Искры над водой

«Такая логика, логика не теорий и предположений, но надежд и упований, совершенно ненаучна. Ученые в каком-то смысле тоже верующие, а наука — их священная секта, которая поклоняется бесконечному множеству божеств. Я поддерживаю критику культа Изначального: зачем стремиться к подавлению души, что практически равно смерти, и ждать второго пришествия богов, способных наделить нас новыми силами, если можно добыть эти силы самим и стать новыми божествами без небесных посредников?» — Сатит, «Критические восхваления»

Дэсму ведет интуиция — и, как всегда, не подводит. Тени внутри гостиной строятся в ряд, укрывают удачно дверной проем. Голоса — высокие, дрожащие — нет, лишь один из них — приглушены изгибом коридора. Дэсма в обрамлении тяжелых штор жмется к стене, из-за косяка выглядывая кончиком вороной челки. Свет из высоких окон падает наискосок, так, что диалог за поворотом сопровождает театр теней. Силуэт Фальмира, болезненно-тонкий, беспокойно дергается: то в атаку переходит, то скачет прочь, на стену перетекая и ломаясь резким углом плинтуса. Он уступает в длине очертаниям Лаона. Лаон остается недвижим, и сложно наверняка сказать: от сковавшего ли все мышцы ужаса или от полного равнодушия. До сих пор он не проронил ни слова, что подстрекает истерику Фальмира набирать обороты в попытке добиться хотя бы вздоха. Не скрывайся сейчас Дэсма, он бы злорадно хмыкнул. Советник кривится, живо представив лицо мальчишки, голос которого в нем вызывает чувства исключительно негативного характера. В голове всплывают едкие аргументы, однако ринуться в бой, перескочив оборону с разбега, Дэсма не спешит. Он сперва выжмет из своего положения всю выгоду и лишь потом отвоюет парой фраз ту справедливость, какую считает истинной. А положение, по его оценке, таково: бедолага-подельник наследного принца взбеленился от ревности и теперь угрожает мнимому обидчику. На первый взгляд Дэсме выгодно Фальмира вывести из игры: к примеру, подставить и добиться его ареста. Не то чтобы сам он может быть опасен, однако для Хастура — опасности во плоти — он стал и пешкой, и высшим приоритетом. В то же время, понимает Дэсма, случись что с Фальмиром, Хастур не только потеряет свой последний билет в свет, но и конкретно примется за Дария, дабы возродить шансы на желанную безбедность. С другой стороны, Хастура сковал по рукам Ноден. Если капитан развернет масштабное расследование, то вряд ли что-то накопает, однако всему Амнису известен его нрав: Ноден не гнушается в упор стрелять без суда и следствия, особенно коли дело касается семьи Волнагссов. Даже когда сам Первый советник его инициативе ничуть не рад. Было бы логично, размышляет хмуро Дэсма, если бы Хастур в первую очередь устранил эту помеху. Тем не менее он никогда не делал ни шага против Нодена, а Ноден почему-то тоже не выступал против Хастура первым. Не сказать даже, что они избегают друг друга. Просто вырезали из своих миров и тактично обходят стороной. Дэсма с таким знаком: шрамов никаких — лишь рана, что давно затянулась, только гудит почему-то фантомной болью сквозь года. И Нодену под кожу Дэсма не полезет. Он сам ему оставил столько травм, что впору уже втянуть когти. Для начала он даст шанс жертве: реакция Лаона до сих пор остается для него загадкой, а узнать, какими методами он на самом деле справляется с такими ситуациями, Дэсма мечтал с первой встречи. Однажды это окажется полезным и для него. Не может ведь простой