Искры над водой

Души — холодные и теплые, алые и жгущие чистым льдом, крупные, детские и совсем иссохшие, закованные в клети — тонкие, массивные, сплошные, решетчатые — и ссыпанные по банкам, в порошок стертые и — вдребезги; То́изу мелькает меж полок, белым пятнышком, живая и в своем энтузиазме пугающая. Волосы вьются за ней серебристым шлейфом — метят траекторию полета гибельной кометы. Нозари полагал, что новая ученица развеет его одиночество и тяжкое бремя алхимика поделит поровну. Но выйдет все, видимо, наоборот: по ветру пустят его лабораторию, а проблем в итоге только добавится. Впрочем, определенную выгоду из этого знакомства он однозначно вынесет. — Если полки сдвинуть вместе вот здесь, — девчонка пинает один стеллаж ногой — склянки в ужасе дрожат, стукаясь со звоном боками, — и тут же мелькает из-за следующего: — а потом повернуть под углом вот так, — она выпрямляет руку, пальцами пистолет складывает и стреляет Нозари в лоб, — то здесь влезут еще три шкафа. — Мне нравится пространство, — лениво парирует лекарь с пулевым промеж травянисто-зеленых глаз. — Мне не нравится тянуться от одной полки до другой и терять на это время, — грубо фыркает Тоизу. — Мои руки в два раза короче твоих. А глянь на Ноа́! Ноа жмется в центре комнаты, нервно вертя головой вслед неугомонному стихийному бедствию. Его пальцы то и дело секут водопад волос, таких же, как у Тоизу, перебирают и чешут пряди, чисто вымытые — кажется, впервые за долгое время. К его ногам опадает серебро, и лекарь с тщательно скрытым недовольством следит за полетом выпавших ниток, пока Ноа не ловит его взгляд — и пугается как в первый раз. — С-сестренка… Она б-бывает немного буйной, к-когда чем-то увлекается, — бормочет Ноа, хотя заикается не от испуга. — Это б-быстро проходит. Нозари изображает сочувствие. — Давно вы вместе скитаетесь? Где ваши родители? — М-мы не родственники… Она с-спасла меня от плохих людей, а п-потом от большой собаки… — Случайность! — доносится из-за тонны коробок сердитая ремарка. — Я просто хотела есть! — Да, и п-потом накормила, п-представляете? Теперь я обязан п-посвятить сестренке жизнь, чтобы р-р-расплатиться за это. — Но при этом свалить с глаз долой никак не хочешь! Я бы у тебя в долгу вовек осталась! И я, инкубы тебя дери, тебе не сестра! — Я с-стараюсь быть тебе п-полезным, — никнет Ноа и только усердней волосы чешет. Привыкать к подобным словам ему, видимо, даже не пришлось. — Это получается у тебя хуже, чем выводить меня этой кислой мордой. — Но… но ведь та идея с императором тебе п-понравилась… — Какая идея? — встревает Нозари и сквозь толстые стекла очков наблюдает, как Ноа в мгновение ока бледнеет до состояния жертвы мельницы. — Навязаться тебе в ученики, разумеется, — быстро соображает Тоизу, грозясь Ноа подзатыльником. — Видите, какая шпана умная пошла. Всяко в хозяйстве пригодится. Нозари чуть-чуть молчит. Когда он увидел эту парочку впервые — под прицелом у обоих висков, в круге десятка свечей, — свет дрожал на белизне кожи-волос-зубов оскаленных, — то понял сразу: что бы эти двое ни творили, он не позволит избавиться от них так просто, как от протектора — как от остальных обитателей гарема. Как от ветерисов в целом. Тогда Ноден играючи крутил на кисти цепь; один конец — в его власти, другой — шипастым кольцом на шеях заговорщиков. Маркэ в истерике отчитывал Ултара, Ултар симулировал допрос с пристрастием, Ноа раз за разом терял сознание, не успевая раскрыть и рта. Нозари первым обратил внимание на дерзость преступницы. «Императору ничего не будет угрожать, — процедила тогда девчонка, — если меня возьмут к местному лекарю. Даю слово как организатор бунта». «Чушь! Полная чушь! Ултар, бегом за моим расписанием, я назначаю казнь на послезавтра! После обеда». Маркэ принялся дополнять свой заказ протектору, что измучался с ним вусмерть, и на помощь ему бросился