Искры над водой

«Черное и белое, холодное и горячее, хорошее и плохое — люди склонны сводить все к крайностям, ведь так устроен наш разум, ведь так нам проще познавать окружающий мир. Однако распределяя сущности по категориям, мы упускаем из вида один важный факт: порой понятия, которые мы клеймим противоположными, оказываются куда ближе друг к другу, чем к середине. Не стоит удивляться тому, что этот закон, так называемый «закон подковы», применим и к человеческим душам, к ветерисам и Мортатам. Так почему бы не попробовать замкнуть круг? Почему бы не свести концы идеальной фигуры? Почему бы не попробовать стать чем-то большим, чем черточкой на координатной прямой между красным и синим?» — Сатит, «Критические восхваления»

Ноги сами поднимают Серкиора по ступеням. Пальцы мнут листы бумаги, трещит карандашный грифель, впиваясь в ладонь. Но боли — ее нет. Лицо жреца обращается к зрителям. Открытое, доступное любопытным взглядам, не спрятанное за невыразительной гладью пластины. Он не знает, что должен изобразить на нем. Он не знает даже, что отражается на нем сейчас; он чувствует, как ересиарх величественно близится сзади и застывает прямо за его спиной. Если бы не маска, чужое дыхание шевелило бы волосы на затылке Серкиора. — Издавна нашу славную империю — еще со времен, когда она была не королевством, но просто городом, — вела дорога веры. Дорога слепого поклонения высшим сущностям, которые подарили Плато новую жизнь. Эта жизнь превзошла жизнь Иных, ведь с ней Иные обрели великий дар — душу. Тогда Мормо, возродив из пепла целую цивилизацию, стал для нас богом, а Первые — его пророками. Они продолжили дарить миру жизнь по примеру — по велению — своего творца, а их потомки веками хранили их наследие, дабы не допустить повторения катастрофы, которая перечеркнула историю их предков. Души в зале дрожат в унисон: ликбез в историю наводит интриги. Вне всяких сомнений, в стенах столицы не найдется никого, кто со Знаками не знаком с детства. Серкиор считает кивающих зрителей, нервно сцепив под плащом пальцы. Останься он на своем месте, в тени, у дальней стенки, то кивал бы тоже. «Гладко стелет», — только и думает жрец, дойдя до третьей сотни. До сих пор слова ересиарха не расходятся с канонами Храма. Если учение Первоначала не пропагандирует осмысление прошлого, значит, его автор иначе видит будущее? И тогда культист продолжает: — Но кто знает, быть может, и до Иных Плато населяли другие существа? «Другие»? «Прочие», «Некие»? Кто знает, вдруг однажды и жители Амниса станут для кого-то загадочными предшественниками, которых уничтожили и возродили в новом виде? И эти теории оставались бы теориями, если бы над нами не нависла угроза, способная их превратить в аксиому. Королевская мельница — вот ее название. Толпа вспыхивает гулким «ах», но стихает, едва проповедник подымает руки. Его рукав мажет Серкиора по плечу. «Звучит разумно», — слабым эхом отдается в мыслях, и на сей раз жрец уверен: этот голос принадлежит ему. — Все мы помним нашу юность: тем более многие переживают ее прямо сейчас, а некоторые, как вижу, только вступают в эту пору. Прекрасный, но полный невзгод период, который детям открывает глаза. И дети эти не только становятся взрослыми — они наконец понимают, что их родители далеко не всегда были правы. — Ересиарх делает паузу, подводит ключевой момент, и вдруг голос его взлетает на несколько тонов. — Мы столкнулись с настоящей бедой! И спасения от обратившихся в муку останков ждать нет больше смысла. Пришло время взять свои жизни в свои руки и отказаться от старых предрассудков, которые держат наши разумы на цепи. И наши души! Слепая вера традициям завела нас в тупик. В Знаках нет ответов на вопросы, которые ставят перед нами новые проблемы. Отсюда начинается наш новый путь! — Конкретики! — раздается из гущи капюшонов тот голос, который раньше требовал открыть лицо. Здесь Серкиор все-таки позволяет себе согласно покивать — пускай мелко и едва заметно. Записывать эти слова нет нужды: забудет их жрец нескоро. — О буйство свежей крови, которой неведомы принципы Первоначала… Я ждал всплеска вашего энтузиазма, рад, что смог заинтриговать, — мурчат довольно из-под маски. — Больше никаких секретов. Все тайны мы развеем силой науки! Последуем за рациональной мыслью, за любопытством и жаждой знаний, отбросим исчерпавший себя консерватизм и отыщем путь к свету — теми методами, что Знаками по ошибке заклеймены порочными. Серкиор снова хмурится. «Признаю, в этих словах есть здравый смысл, — думает он и перебирает в голове затертые до чернильных разводов