герцогский найденыш оказаться каким-нибудь знатоком ветерской магии подчинения разума — несмотря на то, что все волшебство, по преданиям, давно утекло с Плато? Предсказать действия Фальмира легко: ему четырнадцать, и он взбешен гормонами. Однако Лаона, которому двадцать три года стукнуло, уже можно назвать сформированной личностью, причем весьма уникальной, по мнению Дэсмы. Угадать, на что способен Лаон, — такая задача невыполнима в силу малого знакомства и скрытности обоих герцогов. Сейчас эта сцена предоставлена Лаону. А Лаон использует ее для того, чтобы эффектно ее же покинуть. — Я сразу вас заметил. Дэсма мелко вздрагивает, застигнутый врасплох. Черные кляксы зрачков разъедают серый ободок радужки, а пальцы впиваются в штору. На языке вскипают горечью ответные замечания, но Дэсма только нижнюю губу кусает, когда Лаон все так же говорит, обращаясь, конечно, к Фальмиру: — Сразу, как только вы пересекли порог тронного зала вместе с Его Высочеством, я имею в виду. Даже раньше, чем самого принца: вы просто светитесь рядом с ним и затмеваете всех вокруг. — Что за бред, — огрызается черный силуэт. Страх ему на горло наступает — стыком стены с полом отрывает голову от тела. — Я художник, господин Яртосс, и потому вижу, как вы на него смотрите. Лаон не то новые слова ищет, не то эффект предыдущих усиливает, но Фальмир безмолвию сам находит объяснение и выпаливает: — И как же? — Как на произведение искусства, — спокойно констатируют наконец. — Как будто он — нечто большее, чем просто человек. — Лаон чуть клонит голову к плечу, подолом платья шелохнув в приглашающем жесте. — Хотите его нарисовать? В этот раз тишина не зовет Фальмира зубы скалить — напротив, он молкнет оторопело, полностью в ней погрязший. Дэсма готов уже не смеяться — аплодировать прямо на месте, как есть — стоя. — Что вы!.. Вы меня провоцируете, да? Но я так просто не дамся! Я-я заставлю вас раскаяться за все свои инсу… ин… суа… ции! — выкрикивает он почти в припадке. Дэсма четко представляет, как зашлась багровыми пятнами распоротая гневом щека. Комплиментарным к глазам — кроваво-красным — к мертвой сухости бледно-золотых волос. — Инсинуации, — вежливо подсказывает Лаон. — И за них тоже! И… ах да! Так вот… — мямлит Фальмир, и Дэсма вдруг осознает, что у него — пощади его Мормо! — заготовлена речь заранее. — Так и знай!.. — А вы знайте, что я всегда готов вам помочь. Особенно если дело касается Его Высочества. Ведь развеять вашу предвзятость мне бы очень хотелось… Если позволите, конечно. — Едва ли у тебя получится! — тонко рычит Фальмир. Каждый жест в его сторону — подлая атака, на которую тут же ответом — яростная оборона. — Вот она, твоя двуличность, вот она, показалась на свет! — Он пылко машет рукой, и по стене пуганым вороном несется тень, длинная и черная, с кривыми отростками-пальцами и острым хвостом рукава. — Я так и знал, ни секунды не сомневался, ох, как же ты лелеешь свою репутацию, как же тебе хочется выглядеть хорошим… Каково это — самоутверждаться за чужой счет? Строить свое благополучие на лести и лжи? Дэсма тихо гладит вышивку по краю шторы. Где-то он это уже слышал; неуютно и зябко становится от этих слов. Лаон опускает голову, неслышно вдыхает и так же беззвучно выдыхает каленый воздух, уйти порывается, не двигаясь с места, размыкает губы, когда Фальмир довершает контрольным: — Каково это — круглые сутки строить из себя того, кем никогда не будешь? — Это вы мне скажите. Стучат