старые тайники, покормить знакомых кошек, даже от нападения отбиться, а затем и познакомиться с трупом. Правда, аудиенция с императором Амниса несколько выбивается из привычного списка дел на день. Марой утирает рукавом кровавую дорожку, что вновь рисуется над верхней губой, и чухается слишком поздно; он все никак не освоится с этикетом, даром что по карманам распихал три носовых платка. В его прошлой жизни единственным способом отмыться от крови был дождь, но даже он в последнее время не кажет носа в родные места. Напоследок Марой закрывает окно: звезд сквозь мрачную дымку уже не видно. Голое полотно сереет пугающе, словно Первородный Ромб вдруг угас навсегда. Сомкнул облачные веки и закрыл свой всевидящий глаз, отказываясь наблюдать за спектаклем, что разыграли смертные на умирающей земле. Или вовсе умер первым. Марой, быть может, испытал бы тревогу, если б не проверил сегодня сам, что у Святилища созвездие Мормо еще разглядеть нетрудно. Постель встречает принца объятьями мягчайшего пуха, и даже ради соответствия прежнему образу он ни за что не променяет их на пол. Голова уходит в подушку так глубоко, что та закрывает уши, все звуки глуша. Казалось бы, усталость должна взять свое да блудного сироту утопить во снах по самую рыжую макушку. Однако в полуночной тишине мысли, которые ждали весь день у границы сознания, пускаются в атаку на разум, что потерял вдруг бдительность. А с ними прошлое — хрипло хихикает из угла седой еретик — топчет по стенам, капает с потолка и тянется придушить во сне гибкими лентами времени. Сегодня его попытки вернуться в детство не ограничились короткой прогулкой по Трущобам. Он заглянул в то время, когда у него еще была мать. «Я помню ее, — сказал Маркэ, царапая ногтем вязь их общей фамилии, — она ушла в Храм сразу после дебюта: оказалась психически нестабильна. Не наш вариант». «А она?» «Умерла за два года до твоего рождения, если мы правильно установили его примерную дату, — постучал он пальцем. — Ее смерть обнародовали не сразу по определенным… политическим причинам. Тоже не подходит». «А эта?» «Мари… — Что-то в его голосе выдало близость большую, чем на свитке с родословным древом. Янтарные глаза потемнели. — Нет, она покончила с собой, не успела родить. Это все?» Маркэ нетерпеливо подался вперед, упер локти в колени, шумно вздохнул, давая понять, что какой-то там родич варварски отвлекает его от сеанса безделья. На Мароя пахнуло столь дикой смесью всевозможных трав, что он невольно задумался: раз император за столько лет употребил такой объем лекарств, нельзя ли обрести бессмертие, если его просто съесть? Затем он решил, что в таком случае Маркэ давно следовало слопать Нозари. А потом подумал, как бы ему самому в давней привычке питаться чем попало не зайти слишком далеко. Очень вежливо — зачем-то, будто бы в раскаяние — Маркэ за долгую паузу явно начал что-то подозревать, — Марой заметил, что они еще не рассмотрели мужчин. «В то время их оставалось только двое. Своего отца я знаю, он не был способен на это, а его брат, скажем… разделял мои предпочтения». «Мальчики?» — уточнил с откровенной иронией принц. «Молодые мужчины! — капризно скривился Маркэ, на что Марой смешливо закатил глаза. — Но я, сам ведь слышал… — Он не то хвастался, не то извинялся. — Распустил гарем…» Марою не удалось однозначно определить его намек, а потому он благоразумно сделал вид, что эта тема его ничуть не трогает. «Это не значит, что он не мог иметь детей. Как и вы, Ваше Величество». «Он, кстати, как раз не мог. Поэтому не особо претендовал на трон…» «Тогда инцест?» «Слушай, — одернул его Маркэ, — да какая разница? Если ты боишься за легитимность своего титула — будь спокоен, для подтверждения родства с Мортатами тебе с лихвой хватает черного пламени в душе. Зачем так заморачиваться?» «Я хочу знать, Маркэ, — тихо произнес принц. Луна на секунду бросила в покои косой взгляд — и тени на его лице сгустились до чернил, — но быстро скрылась обратно. — То есть, эм, Ваше Величество». «Ну, предел моих возможностей — выписать тебе пропуск в Архивы, но едва ли ты найдешь там больше того, что уже накопал у Яртосса». «Так или иначе вы немало помогли, — улыбнулся тогда Марой, отведя глаза от показавшейся из-под шелка ключицы, — а этим поможете еще больше». Сейчас же тени улыбаются ему в ответ — напоминая о его беспомощности. Он много