страницы. — Определенная доля правды… Истины даже?» В бесцельном блуждании взгляда он вдруг замечает молодого человека с портрета, которым снарядил его Мариек. Тот его не узнает: все внимание юноши поглотил тот, кто стоит за спиной жреца. — Мормо давно умер — сгорел в собственном пламени. Первые давно умерли — так и сложили головы, рыжую и белую, на своих престолах в разных концах Плато. И с ними в небытие следует отправить устаревшие методы. Законы. И молитвы, — твердо произносит ересиарх прямо над ухом Серкиора. — Мормо мертв, — повторяет он, — а черное пламя, давным-давно призвавшее его в наш мир, вновь горит как никогда ярко. Ладони становятся липкими. Жрец расцепляет пальцы и жмет полы плаща. Кто, как не служитель Храма, знает, что это не сказки — таинственная сущность, которая долю своей воли воплощает в силе прямых потомков Махра, семьи Мортатов. Таинственная потому, что ее существование держится в строгой тайне и не подлежит никаким исследованиям. Мало кто знает о ней — но еще более узкий круг людей знает, чем она опасна. — С его силой мы больше не будем жить во мраке… «Он прав», — так думает Серкиор, пока: — И я счастлив, что сам культ Изначального начинает это понимать. Не так ли? Пока в спину ему не упирается лезвие.

***

Дэсма смотрит вверх — ободок ветвей зеленых да падающие лепестки, где прячется умирающая весна — и спрашивает себя, какие чувства в нем пробудила недавняя встреча. Понимает: он в восторге. Тучи над Амнисом все такие же гнетущие и тяжелые, они выжидают, кольцами дыма курчавятся по шее и медленно тянут петлю, с неба теснят солнце с луной и травят затхлостью воздух. Упрямо молчат — не роняют на землю ни капли. Однако в эту — и только эту — минуту погода беспокоит Дэсму чуть меньше, чем в любой другой день. От кончика его сигареты тоже плывет облачко. Звезд совсем не видно: они канули в сером мареве, и в голове Дэсмы сейчас клубится туман, где мысли пропали без вести и без предсмертного крика. Оно и к лучшему: из-за звезд он думает слишком много. А что куда хуже — чувствует еще больше. Одно давнее поверье объясняет происхождение звезд — это предание советник услышал в детстве. Согласно ей, душа Мормо, которую тот поделил между Махром и Миис, своими Первыми, разбилась на тысячи осколков, таких легких, не отягощенных земными жизнями, что ветер подхватил их к небесам. А самые крупные стали верхушками созвездия. Первозданный Ромб даже светлыми ночами напоминает Амнису о своем творце — и о его жертве. С тех пор Дэсма вырос, а человек, что поведал ему легенду, умер. Кристалл его души сверкает где-то над облаками. Однако всякий раз, когда льдисто-голубые глаза обращаются наверх, в них светится то же детское любопытство, как и десять лет назад. Чистое, искреннее и настырное. Осколки души Мормо — мигают хитро с вышины — всегда ложатся перед ним в странные последовательности, как фрактальные рисунки. Герцог не просто видит закономерности в их положении и в ходе по куполу неба, но чувствует в них некий более глубокий смысл. Словно невидимая рука высшей силы рисует из звезд послание — белым по черному, косыми рунами по стволу дерева, ракушками по песку. И символы в письме — все строго на месте, и каждая смерть — это знак, и все это не просто так. Дэсма никогда не понимал ни строчки из тех, что выводят по небесам боги, но готов их читать вечно. Пока созвездия не засияют сплошным белесым полотном. Черты Первозданного Ромба глядят на него. Будучи под впечатлением от проповеди, Дэсма представляет, как сам Мормо силится продрать топкую пелену, рвет ее ногтями, безбожно ругается, боясь потерять над людьми контроль. Дэсма — ребро ладони ко лбу приставив — фыркает мертвому демиургу в лицо. Ниточка дыма вьется петлями к Ромбу хвостом воздушного змея, и самый кончик зажат у него в зубах. Как продолжение серебристой косы. «Вот увидишь, Ди! Однажды я освобожусь от глупых земных забот, и тогда моя душа станет такой легкой, что я доберусь до самого Мормо». «Полагаю, для начала тебе придется есть поменьше пирожных». «Ха! Тогда постарайся и справься с ними вместо меня, ладно?» — Кажется, я не справляюсь, — шепчет Дэсма своим богам. Небо не отвечает ему и каплей. Думать после особо впечатляющих собраний культа Первоначала у него выходит плохо, но вот чувств — никотин на языке скребет горечью — почему-то всегда хватает сполна. Наверное, он просто немного устал. — Милосердия звезд, Ваша Светлость. Дэсма едва не давится — вот что отец имел в виду — курение-то убивает, — и шумно делает вдох, беря себя в руки. Подавить эмоции с концами — труд