каблуки — размеренно и четко. Фальмир не пытается его остановить, парализованный таким предсказуемым, но метким ударом. Лаон одергивает складки платья, замерев на повороте, и, глядя через плечо, с неизменной учтивостью роняет: — И кроме того… Я не позволял вам обращаться ко мне на «ты». Когда Лаон проходит мимо, Дэсме хватает лишь взгляда на бьющую у виска жилку и крепко сжатые пальцы, чтобы понять: еще минута — и Фальмир бы одним замечанием не обошелся. Лаон — он ведь из тех, кто способен сказать о том, что у собеседника в зубах застряла еда, да так деликатно, что за это не станет стыдно. Из тех, кто мимоходом предложит шагнуть в пропасть, да так ласково, что прыгнешь в нее с разбегу. Из тех, кто безропотно сносит издевки, но смотрит при этом так, что сам охотно щеку подставишь. Это не то, на что Дэсма рассчитывал, — и все равно немало. Сам Фальмир показывается двумя минутами позже. От испуга он чуть не сносит чайный столик — явно недешевый, — когда Дэсма ему преграждает путь. Шум крови в голове резонирует с грохотом ножек по полу. — Не хватало еще с тобой и за порчу имущества судиться, — фыркает будущий Первый советник, предотвратив падение столика. Сын Второго мечется по его фигуре круглыми глазами. — Судиться?! — Ну да. Оскорбления и угрозы расправой уголовно наказуемы, в курсе? — Как много ты услышал? — без прежней враждебности в голосе, но с увеличенной ее дозой во взгляде уточняет Фальмир. — Это имеет значение? Думаешь, парочка опущенных фраз сыграют в твою пользу? — Шпионаж тоже преследуется законом… — быстро распаляется тот, бросив строить из себя жертву. — Как удачно, что именно Биатиссы вершат суд. — Удачно для них, как же, удобно устроились! — парирует Фальмир, и Дэсма на очередное сомнение в компетенции Торна закрывает глаза. — Уверен, кого в итоге и придется судить, так это его, и далеко не за подстрекательство. Я-то… Я за правду! Действую во благо Мортатов! Марой — вот мой приоритет, я поступаю так, как подобает советнику! А ты? Выгораживаешь его потому, что он и тебе голову вскружил? Потому, что просто из принципа меня ненавидишь? Потому… — Потому, что ты глупый и мнительный ребенок, — отрезает Дэсма. — Который собирается творить дурости. — Это тоже оскорбление! — Как ни прискорбно, однако это факт. А твои заявления Лаону — клевета и провокация. Только попробуй испортить праздник жизни, который учудила юная госпожа Гирас… — Ты просто слеп! А я пытаюсь защитить Мароя, я пытаюсь!.. Высокий голос Фальмира рвется всхлипом, когда Дэсма впечатывает его лопатками в стену. В груди холодеет, словно от нее вдруг душу отняли. И сжали в сильных пальцах — с ногтями полированными, с мозолями от меча, — ведя самым кончиком лезвия вдоль ребра кристалла. — Если от кого его и надо защищать, то как раз от таких, как ты. — Т-ты ничего не сможешь сделать. Еще благодарить меня будешь. Но будет поздно, — остервенело мямлит Фальмир, в стену жмется каждой костью, точно надеясь сквозь нее просочиться. Стена упрямо не поддается. Другая же вертикальная поверхность, что в черный камзол облачена да источает глухую угрозу, кажется пусть и немного, но все же — податливей. Дэсма подается ближе, тень на стене мельчает, цветом и весом напитывается, грозит вдавить в доски насильно. Фальмир выбрасывает руки вперед, надеясь бороться с непреодолимой мощью, а Дэсма тем временем ей упивается: — Кажется, на уговоры твой неприятель не поддается, а угрозы его не впечатлили. И что же ты