думал об этом и раньше: пока шатался — на пороге обморока — совсем без головы — среди хилых стен, что по затылку плюют кирпичами; когда прыгал из пастей битых окон, когда раз за разом — увлеченно — болезненно — выписывал теплой кровью одно и то же имя. Он поднимает над постелью руку и пальцем ведет по воздуху косые буквы. Они плывут по потолку кроваво-красным. Он думал даже, что не было у него никакой матери. Что, может, ему она и не нужна. Что, может, он жив еще лишь потому, что не был нужен ей. Теперь он будто открыл для себя свою историю, корни — на глубине разрытых могил, — как будто у него вдруг появилась настоящая — огромная — семья. В учебниках отрисованная и вывешенная по стенам, но семья — или чужая память о ней, бурлящей в его крови — как оказалось, голубой. В его душе — как оказалось, черной. Вместе с ней жизнь обросла новыми гранями. Учеба, танцы, горячая ванна по вечерам, тяжелые мысли о будущем и забвенье прошлого, блеск золота и ядовитый шепот за спиной. Марой трет глаза ребром ладони. Там, где люди умирают от голода чаще, чем от этого самого яда, редко приходится голову ломать над истинным смыслом вычурных слов или на лице искать узкие щелочки в маске. Можно смеяться, когда тебе весело, кричать, если страшно, и плакать, если хочешь, если губы вдруг стали солеными, ребра впились в сердце, а ноги подкашиваются и роняют в грязь. Никто не обратит внимания. Разве что уязвимостью воспользуется и добьет. Высокие материи отходят на третий план, когда первым на очереди стоит вопрос выживания. Марой даже немного ждет хоть одного покушения, которых наобещал ему Хастур. Из чистого любопытства. Или от жуткой потерянности. Все-таки когда висок щекочут револьвером — лезвие по венам бежит, — решимость действовать множится сразу. Каково это — на грани смерти оказаться, когда бороться за жизнь тебе не было никогда нужды? Каково это — когда твои похороны становятся социально значимым событием? И что об этом могла рассказать его мать? Да, если он все-таки узнает ее имя, она вряд ли ответит на сотню его вопросов, по голове потреплет да чмокнет в лоб. Но прояснить некоторые детали прошлого и варианты развития будущего ей, возможно, удастся; для этого не придется рта раскрывать — и быть живой. Поэтому до правды Марой доберется. А еще — потому, что до сих пор не верит в то, что с ним творится. Не знает, что дальше делать. Более того — чего хочет. И слишком многого не понимает. «Его Величество верно говорит, — подал голос Итавва по пути в поместье. Макушки сосен смыкались над тремя всадниками, а кони обоих протекторов по бокам от принца сонно качали хвостами, перейдя на неспешную рысь. — Не всякое ученье — свет». Азатар на его внезапную высокопарность рассмеялся. «Ну, хочется ребенку кругозор расширить, чего ты выпендриваешься? — И спешно обратился к Марою. — Без обид, Ваше Высочество!» Принц вежливо молчал, храня дружелюбный вид. «Тебе лишь бы кипиш какой-нибудь заварить, — огрызнулся Итавва. — Мы все сейчас не в том положении, чтобы топтаться на тонком льду». «А если это как-то поможет с мельницей?» — вдруг предложил принц. Азатар задумчиво почесал затылок и наконец изрек: «Знаете, я думаю, стоит взглянуть на ситуацию шире… В смысле, смотрите, ваша душа явно необычная даже по мортатским меркам, скорее всего, в ней намешаны еще какие-то корни. Или магия… — Здесь Итавва с показательным скепсисом фыркнул, но сразу осекся при взгляде на принца. — Ветерская там или еще какая». «Я вот заметил, — хихикнул Марой от догадки, — что у Мортатов на роду написано любить ветерисов нездоровой любовью». «Ага, а потом издавать закон их ненавидеть», — резко вставил Итавва. «Не было такого», — возразил с удивлением Азатар, и тот отмахнулся. «Негласный». Марой любопытно покосился на стража, но тот явно не был расположен к пространным беседам. «Успеется», — решил про себя принц. Время идет. С ним каждое завтра вносит ясность, по крупицам создает образ того, кто должен быть на его месте, по осколкам клеит душу, где сама суть огня заключена. Марой подумает об этом позже, а пока доверится рассвету, что занялся на горизонте очень кстати, и сбережет свои нелегкие думы на другую ночь, и сейчас — алые разводы на потолке сменяют румяные отсветы — он закрывает глаза. И во снах видит ее — женщину с рыжими волосами и глазами цвета зимней рябины. Горящую на костре.