Ноден. Как вдруг ветериска звякнула цепями, качнувшись ближе, и обратилась прямо к Нозари. «Эй, дедуля, в очках который, — она сплюнула кровь на зеркальный пол, — Сати́т — слыхал про такого?» Нозари провозгласил в ту же секунду: «Я беру ее в ученики». — Но и я не дурак, согласна? — щурится он теперь лукаво своей преемнице. Тоизу равнодушно выдерживает его взгляд, даже не планируя опускаться до игр намеками да полутонами. Ее глаза — куски льда, огромные, страшные, такие с верхушек гор колола непогода, лавинами глотая города. — Ну, взял же ты меня в подмастерья. — Даже не знаю, это «да» или «нет»? — Это «раз ты такой умный, то сам догадаешься»! — кричит она уже из другого угла. Нозари тянется поправить очки — плотней их уже не задвинуть. Так и манит выместить куда-нибудь кипящее варево на душе, однако терять лица не хочется. Авторитет ему пригодится, а для выплеска чувств он сбережет момент, который в будущем непременно окупится. — А если такие ответы вдруг наведут меня на мысль выдворить тебя из дворца, на плаху, где тебе и место? Шорох мигом стихает. Голубые глаза блестят из тени звездами, что готовы вот-вот рвануть сверхновыми. — Ты этого не сделаешь, — отвечают хитрым прищуром. Глаза моргают — на миг смыкает веки и Нозари, — а Тоизу уже виснет прямо над ним. Смотрит сверху вниз, крохотная, тонкая, хрупкая — взлетевшая на столешницу звериным скачком и наглостью вооруженная до зубов. — Многое потеряешь. — Блефуешь? — Ты сам знаешь, что нет. — Тогда почему же? — Потому что ты такой же, как и я, — тихо-тихо шипит она сквозь острый оскал, и, опережая его вопрос, выдыхает: — одержимый. Дурная искорка на самой границе таяния и льда — она мажет кончиками волос по щеке, порхает беззвучно и память грызет не потому, что надеется навсегда остаться, но потому, что воскрешает нечто захороненное давно под погребальным костром. Инстинкты всегда вели Нозари на запах гари — а никак не прочь от пожара. Не зря ведь он столько лет убил, изучая, что там — по ту сторону Цепи. Золище — так на Плато зовут то, что осталось после черного пламени за пределами Плато. После Иных. Отнюдь не пепел, как верят в Амнисе, и даже не уголь. Пепел — однородная, серая масса, без надежды на теплый еще уголек. Пепел появляется после горения бумаги или сухих листьев — безобидный мусор и легкая гибель. А вот за Цепью горела целая цивилизация. Зола — субстанция другая. В золе, считает Нозари, что-то могло не догореть, чтобы однажды встать заново. — Дедуль, нигде не могу найти хоть какой словарик! — уведомляют его из развороченных архивов. — Или ты его в кроватной тумбочке хранишь, а? — Дедуля… — безнадежно повторяет лекарь себе под нос. — Зачем тебе? — Хочу сама эти надписи на стенах перевести, но тут слова такие заковыристые, я их в жизни не выговорю, будь это трижды мой родной язык. — Какие еще надписи? — Погоди. Ты что же, не переводил их даже? Тут все кругом исписано, — Тоизу хмурится, обводит руками стены, вмиг обнажив серьезность, — на ветерском. — Я не… Я думал, это, ну, царапины, — холодеет Нозари, — или в крайнем случае какие-то руны, когда они еще в ходу были, разве нет? — Нет, — просто бросает девчонка, и лицо ее вновь искажает бесстрастная ухмылка. — То есть ты сможешь их разобрать? — Дедуль, — она швыряет очередную толстую папку, — ради них я рвалась во дворец. Понимаешь? Ставка все-таки сыграла, в чем Нозари не допускал сомнений. Иначе не ставил бы на кон свою репутацию, доверие Маркэ и, возможно, будущее целой империи. А прошлое — уже свое. Конечно, он понимает. — Так, а теперь нам пора. Дела, знаешь ли! А ты пока словариков мне накопай. Тоизу цепляет под руку своего названного братца и, махнув подвенечным шлейфом, исчезает. Оставив после себя жуткий беспорядок, косой строй распахнутых створок и лекаря — на пару с твердой уверенностью, что она вернется. И устроит хаос уже в его голове.