сделаешь? Картинки его попортишь? Или, может, убьешь его? — Фальмир слабо пихается, раздувая ноздри и потными ладонями упираясь советнику в плечи. Дэсма, игнорируя эти жалкие потуги, клонится ниже. — Прямо как свою мать? Давление разом слабеет: Фальмир к груди поджимает руки, зеленые глаза стекленеют — в них отражается неверие. Этого не может быть. Фальмир медленно, медленно поднимает взгляд. Дэсма только ухмыляется: — Подумать только, это была просто догадка, а я попал в цель? Знал ведь, здесь что-то нечисто. Хастур-то прекрасный актер, а вот тебе от него в наследство досталась разве что драматичность. И, пожалуй, глупость… — Ты копал под меня. — Копал? Разве что траву покосил. С чего бы мне напрягаться ради твоих скелетов, когда они сами из-под земли лезут? Фальмир глядит на него так, словно нарочно пытается вызвать отвращение. Провоцирует на уровне инстинктов: детская паника, брови тонкие сходятся тупым углом, а ресницы острые щерятся, будто в атаке — когда оборона уже бессмысленна, остается лишь бросаться в омут с головой, выставив вперед кинжал. Дэсма на лезвие готов напороться грудью, лишь чтобы на ухо яростно шепнуть о том, как Фальмир жалок. С выражением безапелляционного торжества и омерзения — и еще пятью ножами в чужой спине. Фальмир вдруг замечает: они стоят так близко, что даже перочинного ножа между ними не сунуть. И тогда ему становится по-настоящему страшно. Он резко сползает по стене вниз, ныряет под руку Дэсме и очертя голову бросается прочь. В спину ему летит смешок.

***

— Нет-нет, не ждите меня. — Знал, что вы это скажете. На элегантный поклон принца Лаон отвечает глубоким реверансом. Таким же образом он прощается с Фальмиром, однако тот явно не ценит его изысков: с момента их обмена любезностями он избегает всяких контактов. В мысли Лаона закралось подозрение, что он ненароком перебрал — чего, конечно, никто из них не хотел. И все же Лаон, безусловно, повторил бы свой жест, даже если бы Дэсма не сверлил его так пристально взглядом. Советник оставил лошадь в конюшнях Гирасов и явно не планирует покидать поместье по крайней мере раньше остальных гостей. Селин выглядит так, словно идея эта принадлежит именно ей. Темнеет все позднее, а звезды мигают все ярче, там, куда не достать мороку столичных облаков. В свете надкушенной луны волосы Селин кажутся тонкой вуалью, что веэсы ткали на заказ. По давним преданиям — ровесникам Знаков, — эти сущности днем дремлют на луне. Они так плотно усеивают ее поверхность, что не пускают и лучика, а потому в светлое время суток луна почти не различима на небосклоне. И пускай Лаон сомневается в научной обоснованности легенд, их колдовству он беззаветно поддается всегда. Иначе как перед ним сейчас может стоять настоящая лесная фея? Когда во дворе раздается стук копыт, шелест гравия и скрип колес, Лаон подходит к ней ближе. Вечерний свет серебрит ее ресницы и чуть туманит глаза негой, замечает он. И уже не одергивает себя: игнорировать ее очарование куда больней, чем с ним мириться. И с тем, что третьего варианта ему не добиться никогда. В эту минуту острее настигает чувство потери: слишком поздно пришло понимание, что они не смогут проводить время наедине, как раньше. Он не успел в полной мере напитаться своим чувством и отдаться ему без остатка в последний раз. Может быть, даже признаться ей в чувствах. Теперь образ другого человека незримым посредником вечно будет маячить между ними. И что куда тяжелей — в