***

Пыльца оседает на землю, улицы красит в желтый, и лепестки на пушистом ковре кажутся бликами золота. Цветки на деревьях, не дожидаясь солнца, мрут бесславно и своими трупами кроют камни мостовой. Под ними — лужи крови, грязь и мусор — прячутся улики смерти. Лето обещает быть тусклым, а осень — самой неурожайной за десятки лет. По крайней мере этот день запомнится столице очень красивым. Фальмир глядит себе за спину: следы его ног на слое пыльцы и лепестков проступают пятнами, лоскутами холста на постельном пейзаже, пролитыми чернилами и глубокой тенью — ветви горелые по кривой, как грязная паутина. Прогалины на снегу. Он ведет носком ботинка по желтой земле и оставляет черный полукруг. Стирает смазанным зигзагом и торопится прочь, точно преступление совершил, покусившись на очарование природы. Дальше ступать он старается осторожней. Затем спотыкается и шумно шаркает. С Ноденом они встречаются как будто случайно. Как будто капитан его не выслеживал по переулкам, из-за углов не глядел, как будто их столкновение в булочной не подстроил. Как будто Фальмиру не мерещился его силуэт за каждой дверью и в каждом окне — внутри ли, в отражении, прямо за ним. Как будто он не выдумал его, в расстегнутой форме, с сигаретой и веселыми искрами в желтых глазах. Как будто в них тоже весенней пыльцы намело. — Да чего вы въелись-то? Я вообще-то тоже человек, хотя меня псом и кличут. И булки тоже люблю, — делится Ноден, а на кривую ухмылку торговца морщится сам. — Без подтекста. С сыром. Псом Волнагсса его зовут неспроста: собачкой он за герцогом уже не бегает — в ногах лежит, — а вот команды выполняет исправно. Когда на последнем суде Дарий отдал решающий голос стороне обвинения, защита одарила его угрозой под самый конец заседания. До дома из семьи подсудимого не дошел никто: Ноден свои планы приводит в исполнение стремительно, точно с вышины пикирует, закрывая солнце — стоит кому-то на Дария глянуть косо, — и все ему, капитану армии, сходит с рук. Привилегиями он, бесспорно, злоупотребляет, причем с явным азартом, и сложно сказать, что в его деяниях собой олицетворяет Дарий: повод или все-таки предлог. Сияющий и рыжий, смешливый и громкий, солнечно-жгучий и безоблачно-яркий, — капитан Ноден Зах навсегда вмазался черным пятном в безупречную репутацию Первого советника Дария Волнагсса. Годами ранее Ноден учил фехтованию Дэсму, и свет спорил, какому все-таки из Волнагссов служил этот пес. Когда Ноден срочно отбыл во Флю́мен — милый городок в двух днях пути от Амниса, — а Дэсма, нескладный еще и смешной, сбежал из дома и гнался за ним на почтовых лошадях, — вот тогда споры прекратились. Фальмир зачем-то опять смотрит назад, пути отступления отмечая, глазами пробегает там, где только что сам прошел, в памяти отметив каждый черный след. Они не говорят о погоде; Ноден справляется сам, черпает тему парой емких замечаний, сетует на гибель разносчика хлеба, из-за чего до лавки приходится самому плестись. Шутит про то, что конюшни советников снова объела чернь. Маленький герцог отвечает лишь парой кивков, куда больше слов — с целую дюжину — подарив даже торговцу. Ноден равнодушно пожимает плечом: в конце концов, встретились-то они и правда случайно. Равнодушия Фальмир в этом жесте отнюдь не видит. А когда дверь в булочную хлопает, дверной колокол, он уверен, бьет именно по нему. — Дружище, — совсем другим тоном начинает Ноден, и Фальмир возвел бы из пепла все состояние Яртоссов, если бы ему платили за каждые назидательные лекции, которые — под грозные ухмылки — бедняге приходится слушать. Ноден высится над ним сухой грозой, его волосы выжжены пеклом гор, вокруг точек зрачков свились молнии. — Когда ты сделаешь еще один неверный шаг в сторону Лаонны, я не пойду к ее папочке. Я не буду заводить следствие. Я без всяких разборок объявлю тебя виновным. И, поверь мне, ничего приятного тебе это не сулит. Ты же не хочешь портить мне выходные, себе — жизнь, а Марою — настроение? — Он щелкает пальцами, решив, что Фальмир ушел в себя, и тот испуганно моргает. — Просто имей в виду: если с Лаонной что-то случится — это будет твоя вина. Постарайся ручки не распускать и пригляди за ней, договорились? Имя Мароя режет по ушам. Хочется когти выпустить и не то в лицо кому-нибудь броситься, не то — бежать, пока тело колотит страхом, и Фальмир шипит: — Это он тебя подослал… — Кем бы ни был «он», ты ошибаешься. — Капитан не держит его, но и не отступает. — Меня не подсылали. Разве что поделились по-дружески проблемой. — «И я абсолютно точно не висел у Дария на шее до тех пор, пока он не поведал мне все свои печали…» — с ухмылкой добавил бы он, будь перед ним Дэсма: тот, кто в самом деле готов «подослать» капитана во вражеский стан с очередной красной карточкой. — Здесь я по воле случая. А тебе вот баловаться не стоит. — Я вполне серьезен. — Ну да. Вот что я тебе скажу. — Ноден тянется гибкой дугой и четырехпалую руку кладет на ремень, лениво прикрыв глаза. Хищник, что полагается на безупречный навык в такой степени, что лишись он всех шести чувств — это мало повредит его таланту. Дикий зверь — он примерил шипастый ошейник, на запах металла пришел. Серьезная помеха — внезапный катализатор. — Маловат ты еще для таких ставок. Лучше тебе прекратить свои игры. — Есть и второй вариант — просто быть аккуратнее в следующий раз! Ноден не пытается его догнать. Даже, наверное, в спину ему глядит не дольше пары секунд. Фальмир тоже больше не смотрит назад: знает, что следом за ним тянется рваная цепочка черных отметин по желтой земле — драная паутина. Он чуть не роняет на бегу кулек круассанов. Их так любит Марой. О том, что обычный хлеб к обеду купить он забыл, Фальмир вспоминает слишком поздно — так он решает про себя, слишком напуганный, чтобы вернуться, и слишком одержимый идеей соврать отцу, чтоб от нее отказаться сейчас. Начинать нужно с малого. Ведь ложь теперь — не то «слишком», которое его остановит. У него было достаточно времени, чтобы выстроить свою систему ценностей. Отсчет пошел в тот момент, когда Рой приказал ему запомнить его имя, но осознание пришло только в тот миг, когда отцовская ладонь хлестнула по щеке. Сейчас же время вышло, а больше ему и не надо. Он быстро этому научится: делать наперекор — Хастуру, что делает наперекор Маркэ; Дэсме, который делает наперекор Дарию; самому себе. Он научится делать вопреки — и согласно тому, что правильно в отношении Мароя. Он его поймет. А больше ему и не надо.

***

Хастур как обычно дремлет в экипаже. Не спит: слушает внимательно, на веки ловит отсветы, считает повороты, думает. Но глаза его закрыты, а потому взгляд Фальмира он может только чувствовать. Фальмир не моргает, глядит исподлобья, светлыми ресницами щеки вспарывает, и весь он — запертый в клетке зверек, которому когти обрезали на корню, а второй ряд зубов выдрать забыли. Воротник с правой стороны замялся, но не потянешь ведь руку, не поправишь по-дружески: откусят за благородные потуги по самый локоть. И глаз в сторону не отведут. Когда карета наезжает на кочку, Фальмира бросает на сидениях, и он захлебывается вдохом. Хастур тихо сопит, сложив на груди руки, и только золотая прядка беспокойно щекочет висок. — Фаль, ты чего? Волнуешься? Зелень тут же тонет в теплом янтаре: Фальмир оборачивается к Марою, словно только что его заметил и нещадно себя за это упущение корит. — Н-нет… Если кто и должен волноваться, так это ты, — мотает он головой, силясь странные мысли вытрясти. — Это же твое первое заседание. — Последние пару недель у меня слишком многое было впервые, чтобы тревожиться сейчас. Даже к переменам привыкаешь! — мудро замечает принц и воздевает палец. — Это не я придумал, если что, это Маррот так писал. Один мой далекий предок. — Ты выглядел так, будто тебе и привыкать не пришлось. Марой отвечает улыбкой, щурится лукаво, юлит. Свет дрожит на скорости, ломается о листву бегущих мимо деревьев; он льется со стороны его окна, а потому Фальмир не может определить, что принц хотел сказать этой улыбкой, а чего не хотел. Но повода, как и права — как и желания — ставить его приязнь под сомнение у герцога нет. По тем же причинам он