посерьезней пирожных, и здесь он не справится точно, ведь голос этот принадлежит Хастуру Яртоссу. — Прекрасная ночь, — мешаются с горечью пряные нотки, и Дэсма в ответ натужно гнет себя в поклоне. — Вы не против, если я присоединюсь? — Делайте что хотите… — Так и поступлю! — как ни в чем не бывало улыбается Хастур. — Хотелось бы узнать, что молодой господин делает в такой час в таком месте. Второй советник следует за сыном Первого неспешно, четко примеряя каждый шаг. Как кот: с опаской, но хищно. Так двигаются те, кто в пищевой цепи находятся по самой середине. Глаза лучистые в туманной ночи — на такие Дэсма с радостью уложил бы монеты, а обладателя отправил бы в далекое плавание по несуществующим бескрайним морям, — вид праздный и чуть ли не радостный, скромный наряд: это явно случайность. И Второй советник, очевидно, считает ее почему-то удачной. — Я счастлив, что смог вызвать в вас интерес, — цыкает Дэсма, ринувшись в ту сторону, куда шел до этого. Если Знаки и обязуют младших господ приветствовать старших, нигде не писано, что они должны поддерживать милую беседу. Да, отказать старым привычкам Амнису будет не так просто, как казалось на проповеди ересиарха. — И все-таки? — А что насчет вас? — Вопросом на вопрос отвечать невежливо, — шутят на это, — как вы разговариваете со старшими? — Технически, я выше вас по статусу, — кисло цедит Дэсма. Он с неприязнью замечает, что шаг советника гораздо шире, чем его собственный, и неосознанно расправляет плечи, спину спесиво прямя. — Я Второй советник, — едко отрезает тот: гордость малость уязвлена. — А вы — лишь родственник другого знатного придворного, не занимающий пока никакой значимой должности, что, будем откровенны, почти ничего не значит. — В стране, где власть императора передается по наследству, родство значит все. — И вас это устраивает? Последний шаг — совсем уж короткий, ногу Дэсма опускает так резко, что сердце в груди подскакивает: как пару ступеней пропустил. — Вы искали меня ночью по городу, чтобы уличить в государственной измене? — шипит он, рванув из планов оборону, словно в атаку бросается, балансируя на клинке, убедившись в детстве: чем откровенней намеки на правду, тем меньше вероятность, что люди увидят за ними истину. Хастур либо подтверждает эту закономерность, либо осознанно решает не быть исключением из правил. — Будьте уверены, — держит он наступление, точно лезвие дрожит и под его ногами, — в вашей преданности я не сомневаюсь. Мой сын меня не обманет. Да и вы, конечно, не стали бы лгать своему отцу. Знаете… — Хрупкое мерцание изумрудов. Хмель, опасность и что-то новое в их альянсе. — На его месте я бы гордился вами. Что-то внутри отзывается так, словно Дэсма не просто ступеньку проглядел, а скатился по лестнице кубарем, сломав попутно пару ребер и перилами угодив под кадык. Кривые осколки костей — да в легкие, острой болью, металлом ржавым, и тогда он осознает, что хватанул в полете сигаретного дыма. Глаза щипает, Дэсма сипит сквозь зубы, следом глотая кашель. Он охотно скалил бы клыки после первых слов, но сами слова куда расторопнее: уже тискают голосовые связки. Момент упущен, а чувства задеты. — Что вы тут делаете? — грубо бросает Дэсма. — Фальмир нехорошо себя чувствует, а наш семейный врач в отъезде, поэтому мне пришлось сходить в город за лекарствами. Сами понимаете, когда главные дома столицы распустили слуг из-за мельницы, забот у их хозяев прибавилось… — Хастур губы ведет по-кошачьи, когти втягивает, хитрец, честный до омерзения — у Дэсмы на него аллергия. — Коли не верите мне, можете спросить потом у Его Высочества. Знаю, вы хорошо ладите. — Уж не хуже Фальмира, — огрызается Дэсма, а мысленно отмечает: «Спрошу». Блеф и Хастур, ложь и Яртосс — понятия, что в его словарном запасе числятся синонимами. — Вы не в духе, — констатирует Второй советник, ничуть не меняясь в лице. — Что-то случилось? — Я встретил вас. — Прискорбное событие, могу лишь посочувствовать. А до этого все, значит, было в порядке? — О бездна, слушайте, какое вам дело? Я занимаюсь своим делом, вам следует тоже, — падает на голову тяжестью свинцовой небо, — а если вы просто стесняетесь дорогу спросить — аптека налево! Дэсма сердито указывает направо, пальцы случайно разжав, и сигарета летит кометой к земле. Он обреченно провожает ее взглядом из-под смурных бровей. Не опускаясь при советнике до того, чтобы ее поднять, он топчет огонек. Носок ботинка скрипит по сухому камню. — Благосклонности солнца, Ваша Светлость, — бросает он и направляется прочь. Хастур своему образу не изменяет: — Доброй вам ночи.