ее мыслях. Дэсма предлагает ему свою руку, чтобы помочь сойти со ступеней. Селин каждый жест советника провожает тягучим взглядом. Лаон даже не имеет права обижаться: и принимает чужую ладонь. Обнимая подругу на прощание, он прячет лицо в ее волосах, вдыхает запах, держит в охапке на миг дольше, чем делал это по привычке на протяжении десяти. А затем отпускает. И — что ж — остается один. Они расходятся в стороны по дорожкам лунного света, и дверь за Лаоном затворяется. Лошадь взбрыкивает, мелкий гравий бежит из-под копыт брызгами. Лаон подбирает подол и рассеянно пинает один камушек кончиком туфли, не находя сил забраться в экипаж. — Ваша Светлость. Лаон спешно опускает платье. Чтобы разглядеть фигуру на козлах, приходится щуриться: свет от дорожного фонаря падает так, что вся она уходит в глубокую тень. Голос кучера, глубокий и твердый, не лишен при этом юной бархатистости, что только усугубляет недоумение Лаона. — Вынужден сообщить, что вам необходимо срочно сменить всех слуг, которые остались во владении семьи Биатиссов. — Объяснитесь, — удивляется младший из Биатиссов. Внезапно черная фигура прыгает на землю и, в поклоне шаркнув по земле, галантно отворяет дверцу кареты, позволяя лампе внутри нее чиркнуть по щекам. — Вы! Лаон шатается прочь, на контрасте уходя в сумрак, и на его лице страх мешается с гневом. Эйгар бесстрастно сносит его неприязнь. Догадавшись, что пассажиров в экипаже в самом ближайшем будущем не предвидится, он хлопает дверцей вновь. — Почему?.. — Я подкупил вашего кучера и занял его место на один вечер. — Подкупили? Потратили свои личные сбережения? Ради такой… ради этого? — Почему же личные? — Вы ведь не общаетесь со своей семьей… — А вы что же, наводили обо мне справки? — Что? Нет! — Щеки пышут румянцем — предательство и позор. Точеная годами практик женственность испаряется: как же, ох, как же давно он не испытывал таких эмоций. И как же по ним скучал. — Что это за… Безумие! — Что именно? — С-ситуация в целом! Как вы не понимаете, разве это нормально? — А разве в «Звездочете» не было такой сцены? Разве она… не ваша любимая? Вечер до краев полнит воздух от земли и до самого неба, первые цикады смычки правят, по траве — с каждым днем все гуще и зеленей — резвится терпкий холод. Взошедшая луна обличает бурю в душе Лаона. Внезапный гость — по правде, самый внезапный из вероятных — невероятно, — по неожиданности второго пришествия он не уступил бы Мормо, — выглядит гораздо более собранным, чем при их первой встрече, в бальном зале. Широкие плечи расправлены гордо, ноги длинные схвачены по икрам высокими сапогами, руки — те самые большие руки, что повергли Лаона в трепет, — спокойно опущены вдоль тела. Весь эффект уничтожен только чистым подобострастием в ореховых глазах. Сложно сказать: отталкивает их прямота или все-таки подкупает. — Почему вы так решили? — Вы писали об этом в примечании к последнему тому. Но это понятно без слов: иллюстрация вышла безумно трогательной. — Вот я и говорю — безумие… — в таком смятении, какое не выпишешь на бумаге самой тонкой кистью, тянет Лаон в ответ. — Я бы назвал это судьбой. — Шутите? Вы меня преследовали от самого поместья. — Я следовал зову сердца, — возражает Эйгар. От уголков его глаз к вискам ползут едва заметные морщинки, не то серьезные, не то смешливые. Глухой свет бьется о его крепкие плечи, и те защищают Лаона от огня фонаря. Кажется даже, если позади взрыв грянет — Эйгар только пошире их