не смеет перечить: наставления его по прибытию во дворец слушает смирно, тщательно скрывая, как сильно при этом бьется сердце. Кончики пальцев немеют нервными колючками, когда Марой ободряюще ерошит ему волосы. И оправляет наконец воротник. — Позаботься о наших дамах! — весело подмигивает он и торопится нагнать Дэсму: белоснежная коса змеей-альбиносом исчезла за поворотом. Лаон тоже приехал во дворец — чтобы писать портрет графа, который прибыл в столицу из предгорного региона для аудиенции с императором. Художник дожидается клиента под огромным полотном, что изображает на две трети почившую семью Мортатов: Марлона, маленького Маркэ и его мать. На отца последний из императоров совсем не похож. На фоне великих — пускай не во всем — мира сего даже прекрасный Лаон кажется шерстинкой на бесценной мантии, неловкой заплаткой и кривым мазком. Иногда он думает о том, что смог бы написать эту картину лучше. Селин же примчалась во дворец вместе с матерью, чтобы весело мешать Лаону работать и не сидеть без дела в четырех стенах. Впрочем, повода для встречи им никогда не было нужно: они даже не удивились, наткнувшись друг на друга в главной зале нижнего этажа. Теперь указанные «дамы» приветливо кивают Фальмиру на диван. Селин при этом улыбается так, словно следующим приглашением укажет на плаху, а Лаон — так, словно Фальмир уже на нее ступил. Фальмир кусает изнутри щеку, чтобы кислый ужас — он к мозгу карабкается, он в горле кипит и роняет по жилам топор — сменила трезвящая горечь. Ужас не падает покорно в ноги, однако дышать становится легче. Мнимая ненависть в чужих взглядах гаснет вместе с жаром его щек. — Присядешь? — предлагает Селин. Фальмир мелко вздрагивает, осознав, что все это время, стоя как вкопанный, пустыми глазами следил за тем, как мельтешит в длинных пальцах Лаона веер. — Д-да, спасибо, — бормочет он, неловко падает на диван и тут же вскакивает с места, чуть его не опрокинув. Лаон щелчком захлопывает веер, и тот ложится на стол с тихим стуком. — Марой сказал… — Губы жует в сумбурном потоке мыслей. — Я принесу вам чай, — наконец брякает он и спешит вон. Но, и пяти шагов не сделав, возвращается: — А к-какой вы хотите? — Мы будем черничный, — едва сдерживая смех, отвечает Селин. — Одинаковый?.. — упавшим голосом спрашивает Фальмир. — А сахара кому сколько? — Сахара не нужно. Селин машет ему чужим веером, а потом перьями щекочет Лаону нос. Тот морщится и тоже кивает. — Обоим не нужно?.. — опять уточняет Фальмир, чувствуя, как пересыхает горло, пока к нему взбирается страх. По ладоням катится холодный пот, но он и не думает о том, что может уронить из-за этого чашки. Это его в панику ввергнет немного позже. Лаон свой веер ухитряется выкрасть обратно, роняет на лицо тень полукруга, острым взглядом пронзает, не деля веселья подруги. — А знаешь, — вдруг произносит он, — я буду малиновый. Ничего? — Ничего! Фальмир — соломенные волосы в полном беспорядке, в них зайчики солнечные теряются самородками, но воротник на груди уложен аккуратно, — уносится из зала. — А про сахар еще раз не спросил, — хихикает Селин. Она кладет голову на плечо Лаону, любуясь узорами на опахале — думает, как бы снова стащить. Хотя в смехе ее слышится напряжение, Лаон благоразумно решает молчать. Через десять с лишним минут — время, за которое, бесспорно, чаем можно опоить половину Амниса, — Фальмир появляется в зале, все такой же взъерошенный и с еще более искусанными губами. Он явно медлит, замерев перед столиком, и чашки на стол опускает с кошмарным дребезгом. — Спасибо! — как можно искреннее благодарит Селин и тянет к себе одну из них. — Нет! Фальмир практически вырывает чашку из ее рук, ставит перед Лаоном и двигает к Селин вторую. — Простите… Вот этот ваш, вы перепутали, — заикаясь, суетливо поясняет он и прячет за спину ладони. — Ага… Вы очень любезны, — не возражает та. Но Фальмир ее не слышит: он весь обратился в зрение в тот миг, когда Лаон притронулся к чаю. Под взглядом немигающих глаз он берет в руки чашку, подносит ее к лицу, и контуры его губ сливаются с фарфором.