***

На улицах разгром все такой же, как и десяток лет назад: иными окраины столицы Марой никогда не видел. Да и сегодня не надеялся застать перемен. Впрочем, именно по этой причине он сюда явился. Как бы мило судьба ни подлизывалась, Мароя всегда неумолимо манит туда, где он рос, где свой дом нашел, где нашел еще один, когда сгорел первый, а потом еще; где стал собой — в Трущобы. Однако в свете последних событий Марою пришлось свыкаться не только с новым образом жизни — витые канделябры, махровые ковры, воротники тугие и крепкие, — но и с новым собой. Его искать не пришлось: имя из пяти букв подали ему на золотом блюде. Это «я» грызется под чистую — мылами сладкими — кожу другими манерами, запахами другими, другими людьми-потолками-стенами, и ощущается явственно, что меняется не одна оболочка, но и то, что прячется глубоко внутри. Марой не уверен, что должен чувствовать по этому поводу, но предпочел бы остаться собой — тем, которого знал всю жизнь. Тем, который почти ничего не чувствует. Со дня пробуждения черного пламени в его душе. Тем не менее между мрачным прошлым и ярким настоящим, что плавно течет в не менее красочное будущее, принц непременно выберет последний вариант. Как бы ни любил это место, ставшее для него фактически родиной, — нездоровой, странной, уничижительной любовью, но все-таки любил. Высшие пороги Амы Марой пока полюбить не успел, однако — он спит в чистой постели. Он спит в чистой постели каждый день и каждый же день пьет горячий чай, у огня греется и уплетает такие объемы еды, какие пару недель назад берег бы месяц. Он получил в свое владение богатый гардероб, занятную компанию и огромную библиотеку. И совсем скоро получит жизни десятков тысяч людей. Если кто-либо осмелится отнять у него эти привилегии, он будет биться до последнего. Сорвет все печати и пустит в ход всю подвластную ему мощь. Ведь обретя фамилию и пару новых букв, он навсегда утратил дорогу к простой жизни. К тому же он еще не успел ощутить всю прелесть власти над людскими судьбами. А до тех пор он позволит себе сдаться короткому позыву ностальгии и гулять по родным местам. Несмотря на то, что никто ему этого не дозволял — дитя улиц не просит чужого спроса. Поэтому пришлось выждать, пока Хастур уедет по делам ко двору, а Фальмир свалится в сон: весь день он чувствовал себя неважно, и принц предпочел не будить лихо, а найти себе забаву поприятней. Без эскорта в лице полноценной свиты — раз уж ему выпал шанс и все равно по пути. По углам топчутся шустрые тени. Слыша иногда шелест стали, Марой предпочитает думать, что это Азатар с Итаввой оголяют мечи — так, в зубах поковырять или отсечь паутину. Он не уверен, поспевают ли стражи за ним, однако усомниться в их клятве не смеет. Однажды он научится повелевать людьми — когда научится на них полагаться. Марой сунулся было за круассаном в любимую булочную, где за годы турниров он оставил немалую сумму, о чем, правда, ни капли — ни кусочка — не жалеет. Каждый медный кругляш сулил надежду на новое утро, а сейчас он с хитрой ухмылкой отсыпал бы на прилавок горсть золотых. Так, для театральности и, может, из более глубоких личных потуг. Однако хозяин булочной умер от мельницы за ту жалкую пару недель, что Марой его не навещал. Новоиспеченный принц видит в этом иронию; «новоиспеченный» — видит ее дважды. Затем он хотел отдать долг уважения своему источнику дохода и записаться на турнир — минутная прихоть юного самодура, — но вспомнил, что в воскресенье занят уроками алхимии. Здесь тоже слышится насмешка судьбы. А уж если б новые чемпионы узнали, что на ближайший час у него назначена аудиенция у императора, то разом зарядились бы мотивацией сжигать дуэлянтов заживо на пути к вершине