***

— Доброй. Дэсма вертится на каблуках, острой скулой ловит луч лунного света — молочно-голубая полоса преломлена гладью окна; скользит по горбинке носа, ресницы серебрит и нежно целует в губы, — но вдруг отпускает дверную ручку и окликает отца: — Нет, подожди, — медлит секунду, встретившись с Дарием взглядом, — есть разговор. — Ты мог сказать раньше. — Мне нужно было подумать, — и добавляет почти мольбой, нервно впившись в косу: — Это важно. — Важнее здорового сна для растущего организма? Дарий дежурно ворчит, однако садится в кресло. Успевшая остыть кожа обивки скрипит. Стукает о стол подсвечник. — Мне двадцать, я больше не расту, — кривится Дэсма. В мыслях оживает образ императорского юнца — наглец, да как он смеет свысока смотреть! — но советник деликатно его оттуда выпроваживает: говорить он хочет вовсе не о нем. — Я хочу поговорить о Яртоссах. — Ну, не опять, так снова… Дарий опускает ладони на локотки кресла так, точно вот-вот встанет и снова уйдет. — Нет, послушай, это правда важно! Не только для меня. — Как я могу тебя слушать, когда ты отказываешься слушать меня? — Первый советник качает головой, но попыток бегства больше не предпринимает. — Сейчас не самое подходящее время, чтобы распалять вражду в Сенате. Сын готов возразить, многословно и убедительно, но отец вдруг вздыхает — тихо, протяжно и очень устало. — Дэсма. У меня есть подозрение… Вполне вероятно, однажды тебе придется стать советником при сыне Хастура. Дэсма почти смеется. Или так в нем клокочет истерика. Он разучился их отличать — так редко его настигают оба этих чувства. — Советником этого идиота? Да ни в жизнь! — Выражайся достойно. Советник не оценивает своего императора. Лишь выносит объективную оценку его решений и дает рекомендации. — Получается, даже если император окажется последним подонком, ты все равно будешь его беспристрастным советником? — Да, — отрезают мрачно. — А как насчет посоветовать ему отказаться от престола? — Дэсма! Сдержанный обычно голос рвется по тонам вверх. Колкую фразу парируют шлепком по обивке. — Мое имя больше не аргумент! — распаляется Дэсма, и это, очевидно, не входит в его планы: в своих расчетах эмоции он учитывать никак не научится. А вот обрести навык сажать их под замок как раз пришлось. — Сын Хастура угрожал Биатиссу, прижал его к стенке и явно не шутил, а ты сам еще в день его дебюта мог догадаться, что у него с головой проблемы, он теперь от своей идеи не откажется, он на Марое помешан, пойми! — С моей стороны все выглядит так, будто это ты помешан на герцоге Яртоссе… — Отец, — ногти впиваются в ладонь, — да он же с ума сошел. — А может, это ты сошел с ума? Хастур методично мерит шагами пол, звонко стучит каблуками, стреляя холостыми на каждом метре, без промаха разит по хрупкой выдержке сына, бьет вдребезги — и навылет. Светло-зеленые глаза прячутся под кудрями челки. — Я должен отчитать тебя за недостойное отношение к наследнику древнего рода, к высокопоставленному лицу, к будущему Верховному судье, в конце концов. Но ты ведь помимо всего прочего ставишь под угрозу мою… нашу репутацию, Фаль! Что я тебе говорил? Фальмир молчит, глядя в пестрый ковер. Хастур — эффект чарующий тишины — стоит посреди гостиной, сверлит взглядом испытующе, но ответа не получает. — Я не ругаю тебя, — ласково начинает он заново, заметив, как под опавшими на лицо волосами что-то блеснуло. — В начале пути все совершают ошибки. Я вот, например, женился на твоей матери… Так или иначе, нужно вынести из этой ситуации урок и не повторять глупых промахов. Понимаю, с людьми бывает сложно общаться, очень сложно, а еще сложнее вести себя… правильно. Угрозами дела не решишь, наоборот, они в неумелых руках приносят больше