***

А контуры потолка впереди сходятся в точку, коридор съезжает вдаль ослепительной перспективой — не от обилия золотых предметов интерьера — от того, что ждет на его конце. От самого начала и до последней двери его полнит эхо шагов: одна пара ног звонко стучит каблуками, пока вторая неслышно скользит по зеркалу пола. Нагнав Дэсму, Марой подстраивается под его темп и даже вспоминает, что может немного расслабиться. И вот в коридоре звучит стук уже четырех каблуков: Дэсма тоже не любит, когда к нему крадутся со спины. — Готов? — скорее из вежливости, чем из интереса говорит советник. Принц путает ладонь в уложенных волосах и сводит на нет все старания придворных куаферов. — Наверное, стоило позаботиться об этом раньше, но мне надо было как-то готовиться? — Как? Не прогуливать занятия по этикету? Твои слова пока что все равно не имеют никакого веса, поэтому лучшее, что ты можешь сделать — выражать их корректно. Или молчать, но таким искусством ты еще не овладел. О Мормо, ты… Стой смирно! Дэсма дергает Мароя за плечо и осторожно, волосок к волоску уложив, гладит рыжую шевелюру. Пряди непослушные вьются под пальцами, оплетают мягко и грозятся не отпустить. Языки огня целуют запястья, незримыми ожогами ставя печати. Советник, не отнимая руки от плеча принца, отступает на полшага, окидывает его придирчивым взглядом и наконец кивает с одобрением. — Так-то лучше. Хотя бы вид у тебя, знаешь ли, должен быть подобающим. Порядок на голове — порядок в голове. Веселая улыбка и медь топленая вокруг черных угольков. — Ты сегодня очень красивый, Дэс, — говорит вдруг Марой. — Допустим… — А твои слова? Имеют вес? — невозмутимо возвращается принц к предыдущей теме и встряхивает головой, а на сердитый вздох шкодливо усмехается. — Для тебя, как видно, абсолютно никакого… — Дэсма сокрушенно тянет его за собой дальше. — А что насчет Сената — на мне лежат некоторые обязанности Первого советника, поэтому к моему мнению могут и прислушаться. — А если ты меня оклеветаешь, например, тебе поверят? — Оклевещешь, — машинально поправляет Дэсма. Затем хмурится на шагу удивленно и косится на Мароя, пока тот снова воюет с отросшей челкой. — Звучит так, будто ты меня об этом попросить готов. — Нет-нет, просто стало интересно. Это ведь довольно показательный пример, разве не так? — Так, — морщинки тянутся от одного виска к другому, — но кто поверит мне без доказательств? В любом случае все зависит от моих аргументов. — Или от подачи, — добавляет принц. — Да, потому что если твоя фамилия начинается на «я» и заканчивается на «ртосс», можно обойтись парой пафосных фраз… — И твоей репутации не хватит для того, чтобы их оспорить. — Только репутации, — заключает Дэсма. — Так к чему ты… — А почему Фальмира не допускают к заседаниям Сената? — не прерывает Марой мозгового штурма: на самом же деле боится забыть все вопросы. — Он ведь тоже сын советника. — Герцогов, которым не исполнилось восемнадцати, — терпеливо поясняет советник, который исполняет в данный момент свои прямые обязанности — это он с гордостью отмечает про себя, — не допускают к государственным делам. Но ты — исключение. Тебе придется повзрослеть чуть раньше, чем предписывают Знаки. Марой в притворной задумчивости прикладывает палец к подбородку. — Но я решил, что мне исполнилось восемнадцать в тот день, когда я впервые попал во дворец. Дэсма, чуть замедлив шаг, иронизирует: — Ты решил? — Ну да. Это ведь мой возраст, — авторитетно кивает он, — мне и решать, — однако уголки губ, что под чужим взглядом тянутся вверх, обличают его на месте. Янтарные волосы подсвечены зубчатым ореолом, и Дэсма думает, что позволил бы ему переписать историю всей империи, а не только строчку в своей биографии. — Очень смешно, — не смеется почему-то он. — Так к чему это все? Ты что-то знаешь? — Нет, я просто думаю… Короткие полосы стелются по полу разлитым золотом, в потоках теплых лучей кружится вальсом пыль. Солнце к зениту движется и вот-вот утонет в дымке, откуда