расправит и, может быть, немножко нахмурится — только и всего. А Лаон так и будет на него смотреть — на черченого по контуру мягким мерцанием, высокого и непроницаемого ни для каких бурь по ту сторону его самообладания. Тряхнув головой, Лаон мечтает вновь обернуться в спасительное хладнокровие и произносит раньше, чем Эйгар успевает открыть рот: — Т-так что там со слугами? — Кучер сдался без возражений за полстипендии. Вам стоит ужесточить условия отбора. — Времена тяжелые… — Это не отменяет понятия чести. Лаон медленно поднимает ладонь и трет висок, маскируя нервный жест попыткой заправить за ухо волосы. — Он недавно у нас. Сами понимаете, сейчас люди… хм… — Умирают, — услужливо подсказывает Эйгар, заметив еще не сошедшее смятение Лаона. — Я не совсем… А вообще, знаете, вы правы. — И убедиться в их преданности не всегда хватает времени, — невозмутимо продолжает страж. — До того, как они уйдут по своей — или не очень — воле. — Тоже верно. — Но в моей вы можете не сомневаться. Лаон мелко вздыхает. Чуть дрожат кончики тонких губ, брови страдальчески гнутся дугами, сходятся к переносице в душевной муке. — Ну что вы на этот раз удумали… — Я говорил, что мои чувства не переменятся ни при каких обстоятельствах. На возражения Эйгар намеренно не оставляет шанса: он решительно опускается на одно колено. — Я хочу присягнуть вам на верность, Ваша Светлость. Лаон на границе сознания отмечает, что гравий, должно быть, болезненно впивается в кожу. Ночь действует на него странно; младший сын изгнанного из столицы бывшего сенатора преклонил перед ним колено, а у него вдобавок страшно кружит голову. Пожалуй, не только от абсурдности этого действа. Он не может сказать, что вдруг нехорошо себя зачувствовал. Не может даже заявить, что время и место не располагают к таким предложениям. И не может же он отчитать старшего за то, что тот с непроницаемым лицом вгоняет его в краску. Поэтому единственным вариантом, который был выявлен методом исключения, остается молчание. А когда Эйгар настойчиво тянет к нему открытую ладонь, Лаон вдруг понимает, что выбора у него не было с самого начала. — Скажите что-нибудь. Лаон судорожно оценивает превосходство длины чужих пальцев. Эйгар не смеет его коснуться, точно боится ощутить вместо кожи сухой книжный лист. Картинку неживую. Иллюстрацию. Лаон еще на шаг отступает — шелестят складки шелка, — перевернув страницу. Бросает через плечо быстрый взгляд: там светятся глаза дома Гирас. Селин с Дэсмой, видимо, давно пропали под его крышей, а окна укрыты занавесями. Однако стоит неподалеку зашуршать зарослям кустов, герцог ежится, точно вор. — Вам холодно, я совсем не подумал, прошу… — Мне не холодно, — сорванным голосом отрезает Лаон и тут же мысленно себя укоряет: кто, ну кто тянул его за язык? — Я просто немного… Я… — Вам не обязательно отвечать сейчас, — появляется компромисс, — у нас есть еще целых полчаса дороги, — и тут же исчезает. И все же русые пряди мечутся в кивке, и Лаон догадывается завести обе руки за спину. Ткнув взгляд в землю, он почти верит, что вовсе не причастен к этой сцене. На подоле платья и туфлях, что из-под оборок высунули робко носы, лежит тень Эйгара. Тень эта съезжает ниже. Шире ползет, грозясь целиком глотнуть. — Хотя бы посмотрите на меня. Лаон срывается с места, распахивает дверцу кареты, ловко прыгает внутрь и затворяет ее обратно. Не может он Эйгару смотреть в глаза. Боится, что по старой манере не посмеет отказать.