славы. Впрочем, едва ли еще хоть один человек на Плато может хвастаться настолько голубой кровью и черным огнем в кристалле. Нет-нет, хвастать не собирался и сам Марой — есть чем, и мысли гнилые в сердце сочатся все наглей, — первый же косой взгляд отметает у него желание лезть в кроличью нору. Теперь его жизнь ценность имеет не только для него — ценность политическую. И выраженную в конкретном денежном эквиваленте. «Это примерная сумма убытков, какие потерпит империя, если вы скончаетесь до того, как этим отличится Маркэ», — стучал Хастур длинным ногтем по доске. Голос его пропитала рутинная ласка, но звучал чуть строже: советник хотел убедиться, что подопечный слушает внимательно. Просьбу «не спускаться на первый этаж через окно» принц в прошлый раз пропустил мимо ушей. Такое же холодное любопытство светилось в янтарных глазах и на этот. «А какое мне будет дело до судьбы всего мира, если я умру?» — так, будто речь шла вовсе не о нем. Хастур протяжно выдохнул, слабо представляя, как разгребать этот кошмар. «Такое мышление недостойно сына божественного рода. Вы должны соответствовать своему титулу не только головой, но и сердцем, понимаете? Думать о будущем, о других людях. Об очень большом количестве людей, если быть точным». Извечная ирония. «А кому перейдет власть, если Мортаты все-таки закончатся?» «Кому исправлять ваши ошибки, вы имеете в виду? — Хастур улыбнулся той своей улыбкой, какая унижения обращает хвалой. — Сложно сказать, решение останется за Сенатом. Первыми кандидатами всегда будут именно его члены. Может быть, кто-то еще, связанный с властью». «И как же его зовут?» «Я не намекал на кого-то конкретного. Пути Мормо неисповедимы! Кто знает, вдруг он скрывает еще одного наследника прямо у нас под носом. Или сам явится народу, когда род его любимцев прервется». «Если», — поправил Марой с ехидной усмешкой. «Если, разумеется! Если вы не будете сломя голову прыгать в окна». Марой как раз прыгнул сегодня днем, когда собирался на аудиенцию. Он держит себя в тонусе, так, для профилактики. И чтобы не попасть лишним свидетелям его трюков на глаза, конечно, а в большей степени — из привычки избегать дверных порогов. Раз тогда она ему жизнь спасала, не может он просто умереть от нее сейчас? Сейчас, когда для нелепой смерти появилось лишь больше причин? Что-то хватает его за лодыжку и резко тянет назад. Сердце Мароя пропускает удар, он теряет баланс, оступается, вес тяжело обрушив на вторую ногу — ее он успел завести назад, прежде чем лететь на землю. Принц рвется из цепких кандалов и прыгает наконец в сторону. В руках блестит закатным солнцем кинжал: этот прием он украл у Дэсмы и оттачивал день за днем. Сейчас и проверит, сколь успешно, отмечает принц так, точно применять этот навык придется не ему. Точно он давно свыкся с мыслью, что до нового рассвета не доживет. Сбитое испугом дыхание перебивает хриплый стон. Сухие пальцы вновь тянутся к добыче — и падают безвольно в грязь. Человек под ногами Мароя становится трупом. Опустив клинок, принц оглядывает тело, что только-только силилось увлечь его в могилу за собой. Он делает вывод, что у него это могло получиться: от души мертвеца осталась только пыль да медный шнурок. Окажись здесь Рой, он без колебаний спорол бы крепкий узел, нитку обернул лоскутом одежды и спрятал в карман, чтобы после сторговать за нее сытую неделю. «Последняя фамильная ценность», заявил бы он оценщику, стараясь не касаться находки. Королевская мельница, как известно, — болезнь неизлечимая. Марой бросает взгляд на часы, прячет кинжал и спешит удалиться из переулка. Может быть, в этот день медный шнурок спасет жизнь кому-то еще. Пока что он не умеет «думать об очень большом количестве людей» по-другому.