вреда, чем пользы. А у тебя руки пока неумелые. — Прицела он не отводит, голову клоня к плечу. — Ты больше не позволишь эмоциям сбивать тебя с верного пути, правда? — Я не знаю, — понуро бурчит Фальмир, пальцы сцепив, будто в Святилище о милости просит. — Если он опять… Если он… Хастур показательно терпеливо — о, с людьми и правда общаться сложно, особенно если это твой сын — гнет золотую бровь. — Если что? — Если этот лицемер опять начнет подмазываться к Рою!.. — Так, а этот юнец тут при чем? — Марой, — хлещет благородством Дэсма, уступая формальностям, столь дорогим отцу, — при чем здесь Марой, ты хотел сказать? Дарий сжимает губы тонкой леской: на нее нанизана строгость и досада из-за «недостойных выражений». Свет неровной рукой мажет его лицо из гущи вечера, морщины оттеняет и красит седину золотом. — Как я понимаю, именно Его Высочество, — едко выделяет советник, — стал причиной этого конфликта? — Скорее поводом. Не могу сказать, что проникся душевными травмами Яртосса, но тут явно что-то личное, они с Биатиссом давно не ладят. — Тогда не лучше ли оставить это их личной проблемой? Дэсма, оторопев, сердито сопит, боясь в который раз за ночь наболтать лишнего. Лепестки свечи считают серебро в волосах обоих: у одного — возраст приближает к угасанию, пеплом голову сыпет; у второго — иней и первый снег — зима будет долгой. Глаза — голубые, как вода, от вида которой хочется пить. Дэсме чудится лицо Селин, рассеченное светлой прядкой — так и манит заправить за ухо — и тревогой. «Пожалуйста», — повторяет она. — Почему ты всегда такой… такой пассивный, такой инертный? Ты как будто не свою жизнь живешь, я не понимаю тебя, ты просто… — Его взгляд скачет по лицу напротив следом за языками света, от крепко сжатых губ — ко лбу, что прорезали складки, от одного глаза к другому. Там Дэсма не находит ответа, способного вписаться в выработанное за двадцать лет представление о мире — а потому кусает язык, едва глухая горечь на самом дне чужих зрачков начинает густеть. — Ты ведь знаешь, что их личная проблема рано или поздно станет проблемой Сената. И вот тогда ты не сможешь бездействовать, но будет уже поздно, отец. Даже когда Хастур завербовал Мароя и поселил у себя, ты только послушно уступил, даже не пытался отвоевать свое законное право на… — Это хорошо, — тихо говорит Дарий, не пытаясь перебить сына и тираду его оборвать — но тот замолкает, стоит ему разомкнуть губы. — Я не думал об этом раньше, но Амнису, наверное, нужны такие, как ты. Дэсма смотрит, как воск на стол капает, и мудреная вязь подсвечника под его взглядом точно плавится следом. Он давно отошел от четкого плана — и теперь не знает, чего добился, — не знает, рад ли итогу вообще. Однако следующие слова заставляют его вскинуть голову. — Почему бы тебе не пригласить Фальмира к нам и не выяснить отношения за чашкой чая? — Да он ни за что не согласится! — Он не сможет отказаться, — кривит губы Хастур, хищным оскалом, ухмылкой дикой, — если его пригласит Марой. К тому же я хотел бы увидеть все своими глазами. Проникнуться твоей трагедией. Чтобы мне было проще тебе помочь. — Это нечестно! — Ах, знаешь, что по-настоящему нечестно, Фальмир? Советник нависает прямо над ним, локоны на скулы роняет, тянет ладонь — мелкая дрожь под пальцами, глаза круглые-круглые, от шквала эмоций они забывают моргать, — и одним мягким жестом отводит соломенные пряди с его лба. Паучьи жвала тискают плечо. В лицо пышет кисло-сладкий аромат вина и душистого мыла. — Рисковать репутацией рода за спиной отца — вот что нечестно. Фальмир панически сглатывает. — Но я защищал репутацию принца… — слабо возражает гордость, заново — безудержно и упрямо — собирая себя по кусочкам. — Ты мне