***

Дэсма не боится — напротив, без раздумий принимает каждое слово Селин, согласно мычит в тон, невпопад вставляя смутное «верно». Раздумывать советник не трудится потому, что в предмет разговора не вникает. Он слушает звуки ее голоса. Первозданный Ромб, покойно дрейфуя в облаках среди звезд, всегда наводит на него меланхолию — как проклятье и приворот — хоть в Аму бросайся за отражением, надеясь сорвать его с неба. Но когда в ровном тоне Селин проступают звонкие нотки восторга, странный настрой тает в нем звездной пылью. — Ах! Что творится! — громким шепотом комментирует Селин, прикрыв рот ладонью. — Смотрите, он преклонил колено! С глаз будто спадает пелена, а слова вновь обретают смысл, что заставляет Дэсму обернуться на пару, которая так очаровала Селин. — Руки, руки! — ахает она. Дэсма чертит спешным взглядом ее сияющее лицо и дергается в сторону объектов ее внимания, но она держит его за рукав. Едва он замирает, в полной боевой готовности, как она разжимает пальцы и тихо тараторит: — Нет-нет, не мешайте им, это прекрасно! — Это возмутительно, — слабо возражает советник. — Нет же, вы посмотрите на Лаона! Столько раз ему приходилось отказывать ухажерам, но такого с ним раньше не случалось! — Не сомневаюсь, отвергать он умеет, — вспоминает Дэсма свой недавний опыт. В голове неясной параллелью скользит мысль, что дважды за этот долгий день он выступает в роли шпиона. Сейчас у него хотя бы есть оправдание: идея снова принадлежит не ему. — Если бы только услышать, о чем они говорят… Дэсма насилу отрывает глаза от Селин, но, мирясь с наказом смирно сидеть в кустах, не находит в мрачном пейзаже ничего интересного и тут же обращает весь прогресс вспять. Ее тонкие, изящные пальцы то и дело уводят светлые волосы за уши. Они — как не свои — не слушаются и падают на лицо, обрамляя большие голубые глаза нежными тенями. — При таком освещении его волосы совсем такого же цвета, как ваши, — вдруг говорит она. — Его — это господина Бокрусса, в смысле. Белая коса сама просится в ладони, по запястью скользит, змея-альбинос черную пасть ленты скалит на кончике хвоста. Дэсма хмурится и не очень понимает, что должен ответить на такое заявление, но чувствует себя обязанным постоянно напоминать о своем присутствии. — Это хорошо или плохо? — Говорю же, прекрасно! — Судя по всему, вас нетрудно впечатлить… — А это хорошо или… Ой, что случилось, он сбежал! До их укрытия, которое представляет из себя скамью под сенью зелени, доносится стук дверцы. Эйгар морщит лоб, влезает на козлы, и экипаж плавно трогается с места под фырканье заждавшейся лошади. Поле зрения секут танцующие в воздухе лепестки отцветшего фруктового сада. — Хочется верить, что он и правда везет его домой. — Все то немногое, что я знаю о детях Бокруссов, не позволяет в нем сомневаться. «У меня сведения скорее обратные», — думает Дэсма, но выводы оставляет при себе. Незачем зря ворошить осиное гнездо, а главным образом — упускать повода свести тему на нужную ему. — А с Лаоном вы давно знакомы, да? — Мы друзья детства. — Как так вышло? Что у вас общего? — Ну, вообще, например, отец. — Поня… Погодите, что? — Мне тоже было трудно поверить, — кивает Селин, заправляя пряди своенравные вновь — и вновь роняя их на мягкие щеки. — История довольно запутанная… — Верно, я понял. — Дэсма щелкает пальцами, чем вызывает у нее смешок. — Скандальный и недолгий брак Торна Биатисса и Киран Гирас, как раз чуть меньше двадцати лет назад, конечно! И после развода Торн удочерил Лаона. — Усыновил, — поправляет Селин. — Да, мы с Лаоном не связаны кровью. Когда я узнала об этом, о своем отце… Мне хотелось понять, что он за человек. Самой, лично. Но мама вроде как не жалует его… А ему нет до нас никакого дела, он будто и не помнит, что я — его настоящая дочь. — Можете не рассказывать. — Советник — призванный дипломат — весьма бедовый, — спугнут изменчивой