***

В животе сплетается тугим клубком тревога. Серкиор седьмой раз утирает с виска пот. Толпа его гнетет, и причина тому — не только характер: жрец не ожидал, что еретиков окажется так много. Косые своды потолка теряются во мраке, пламя — свечами зал усеян по периметру — по стенам скачет в дикой пляске, мечется суматошно по спинам, выхватывая из темноты носы да кристаллы. И совсем уж изредка — серебряные пряди. Воздух сырой и затхлый, однако нервная дрожь постепенно сходит на нет, дышать становится легче. Карандаш скользит из слабых пальцев, и Серкиор все силы направляет на то, чтоб не ронять блокнот. Ноздри щекочет пряный аромат, плетется с запахом горячего воска, все норовит ослабить напряжение, окунув мир в размытые тона. «Барбитураты, — быстро смекает Серкиор. Уж он-то знаком с ботаникой не понаслышке. Особенно с теми травами, которые в лавках продают исключительно по рецепту — профессия обязывает. — Бийсева мята, а еще, возможно, померанец…» — конспектирует он и отчаянно тискает блокнот, точно уронить боится в первую очередь себя самого. Это знание жреца отнюдь не успокаивает, ведь численность публики, по его примерной оценке, переваливает за две с половиной сотни — чем количество иноверцев явно не ограничивается. Серкиор посчитал бы их точно по головам, но так волнуется, что перед глазами все немножко плывет. Каждый из еретиков надеется урвать место ближе к округлой сцене с пьедесталом. Серкиора сносит течением к полосе свечей, которые выложили вдоль стен. Вскоре волнение прекращается, и сверху с грохотом смыкаются тяжелые двери, запирая еретиков — разного статуса, возраста и расы — наедине с пустой сценой. В зале виснет тишина, и в ней — жрец готов клясться — слышно, как гости тихо вдыхают воздух, как в грудных клетках циркулирует дурман, как шелестят капюшоны. Серкиор перестает дышать: он сопит слишком громко — подозрительно — в гробнице тысячелетней веры и древних порядков. В могиле безбожников, что вознамерились сменить богов — местами или же самими собой. Все вокруг в тумане — он должен сделать вдох, он задыхается, он задохнется, — и в этот момент тишину режет голос, с которым тут же сливаются дюжины прочих, и голоса эти — тонкие, низкие, хриплые и детские совсем — затягивают песню. Серкиор открывает рот — глотает судорожно воздух, пока легкие почти рвутся, он даже не представляет, как свои чувства описать в отчете, — и глаза его широко распахиваются. На пьедестал восходит ересиарх. Он машет рукавом — толпа падает на колени, он воздымает руки — взлетают сотни ладоней, он пальцы сводит над головой — к потолку вьется пыль, облаками кучевыми, грозовыми тучами, сверкая угольками, украв жар всех свечей разом. И тогда свет гаснет. Единственный уцелевший огонек играючи щекочет острыми язычками шею ересиарха. Пламя лижет контуры капюшона, плотную ткань грызет, вонзаясь клыками — и только клацает по маске, не добравшись даже до губ. Белая пластина с кривой трещиной скрывает, какая эмоция отражается на лице ересиарха, когда он легким дуновением тушит последнюю свечу. Зал погружается в непроглядный мрак. — С тьмы началась история этого мира, — звучит приглушенный маской голос, глубокий и мягкий, со всех сторон незримо обволакивает, пугает лишь слегка — такие зовет мурашки по контуру шеи, какими обнимает паника — такие же являются в момент наслаждения. — И тьмой она закончится. Дыхания больше не слышно: зрители — зрения лишенные — словно прекратили дышать