вырвется только к закату — чтобы землю топить в багрянце. Марой ловит пламенной радужкой драгоценный свет, скользит по нему пальцами, но в ладони — лишь пустота. Сам не знает, что выкрал его безнаказанно — без остатка, а уликами — веснушки на скулах, — и под кожу впитал. Попробуй засуди за это любимца небес, которому быть баловнем судьбы настолько к лицу. — Я подумал, что, может, своим появлением разрушил многие твои планы. — Что ты имеешь в виду? — Я отбираю у тебя трон, да? Дэсма замирает вновь, скрипнув каблуками, и солнце на мгновение одаривает голубые льдинки металлическим блеском. Длинная коса с черной лентой кажется выпаянной из чистого серебра. Прямая линия бровей становится ломаной. — Каждый раз поражаюсь твоим умозаключениям. — Я очень польщен, но ты сам посуди, — объясняет Марой, — если род Мортатов оборвется, власть скорее всего перейдет Дарию, как Первому советнику и проверенному лицу, которого давно посвятили во все тайны дворца и познакомили с секретами управления страной. Я уверен, Сенат считает так же. Но что насчет тебя? — Чушь, — спокойно отвечает Дэсма. — Сам факт твоего существования меня спасает. — От чего? — От кого, — фыркает он. — Не будь на попечении у Хастура кронпринца, он принялся бы куда активнее строить козни моей семье, не скупясь на крайние меры. Я так считаю. Кто знает, до чего дошел бы этот маньяк в попытке сохранить власть. — По-твоему, он просто не умеет довольствоваться тем, что имеет? — В отличие от Волнагссов — однозначно, однако дело не только в этом. — Дэсма трет глаза, уставшие от сияния залитого лучами принца, и отворачивается в тень. — Когда брат Марлона умер, необходимость во Втором советнике похоронили вместе с ним, и ценность Яртоссов при дворе начала резко падать. Поэтому можно оправдать Хастура тем, что общество не оставило ему выбора… То есть оставило, но только один: либо занять место Первого советника, либо трон императора, и вертись как хочешь. Сейчас на казну больно много претендентов развелось, будто все они не знают, что казна-то эта пустая стоит… — А просто остаться в Сенате Хастур не может? — На правах кого, — монотонно откликается Дэсма. — На правах… сенатора… Ну, например, устранить какой-нибудь высокопоставленный род. Вырезать под корень. Вроде того. Дэсму перекашивает, морщинка на лбу становится еще выразительней. — Это не очень-то просто, — кривится он. — Если ты понимаешь людей так, как он, — то очень. Но он почему-то выбрал именно Волнагссов. Почему? То есть ему все-таки мало? — Вероятность того, что при дворе освободится другой пост, в принципе крайне мала. У всех Сенаторов есть наследники, а внезапная гибель Голгороссов, «вырезанных под корень», была исключением из правил. Гирас все равно быстро заняла их место. Поэтому сейчас Яртоссы фактически не выполняют в Сенате никакой функции. И больше всего Хастур страшится момента, когда это поймут все остальные. — А повлиять на Маркэ и выделить себе новый пост он не может? — Марой. Если род Мортатов прервется, Волнагссы, скорее всего, станут правящей семьей. — И что? — Хастура убивает сама мысль о том, что ему придется служить моему отцу. Понимаешь? — Так вот в чем беда, — туманно комментирует Марой. Его минутное безмолвие красноречиво описывает, какой впечатляющей вышла лекция по истории. — А тебе не кажется странным то, что меня до сих пор не пытались убить? — Пытались. Марой несколько раз быстро моргает. — Постой, что? Когда? — Твои протекторы все-таки стараются на славу, раз ты даже не заметил, — фыркает Дэсма, и где-то за несколькими стенами наверняка чихает Азатар. — Меня держат в курсе. В лесах на границе владений Яртоссов и Волнагссов сейчас неспокойно, разный сброд там кучкуется… Но тебе нечего бояться, — заверяет он с напускной серьезностью. — Ага… Я очень тронут твоей заботой. Но почему никто до сих пор не убил Маркэ? Дэсме такие беседы на удивление не кажутся утомительными. Он, может, предпочел бы в одиночестве прогуляться по парку, или