атмосферой и не столько откровенностью, на какую рассчитывал, сколько интимностью беседы. — Я не хотел поднимать тяжелые для вас темы. — Я совсем не против, даже наоборот — мне не с кем обсудить такое. — А как же сам Лаон? — Он не знает. — Селин, чуть нервничая, но о словах своих явно не жалея, крутит кудри на палец. «Очень вряд ли», — отмечает про себя Дэсма, сомневаясь разве что в догадливости Селин. При этом он силится представить, как это — ее волосы в его руках. Как они по ладони щекочут и как — как он сам заправлял бы их за уши. Самым кончиком большого пальца, мягко ведя по скуле. Он бросает быстрый взгляд на свои ногти. — И не должен знать, хорошо? — Как пожелаете, — разводит Дэсма руками, ногу с одной на другую перекидывает, суетится невольно, привыкший к многозадачности другого рода — той, что задействует только разум, и теперь пытается занять себя чем-то другим. — Но я могу узнать, почему? — Он, знаете, любит надумывать. Даже я не могу предсказать, как он выкрутит для себя новые сведения, но одно скажу точно: он всегда делает это не в свою пользу. Ему… ему хватает забот, наверное, так правильнее. — А сегодня их еще и прибавилось. Дважды. — Про второй раз я могу лишь догадываться… Так и знала, что-то произошло, когда Лаон пошел за чаем! Вы ведь расскажете мне, правда? Да? — А я думал, что и вам забот хватает, — отшучивается Дэсма. Ветер качает полы их одежд, лунным блеском льется по шелкам. Отцветшие ветви над скамьей отыгрывают любопытных слушателей, то и дело тревожно шепчутся. Во рту быстро сохнет, что хочется списать на желание курить. Однако рвать диалог — обмануть ожидания голубых глаз в нескольких эсах от его лица — на самом интересном месте, когда он выдумал такую изысканную метафору для концовки, — преступление большее, чем оскорбление святыни сигаретным дымом. Дэсма облизывает губы, кашляет поминутно, льдистой радужкой ловит звездные отблески, вертя головой, — несмотря на то, что про голод по никотину забывает довольно быстро. Пожалуй, он держался бы сигарет, если б знал, что бывают зависимости пострашней. Что-то о наивности, которая остается в детстве и все реже мелькает в зеркале, о простоте, которая губила многие жизни и королевства обращала империями, о простодушии — ни клети клети на сердце, ни маски на лице, о которые привык спотыкаться взгляд. Дэсма в недоумении, очарован и, разумеется, сражен возмутительной красотой. Селин — вся внимание; Дэсма небрежно вещает о своем шпионаже. Она — его антитеза: внешне и внутренне, однако нечто ключевое их крепко роднит. Пазлы разных цветов и формы, одной стороной идеально смыкающие концы. Дэсме еще предстоит разобраться, в чем дело, но с ней он… не злится, и сейчас достаточно даже этого. — Ноден, — решительно заключает Селин после его рассказа. Она уже успела как следует навозмущаться ситуацией, пока рассказчик смеялся одними глазами. — Вы ведь с ним на короткой ноге, верно? Обратитесь к нему. «Глупость», — машинально выдает рассудок Дэсмы, а сам он старательно выбирает фразы: — Я не думаю, что имею право у него что-то просить. Я так же бессилен, как и вы, у меня нет доказательств — только сломанная психика жертвы. Да и у Фальмира она едва ли сохранилась в лучшем состоянии. — Пожалуйста. Селин берет его руки в свои. Трепетно, ласково, так, будто вопрос чужого личного пространства решается лишь подходом. И — дивное совпадение — в случае Дэсмы это кажется правдой: вечерней прохлады он больше не чувствует. Тыльную сторону его правой ладони щекочет ее шрам. — Я волнуюсь за Лаона. Секунду назад Дэсма искал слова для однозначного отказа, будучи уверенным в неприкосновенности своей гордости. Сейчас же он готов положить драгоценную честь на алтарь чужой дружбы — разительная метаморфоза, как заключит он позже. Еще через миг наваждение спадает разрядом вдоль позвонков. — Сделаете это ради меня? И лепесток мягко падает ей на голову.