вовсе, затаившись в смиренном благоговении перед оратором. Только бешеный стук сердец — а-капелла под барабаны — напоминает о них, отдает изнутри черепа гулкой пульсацией, пока слепые глаза наливаются кровью и упрямо пялятся в черноту. Серкиор обнимает себя руками, боясь на плече найти чью-то ладонь. Голову полнит шепот души. Она рьяно скребется о стенки, словно жрец в ней, в своей голове, уже не один. Сделав вдох, выдохнуть он вспомнит не скоро. — Но даже в самой беспросветной тьме — приглядитесь! — есть огоньки. Еле заметные, они питаются силой и растут, становясь светом для самих себя — и друг для друга. Глаза начинают привыкать, чувства встревожены и захмелели пьяными запахами, и лезет под кожу — под кости — в само подсознание — голос, пока ощущение пространства восстанавливает свои полномочия. Сердце под ладонью дрожит в такт словам. Буквы плывут дымкой. — В темноту нет смысла просто смотреть — в нее нужно заглянуть. И тогда вы увидите, как в ней танцуют эти крохотные огни! Как занимается пожар, как зарево рассвета размыкает пасть, как рождается в кристалле жизнь — души еретиков, кроваво-алые, льдисто-голубые, янтарные и желтовато-рыжие, нежно-синие и белые почти, скованные клетями и обернутые лентами, — все они зажигаются светлячками. Они кружат мятежно, теряются иногда в тенях, ныряют в складки ткани — но никогда не гаснут. Протяни руку — за хвост поймаешь саму жизнь, черпнешь ночного неба, сожмешь в ладони первородный огонь. И стиснешь пальцы, чувствуя, как он бежит по венам. — Ведь именно они провозгласят новую эпоху света, когда мир полностью окунется во мрак. И эти танцующие огоньки — верно… Это вы! По виску катится капелька пота. Серкиор снова трет лоб — десятый раз, шестой или двенадцатый, он сбился чудовищно, — а второй рукой дергает из-за ворота кристалл на цепочке. Руки страшно дрожат, и душа мельтешит перед воспаленными глазами падающей звездой. Серкиор торопливо прячет ее обратно, уповая на технику культа Изначального, которая позволяет ее скрывать. Так рассудок жреца хватается за первую мысль, что связывает его с Храмом. Упадничества в речах ересиарха он не чувствует, однако смутные пророчества всеобщего конца уже проклюнулись. Чего именно культист от этого конца ждет — загадка, и Серкиор понимает, что из-за пустого красноречия толпа не пойдет за ним на костер. Есть что-то еще. Что-то, что держит их вместе — и он боится, как бы его душу не подвязали к этой тайне настоящими нитями. Огонек под мантией молчит. Публика взрывается экстатическим воем — песней, застывшей в одной ноте. А стоит сцене окунуться в свет, как перед ней вновь воцаряется тишина. Фигура на пьедестале торжественно поднимает открытые ладони. Серкиор получает возможность разглядеть ересиарха. Не слишком высокий, не слишком худой, насколько позволяет судить балахон, он выделяется гибким изяществом и плавностью движений, уже не юношеской, но зрелой. Капюшон плотно прилегает к белой маске: пластина расчерчена двумя отверстиями, одно из которых разошлось вертикальной трещиной, как от удара. За ней не угадывается ни объема волос, ни черт лица. Однако прочие детали меркнут на фоне энергетики, которую источает глава культа, и кое-что в память западает сразу: на груди у него тоже нет души. Жрец переваривает новые сведения — которые сами его успели переварить заживо, — как вдруг кто-то кричит из толпы: — Какую истину вы расскажете нам сегодня, мастер? Ересиарх пряно смеется под маской. — На