засесть в библиотеке, или выпить вкусного чаю — однако послушно разъясняет принцу прописные истины, несмотря на то, как сильно ненавидит сотрясать воздух очевидными тезисами. Всякий раз, открывая в компании Мароя рот, он словно поддается какому-то запретному искушению. Советник сцепляет руки за спиной — сам себе доказывает, что держит себя в узде, — и говорит: — Во-первых, это не так-то просто. Что бы о Маркэ ни думали, он все-таки обладает присущим императору могуществом. Лично ему подчиняется особый отряд. И Ноден. А Нодену — вся армия… Потому что Нодену в принципе сложно не подчиняться. Во-вторых, мало кому, кроме простых граждан, смерть Маркэ по-настоящему выгодна. Маркэ удобен герцогам, по крайней мере таким, как мой отец. А в руках Сената, как ты понимаешь, сосредоточена вся остальная власть. Ну, плюс-минус. — Значит, если мы оба умрем, Мортатов сменят Волнагссы… — С наибольшей вероятностью, — поправляет советник, — не стопроцентной. Марой понятливо мычит, шустро информацию переваривает. Вскоре он вспарывает тишину новым вопросом, и опять наступает очередь Дэсмы пораженно молчать. — Но если бы выдался такой шанс, если бы Хастур оставил свои притязания на трон, — он поводит рукой в воздухе в предлагающем жесте, — ты бы хотел стать императором? Танцующая пыль испуганно дрожит, когда коридор оглашает смех. — Шутишь? — Дэсма морщится от сложных эмоций, снова глаза утирает, с ехидством глядя на принца. — Ты хоть можешь представить себе весь объем обязанностей, которые падают на императорские плечи? — Ну, я… — Руководить Сенатом, контролировать действия каждого из его членов, подписывать указы и своевременно издавать новые, устанавливать размеры налогов и пошлин, определять внешнюю политику, руководить армией, ее подготовкой, составом, перемещением и процессом обороны в случае бунтов в регионах, мятежей и особых операций… — Дэс, я понял, — пытается прервать его Марой. — …Вести Верховный суд, проводить аудиенции с торговцами, послами, капитанами, ростовщиками и жрецами, организовывать праздники, устраивать торжественные приемы, выступать перед народом, отвечать на его жалобы и предложения, распоряжаться казной… — Д-дэсма, — с полной обреченностью в голосе мямлит принц. — …А что хуже всего — каждую ночь спать под шелковыми одеялами, это просто безумие, я бы ни за что не согласился на такое. Марой с грустной улыбкой — отпечатком тяжкого осознания своей нелегкой судьбы — смотрит себе под ноги и нервно хихикает. — В таком случае почему вы все под ними спите? Дэсма шутливо хмурится. — Слушай, а знаешь… Ты все-таки умеешь разумно мыслить. — Тогда это будет моим первым указом, — смеется принц. Он думает о том, что если с ним рядом будет такой человек, то он, может быть, справится. По крайней мере, справится чуть лучше, чем без него. А «этот человек», оказывается, считает так же. — Но ты не подумай, что я банально бегу от ответственности, — говорит вдруг Дэсма. — Я считаю себя вполне себе компетентным руководителем. В перспективе. — Поразмыслив, добавляет: — В далекой перспективе. С лица Мароя не сходит плутовская ухмылка. — Просто руководить тебе больше нравится чужими руками. — Я собирался избегать таких грубых формулировок, но ты, пожалуй, прав. Поэтому… Я хотел сказать, что для меня будет честью однажды присягнуть тебе в качестве Первого советника. Что-то вокруг неуловимо меняется. Слова воспринимаются совсем иначе, чем прозвучали бы минуту назад, и молчание кажется куда глубже, чем когда-либо в стенах этого коридора — и между принцем и его советником. Губы Мароя вздрагивают, прежде чем вспоминают, как складывать слова. — И вертеть через меня всей империей, как тебе вздумается, низвергая Амнис в бездну? — Не извращай мои благородные признания! — горячо возмущается Дэсма, уязвленный тем, что принц не проникся атмосферой. — Да и ты ведь не позволишь. — Не позволю, Дэс, — успокаивающе кивает Марой. И все-таки не сдерживается: — Сам с этим справлюсь. — Эй, Ваше Высочество!