перечишь? На лице Хастура не отражается и ничтожной доли того, что Фальмир видит в его глазах. — Нет, я… Просто хотел сказать, что, может… Спросить совета… — Это начинает мне надоедать, Фаль, — дружелюбно сетует советник, не отклоняясь при этом ни на эс. Фальмир чувствует, как маленькая капля чертит по виску мокрую дорожку, и не решается сказать точно, пот это или слеза. — Пожалуйста, сначала формулируй мысль, а потом говори. Пока я не потерял терпение. — Мне кажется, с Биатиссом нужно что-нибудь сделать. Ладонь на плече разжимается так же быстро, как опустилась минутой ранее. Хастур, больше не глядя на сына, вздыхает и цокает прочь. — Терпение я потерял, — бросает он за спину. Любезности в его тоне как не бывало. — А тебе стоит выбросить наконец эту чушь из головы. Отчаяние прошибает до костей, истошно жарит кожу, и Фальмир выпаливает в истерике, в панике, в последней надежде: — Н-но ведь ты поступил именно так, когда привел Роя в наш дом! Дробь каблуков — оборот барабана — револьвер на взводе. Пощечина заставляет Фальмира шатнуться на полметра, на ставит колени и «чушь» почти вытряхивает. — Ты… ребенок… — цедит Хастур, отставив ладонь в сторону — словно руки его не признают вину в обоих преступлениях — против обоих детей. Сын у его ног тяжело дышит. Молчит, не двигаясь. — Я же говорил, что не собираюсь тебя ругать, Фаль, — куда мягче произносит герцог, — но ты как будто сам этого хочешь. Конечно, я не ждал, что ты сразу обуздаешь свои эмоции, как только я тебя об этом попрошу. Но стоило хотя бы умерить пыл. Фальмир, как и в начале их полуночной беседы, никак не реагирует: пальцы тонкие с тихим скрежетом — ногти по полу — жмутся в кулаки. Однако теперь в его молчании Хастур чует что-то другое. — Эй… Никакой несправедливости, согласен ведь? Он нагибается к светлой макушке, касается трепетно, невесомо, тянет острый подбородок на себя. И вдруг отдергивает руку. — Отец, — набирает Фальмир воздуха, — я… — Я приму это к сведению, — выдыхает Дэсма. Кресло под ним скрипит. — И еще… Звонкий стук — и он подбирается перед броском. Грохот зовет инстинкты скорей швырнуть тело в сторону, однако Дэсма из-за стола взвивается с холодной головой. Он реагирует моментально и, метнувшись к источнику звука, хватает падающий подсвечник. Его костяшки застывают в паре эсов от пола. — Извини! — в ужасе ахает Дарий. — Я коленом стол задел, не хотел… — Да я понял. От боли взвыть так и хочется. Дэсма сжимает зубы и ставит подсвечник на место. — Сильно поранился? — До коронации заживет. По ладони ползет, отслоив мертвую кожу, багровый ожог. Плавленый воск украшает его — от колец до манжетов, — как сладкой глазурью. Из четырех свечей гореть остались две. — Видишь, мой огонь так просто не затушить, — фыркает Дэсма. — Сколько ногами ни топай… — Прости, — повторяет отец и предлагает помощь, на что сын головой мотает и прячет руку в карман. — Но я правда хочу верить, что ты прислушаешься к моим словам. Чтобы кто-то другой тебя не затушил. — Надеюсь, ты прислушаешься к моим, чтобы кто-то другой не занял пост Первого советника, — ворчит Дэсма и добавляет на всякий случай, испугавшись своей двусмысленности: — В смысле, не я. Кто-то совсем другой. — Прислушаюсь ровно в той степени, о какой мы условились. — Дарий устало смыкает веки, закрыв давно отгоревшие темные-темные глаза — как стылые угольки. — А теперь пойдем обработаем твой ожог. — Ерунда, сам справлюсь. Доброй ночи. Отец по въевшейся привычке жмет губы — они так в этом похожи — в своем разном упрямстве, — готовый уйти, и сердце грызет неприятное чувство, похожее на стыд. Смутившись искренне, Дэсма сглаживает углы: — Спасибо, что остался. И тонкие губы впервые за день ломаются в теплой улыбке.