этот вопрос я смогу ответить, когда мы разъясним, что вообще есть истина. — Он складывает руки за спиной, проходится легко вдоль края, точно подбирая слова. — Все мы знаем: я не бог. Я лишь приблизился к Мормо на короткий шаг, поднялся на полступени выше, чем вы, но из-за этого мне не подвластно абсолютное знание. Я могу доносить до вас правду, чтобы помочь превзойти своего учителя и до истины добраться самим. — Сквозь одобрительный гул почти неразличим его задумчивый выдох. — Ведь честность сама по себе истина, правда? — Тогда почему ты не показываешь нам лица? Толпа шикает на дерзкую девушку, что тронула запретную тему. На нее это не оказывает никакого действия. Тогда ересиарх мягким жестом мирит народ: — Я вижу новые лица, — со сквозящей в словах улыбкой говорит он. — Это греет мое сердце. Однако своего лица я показать никак не могу, — клонит голову так, будто доверяет близкому человеку постыдную тайну, — ведь от него мало что осталось. Слушатели — и те, кто слышал об этом не раз, и те, кто попал в категорию «новых лиц», — тянутся к оратору в ответ. Серкиор сосредоточенно черкает в блокноте все, что успевает запечатлеть. — На моем теле оставила отпечаток та тьма, которая может оскорбить ваше зрение и отвратить от пути к свету. Это цена, которую я заплатил за то, чтобы открыть для себя бесценное знание. И теперь я укажу путь вам, чтобы никому больше не приходилось проходить через страдания, на которые когда-то решился я. Девушка, что подняла тему истинного облика, чуть щурится. Две щели, слишком узкие для того, чтобы различить сокрытые под маской глаза, все еще направлены прямо на нее, строгим перпендикуляром к холодному взгляду — тоже вечным прищуром заужены и шрамом кривым смеются. — Ладно, — резюмирует она и опускает голову. — Я рад, что могу быть с вами честен. Конкретно с вами — ровно настолько же, как и с каждым здесь, ведь истина остается истиной для любого. Она объективна, согласитесь… А что радует меня еще сильнее — последователей учения Первоначала становится все больше! И вы, ветерисы, и чистокровные теплые, и знать, и чернь, и слуги, и господа — всех нас, таких разных на первый взгляд, объединяет одно… И что я вижу? Среди нас появились даже жрецы культа Изначального? Серкиор вздрагивает всем телом. Холодный пот выступает на шее, на ребрах, на ладонях и бедрах, а душа под одеждой опаляет грудь жаром. Их взгляды встречаются. — О, я вижу эти полные неверия глаза, слышу эти сплетни. Но кто еще умеет подавлять свою душу настолько, чтобы прятать ее не одной лишь клетью, но и тканью? Прошу вас, будьте любезны, поднимитесь сюда и докажите, что даже в вашем лагере случаются проблески здравого смысла! Жрец в ужасе вертит головой, с истеричной надеждой ждет появления какого-то другого служителя Мормо, кого-то, с кем его, безусловно, спутали, кто, конечно, сейчас же выйдет вперед, кто сразу понял, что речь идет о нем. И, может быть, ждал этого момента, с предвкушением, с завистью, какой светятся повернутые к нему лица, с чуть одержимым трепетом. И, разумеется, без письма от Иерофанта официального культа Амниса в переднем кармане и пары скелетов в шкафу кельи Храма. О, как же ему все-таки не хватает Хулу! Хулу, которая всегда знает, как себя вести, знает, чего она хочет и что должна для этого делать. Хулу, которая вырвет из рук поводья, стегнет невозмутимо лошадь и попадет огрызком точно между бровей. — Все верно, я обращаюсь именно к вам. Не стесняйтесь.